Размышляя о «Временах года», я «пропустил», несколько десятилетий – сразу обратился к той поре, когда автор создавал поэму. Так можно поступить в пустом кинозале – попросить механика показать нужную часть фильма. Но жизнь непохожа на киноленту: тут люди по-настоящему старятся, плачут, терзаются от любви, надеются и хоронят надежды, а в конце концов хоронят их самих.
Почему, открывая «Времена года», все чаще вижу перед собой одинокого странника? Ведь в поэме Донелайтиса этого образа нет. Конечно, там немало печали: герои трудно добывают себе кусок хлеба; вспоминают близких, которых унесла чума; страдают, видя на родной земле завоевателей. Но одиноки ли они?
Мы, чьи лица в морщинах и спины сгорблены горем…
Это «мы» – в каждой строчке; даже если оно не названо, то подразумевается. Откуда же тогда образ одинокого путника? И – кто он?
Отвечу без колебаний: автор, Кристионас Донелайтис. Он уже написал свою поэму. Постарел. Его тропа резко повернула вниз.
О последних годах жизни поэта есть неожиданные свидетельства. Приведу их сейчас. Но сначала скажу о том, что в Тольминкемисском приходе, как и во всех других церковных приходах, существовал архив. Предполагалось: он будет храниться долго, может быть, вечно. Нет, и эти документы не уцелели – видимо, пропали во время второй мировой войны. Но в конце девятнадцатого века тольминкемисский архив решил просмотреть профессор из Лейпцига Франц Тецнер. Он приезжал в Восточную Пруссию отдыхать, однако скучал без занятий. Неожиданно Тецнер обнаружил поистине бесценные материалы, написанные рукой автора «Времен года». Исследователь опубликовал свои находки в немецких изданиях. Так они дошли и к нам.
Так дошел, появился перед нами через двести лет этот одинокий измученный человек.
Какие чувства продиктовали Донелайтису его записки для будущего преемника по приходу? Почему он вдруг не сдержался и сделал резкие комментарии на полях некоторых служебных бумаг? А как возникли его записи в книгах метрик? Не те, что фиксируют крещение детей, – те, что вдруг спустя время примостились рядом?
Последние годы его жизни полны неразрешимых вопросов. Конечно, Донелайтис всегда напряженно искал истину. Но теперь истина, похоже, пугала его. Он вдруг как-то сразу почувствовал себя стариком; почувствовал приближение собственной смерти. Нет, страха перед смертью по-прежнему не было – было другое, не менее тягостное чувство.
Удивительно ли, что все чаще Донелайтис брал теперь в руки именно книги метрик? Он ведь решил подвести итоги жизни – хотя бы для себя. А здесь уже были итоговые записи – простые и четкие. Такие, например: «Мальчиков: 72, девочек 65, всего 137», «56 мальчиков + 54 девочки = 110».
Какими стали эти дети, которые дороги ему как собственные? Донелайтис перелистывал книгу метрик. Он листал и свою жизнь.
Он вспоминает взрослых – бывших детей. И рядом со старыми записями делает добавления, внесенные временем. Старый пастор раздражен. Мир, который он так старался сделать лучше, кажется ему скопищем всевозможных пороков.
Он возмущается одной из прихожанок, которая изменяла мужу, когда тот воевал.
Клеймит беззаботного отца семейства: воспитал детей в духовном невежестве, и не случайно только в восемнадцать – двадцать лет они наконец-то были крещены.
Обрушивается на вдову, ударившуюся в распутство.
Язвительно добавляет к записи о крещении мальчика: жив и весьма любит выпить.
Кипит гневом: на обратном пути из церкви крестные нечаянно задавили младенца и привезли домой уже мертвым.
Недоумевает: почитание бога настолько ослабло, что даже проповедники бесстыдно играют в карты и наживаются на этом.
