Ощущал себя почти демиургом, почти творцом мира, который как бы создал дважды. Впервые, когда крестил в своем приходе детей, учил их уму-разуму в церкви. Второй раз этот мир он пересоздал в поэме.
И вот те конкретные люди давным-давно ушли, умерли. Художественный мир Донелайтиса остался.
Остались пейзажи. Недавно поздней осенью убедился, как точна его зарисовка:
Вот уж солнышко вновь, удаляясь от нас неуклонно,
Наши края покидает, спешит склониться к закату.
День ото дня лучи все больше солнышко прячет,
Наземь день ото дня длиннее тени ложатся.
Остались не похожие друг на друга судьбы, лица… Сколько их в поэме! Вот хотя бы одна человеческая исповедь. Выслушаем ее:
«Эх, когда я был молод (прошли золотые денечки!), Эх, когда я был молод, хвалили меня и ласкали Все, начиная от бар и кончая прислугой пастушьей. И мальчуган голопузый и даже грудной ребятенок Причкуса в голос один прославляли, честное слово. Ну, а когда поседел, надо мной насмехается всякий. (…) Часто, садясь на свою облысевшую тощую клячу. И на загривке ее седину замечая, со вздохом Вижу также свою, соседи, горькую старость. Осенью поздней, когда по грязи на барщину еду И через силу бредет по дорогам усталая кляча, Так мне жалко ее, что порой обильные слезы Льются ручьем по лицу, особливо ж как барин обидит. Так я жалею свою постаревшую тощую клячу, – Шутка ль, тринадцатый год мы в поездках с нею проводим, Честно на барщину тащит меня в седле эта кляча, А надо мной, стариком облысевшим, господи боже, Сжалиться никому на ум досель не приходит».
Этот правдивый, лишенный какой-либо ретуши портрет странен, необычен на фоне царивших в те годы литературных канонов. Если говорить о творческом методе Донелайтиса, то он обогнал свое время на многие десятилетия. Писал не условные картинки, не схемы, расцвеченные идеями. Писал живых людей. Может быть, именно потому, что обращался тоже к живым людям и хотел, чтобы его поняли. А еще потому, что в чем-то ощущал себя творцом мира и смело, безошибочно находил нужные слова, вовсе не думая о «художественных приемах», которые диктовала эпоха.
Любопытный факт приводит Л. Гинейтис: одновременно со своей поэмой Донелайтис создавал и стихи на немецком. Они были предназначены для другого читателя, другого уха. И… написаны вполне традиционно.