Я ехал к поэту Степану Семеновичу Торбокову, знатоку шорской старины. А он умер.
Узнал об этом уже в дороге, в автобусе, когда, подъезжая к деревне, где жил Торбоков, стал спрашивать, как найти его дом. Подумал тогда: снова опоздал. И еще подумал, что опять придется идти по следам чужой жизни.
Хотел приехать к Торбокову еще весной. Уже собрался, прочитал несколько трудов ученых о Горной Шории, разыскал в библиотеке сборники стихов Степана Семеновича. Но однажды услышал телефонный звонок среди ночи, испуганный голос соседки родителей. Внезапно умер отец. Не дожив до шестидесяти лет. Почти никогда и ничем не болея.
Я поехал в Горную Шорию, когда лето уже кончилось. Днем еще пригревало солнце. Но уже пришла та особая холодноватая и спокойная ясность, что присуща только ранней осени, без дождей и слякоти: в это время с особой четкостью видишь и свою и чужую судьбу.
В конторе отделения совхоза было в меру шумно. Мужики курили и разговаривали, а управляющий все торопил идти к медпункту: там делали флюорографию на приехавшей из города специально оборудованной машине.
В селе уже открылся магазин. Оттуда, как, наверное, во всякое утро, несли одно и то же: хлеб, сахар, спички, другие нехитрые товары. Хлопали двери школы. Построенная несколько лет назад из красного кирпича, она стояла на пригорке, как раньше возвышались надо всем окрест церкви.
Так жило село Тайлеп спустя полтора месяца после смерти Степана Торбокова, одного из талантливых шорских поэтов.
Нельзя сказать, что эта смерть оказалась незаметной для людей. Проводить Степана Семеновича пришли все деревенские, побросав свои спешные (в июле) дела. Оградку и гроб мастерили ученики Торбокова. На кладбище директор школы долго читал его стихи. И никто не ушел: стихи были созвучны и старому кладбищу, и природе, и, конечно, душе человека, который их писал. Его хорошо знали тут все: Степан Семенович выучил не одно поколение тайлепинцев.
Но, конечно, эта смерть ничего не изменила вокруг. Как и любая смерть. Жизнь шла дальше своей непредугаданной дорогой. Кто-кто, а сам Торбоков понял бы это. Я читал потом дневник, который он вел около четверти века. В дневнике отразилась жизнь, какой ее ощущал Степан Семенович.
Сын Торбокова – счастливо застал его в отцовском доме – никак не мог уяснить, что меня привлекло в дневнике и для чего я выписываю из старой тетрадки все эти однообразные строчки; ведь там гораздо больше чувствуется синоптик и географ, чем писатель. Мне было понятно это недоумение; Валерий Степанович, приехавший в гости к матери, работал в органах прокуратуры – у него был аналитический ум, чуткий, как я потом убедился, и к поэзии, но уже как бы «промытой», очищенной от руды жизни. А я ощущал в похожести строчек естественную повторяемость дней. Повторяемость, которая не наскучит и не надоест. Как не могут наскучить смена времен года, рождение и смерть листьев, снега, дождей. Старый учитель жил в этом потоке, слился с ним. Поэтому ему так важно было отметить и то, что «днем дождь промочил высохшее сено», и то, что «вылетел рой» пчел. А рядом с записью «проливной дождь, гром, сверкала молния» появилась другая: «Скончался Семен Алексеевич…» (Кем приходился Торбокову этот Семен Алексеевич, я так и не узнал.)
Был теплый полдень. По дому неслышно сновала сухонькая энергичная старушка – жена Торбокова, Анастасия Алексеевна. Ей исполнилось тогда семьдесят пять лет.
Она по привычке легко и просто управлялась по хозяйству. Однако движения ее давно стали экономными. И экономными были слова. Она пожалела, что я не застал Степана Семеновича, точно он не умер, а всего лишь уехал – к родственникам или в командировку.
Анастасия Алексеевна завела блины. В это время Валерий Степанович стал рассказывать об отце. Он тоже был уже не так молод – в толстом вязаном свитере, в темных очках, коренастый, начинающий полнеть. Типичный горожанин и, может быть, типичный следователь, какими их показывают в кино.