Я привел лишь некоторые записи, причем, не повторяя лексику Донелайтиса, который, как всегда, назвал все употребляемыми в народе словами. Поразительна настойчивость, с какой он множит примеры человеческой безнравственности. Кого и в чем хотел убедить? Неужели самого себя? Я говорю сейчас не о поэте-бунтаре – о пасторе, когда-то искренне служившем церкви. Кажется, Донелайтис вот-вот скажет, что в мире ничего не изменилось за три десятилетия, и его служба в Тольминкемисе прошла напрасно. Кажется, вот-вот признается в бессилии религии.
Куда же делись его доброта, терпение? Похоже, Донелайтис порой сам задает себе этот вопрос. Разразившись гневной тирадой в адрес автора документа, связанного все с той же тяжбой из-за общинных земель, он вдруг остынет, вспомнит о своем сане священника, обратится к богу: «Я прошу тебя не делать этих бедных людей несчастными… Не делать несчастными, а просветить и направить, если можно».
Тот же отчаявшийся голос – и в книгах метрик. Опять просьба к богу: «…сжалься над всеми бедными, зачатыми в грехе и рожденными нынче… Сохрани их в своей милости».
Кроме этой мольбы, ему уже ничего не остается, он больше уже ничего не может сделать для своих прихожан, для своих любимых, заблудших детей.
Жизнь вокруг справляла свои повседневные хлопоты, но Донелайтис словно сказал себе: все кончено. Между ним и миром вырастала полоса отчуждения. Он шел по этой полосе и ждал смерти. Не сомневался: ждать придется недолго.
В том же блокноте, куда выписывал строки Донейлайтиса, я конспектировал фрагменты книги «Русские писатели о пруссачестве» (1943).
Как-то я прочитал страницы блокнота подряд и легко обнаружил связь между стихами поэта и высказываниями русских классиков. Ломоносов и Пушкин, Гоголь и Достоевский, скорее всего, не подозревавшие о Донелайтисе, по-своему объяснили его трагедию, точно указали на врага поэта.
Естественно было задуматься: а понимал ли он сам, с кем боролся всю жизнь? Понимал ли, что фамилию Руйгис ему нужно писать во множественном числе и с маленькой буквы?
Во «Временах года» он смело обличал богачей. Он защищал национальное достоинство своего народа. Он умолкал, когда надо было сказать всего одно слово: государство. Можно привычно посетовать на историческую ограниченность поэта, но вот три строки, извлеченные из архива:
Счастлив приход, где нет королевских дорог;
Счастливее тот, где нет королевских поместий;
Но самый счастливый тот, где нет никаких господ.
Высказываются сомнения, принадлежат ли эти строки Донелайтису. Однако они не случайно переписаны его рукой, для нас сейчас важно, прежде всего, это.
Какая уж тут «ограниченность»! Тут афористично сказано о том, чему посвящены солидные труды историков. А среди невольно вырвавшихся реплик поэта есть более резкие, прямые. Вот, например, язвительные слова, адресованные королю и его двору: «Ему принадлежит все, что он желает иметь, неважно, справедливо это или нет. Везде слышно: «За короля!», «Трепещите по всей округе, вы, мелкие людишки». Оказывается, Донелайтис хорошо различал и связь между отдельными колесиками зловещей государственной машины. Чего стоит такое его восклицание: «Ах, прусский король! Чем бы ты был, не имея амтмана Руйгиса для защиты королевских прав. Кто знает, как велико его влияние на твои успехи».
Много ли могут сказать о человеке его невольные обмолвки? В 1779 году Донелайтис собирается сделать привычный для себя комментарий к одной записи о крещении. Он пишет: «Отцом ребенка был какой-то…» Он оборвет себя, добавит по-латыни: «Молчи! Наши времена приказывают молчать». Это так похоже на трудно выработанное правило – на появившуюся привычку подавлять свою душу.
Здесь открывается для нас подлинная трагедия поэта. Можно много вынести, если не сознаешь своих несчастий. Легко бороться со злом, когда есть надежда. К концу жизни надежды в его сердце не было. И, конечно же, Донелайтис, глубоко задумывавшийся о сути мироздания, с годами все точнее понимал суть того государства, где ему суждено было родиться и жить.
Дух Кенигсберга… Некоторые считали, что он в экономии, кажется, охватившей в Пруссии всех. (Болотов, например, заметил в городе сравнительно мало карет и богатых экипажей – из экономии даже важные господа часто ходили пешком. Тон здесь задавали прусские короли! Особенно прославился Фридрих-Вильгельм I – он правил как раз в те годы, когда Кристионас жил в Кенигсберге. Этот король, в отличие от своего предшественника, потратившего на коронацию шесть миллионов талеров, умудрился обойтись 2547 талерами и девятью пфеннигами.)
Иные – со всем основанием – связывали «прусский дух» с милитаризацией общества. Не зря тот же Фридрих-Вильгельм I, которого прозвали королемсержантом, не жалел денег на войну (историки часто упоминают анекдотический факт: из разных стран, подчас за огромную плату, вербовщики заманивали в Пруссию солдат-великанов). Не зря следующий король – Фридрих II – почти вдвое увеличил территорию своего государства.
И конечно, очень важным было другое. Создание государственной машины, которая лишала человека возможности выбора, необходимости принимать решения. Все в Пруссии было четко регламентировано. Во «Временах года» Донелайтис приводит некоторые королевские указы, напоминающие инструкции на любой случай жизни. Как и когда крестьянам топить печь; где нельзя курить; в какое время года и в каком количестве варить пиво; где сушить немолоченый хлеб и корм… Одна из трагикомических ситуаций поэмы связана с тем, что каждому крестьянину ежегодно предписывалось сдавать властям по 12 воробьиных голов и определенное количество вороньих ног… (Я говорю не о целесообразности тех или иных мер – об исключении личности как таковой из государственного устройства.)
Можно понять, почему Донелайтис приказывал себе молчать. Машина не услышит человеческий голос, напротив – она рассчитана на любое подавление протеста.
Все тот же король его молодости Фридрих-Вильгельм I очень любил девиз «Не рассуждать!». Для поэта «не рассуждать» и означает «не писать»; но не писать – значит не существовать.
Всегда молчалива могила.
Я все же хочу привести сейчас некоторые высказывания русских писателей. Их совесть чутко реагировала на всякое ущемление личности. Может быть, здесь самый точный комментарий – нет, не к стихам Донелайтиса – к истории его жизни и смерти.
Сколько грустной иронии заключено в одной из дневниковых записей Герцена: «Капральской палкой и мещанским понятием об экономии в Пруссии… вселяется гуманизм».
А в «Былом и думах» Герцен проницательно рассмотрел все уголки современного Донелайтису общества:
«Судьбы Германии жалки и пошлы в XVIII веке (…) Безнравственность (…) доходила до высшего предела, ни малейшей тени человеческого достоинства. Крепости набиты арестантами, гонения за религию, гонения за стихи, гонения за дерзкое слово о министре, – все это тихо, без шума, – и народ ничего… В Германии нет ни одного луча света, там один либерал Фридрих II, самодержец Пруссии».
И как же прозорлив был русский публицист Н. Михайловский:
«Европа еще наглядится на кровь, наслышится стонов и пушечной пальбы (…) Что-то будет? Верно, то, что на несколько десятков лет «прусская цивилизация» окрасит собою мир.
Однако, в конце концов, падение этой цивилизации есть вопрос времени (…) Быть может, эту задачу исполнит коалиция европейских государств».
Одиночество обступало его все плотнее, круг сужался, выхода не было.
Все же одиночество хочется с кем-то разделить. И тогда он пишет своему преемнику, которого никогда не увидит: рассказывает историю борьбы с поместьем и – попутно – некоторые факты своей биографии, дает нравоучительные советы.
В каждой строчке, однако, стонет его душа.
Донелайтис воспринимает неизвестного преемника как близкого человека. Предупреждает: может быть, и ему придется просить бога, чтобы тот вызволил его из Тольминкемиса. «Помяни мое слово и загляни на мою могилу».
Путь одинокого странника кончался. «Когда я все это писал, мне шел шестьдесят пятый год, ум притупился, но мыслить еще мог хорошо».
Последняя запись Донелайтиса в книге крещений сделана дрожащей рукой.