…Степан Торбоков родился в семье, где детей по шорским понятиям было немного – всего пятеро. Его дед был охотником, отец тоже. Кстати, Степан и появился на свет в охотничьем шалаше. Про деда в округе рассказывали легенды; например, говорили, что он на лыжах догоняет черно-бурую лисицу. Отец же и умер в тайге: в семьдесят семь лет отправился на охоту, попал в ураган, замерз, не дойдя до дома.
Матери Степан лишился гораздо раньше, чем отца, – в девятнадцать лет. Он помогал отцу растить меньших братьев и сестер. Женился, когда было под тридцать. Вышло все необычно: поехал на праздники в Мыски, там и увидел свою Анастасию. Это была в прямом смысле слова любовь с первого взгляда. Степан увез Настю в Осинники – украл, как говорили тогда. Он угадал свое и ее чувство. Они прожили вместе пятьдесят два года.
Сейчас время от времени я смотрел на Анастасию Алексеевну. Лицо ее было сжато морщинами. Но глаза жили по-прежнему молодо. Оказалось, именно она посоветовала Степану Семеновичу пойти учиться. Он окончил курсы ликвидации неграмотности, учительские курсы, потом – уже в сорок третьем году, заочно – Томский университет.
Она тоже училась. Директор Тайлепской школы однажды привел в пятый класс свою двадцатидвухлетнюю жену. Правда, Анастасия Алексеевна была не единственной взрослой ученицей в этой детской школе.
Она окончила семилетку и решила, что образования ей хватит. Напомню: все это происходило в конце двадцатых.
…Неожиданно пришел еще один гость. Представился: «Терентий Сергеевич, сосед».
Он работал в совхозе связистом, до того, немало лет, трактористом. Конечно, хорошо помнил Торбокова. Но, вспоминая, стал говорить о… сказках.
Выходило, что сказок Степан Семенович знал сотни две. Был он кайчи, то есть сказителем. Даже уходя на охоту, брал с собой комус. «Кругом-то шорские села, Торбокова везде знали и всегда упрашивали спеть».
Зашла речь о сказках, преданиях. О шаманах, когда-то умилостивлявших духов – хозяев рек, гор, тайги; в жертву тогда зачастую приносили лошадей. О древнем культе медведя – он сохранился в шорских сказаниях. О том, как когда-то хоронили людей – на дереве, завернув в бересту. Считали, что так человек быстрее попадет в «верхний» мир.
А кайчи были хранителями прошлого – живыми архивами. Эти архивы передавали не из рук в руки – из уст в уста.
Потом сын Торбокова вернулся к прошлому их семьи, разглядел там почти забытое.
– Отец не мог без аудитории. Только, наверное, никогда бы в этом не признался. Скучал, когда его долго не приглашали выступать. Иногда, проснувшись, я видел: он сидит с комусом в руках и тихо-тихо поет.
Валерий Степанович вздохнул. А я подумал, что Торбоков в этом смысле был не одинок – многим людям не дает покоя неутоленный талант.
Вспоминаю один день давнего лета, а потому совсем коротко скажу о том, что поразило меня в стихах Степана Торбокова.
Всегда считал, что нет литературы без трагического начала, как нет без него жизни. Но в поэзии Степана Семеновича трагическое отсутствовало. Почти. Он ведь в основном писал о природе, а природа гармонична и вечна.
В сущности, Торбоков долго вел одновременно два дневника – один прозаический, другой – стихотворный. И там, и там главным действующим лицом была природа.
Вот его стихотворение о летнем ливне: автору кажется, что кто-то… доит небо; капли дождя «гулко, радостно» падают на землю, точно в «большой подойник». Впрочем, нет, это не вода – «с неба пролит мед»; именно так пахнет мокрое сено…
Был ли он счастлив? Считал ли свою судьбу удавшейся?
Если говорить о литературной биографии Торбокова, вряд ли она покажется счастливой даже самому убежденному оптимисту: при жизни Степана Семеновича вышло три тоненькие его книжки…
Но все дело в том, как смотреть на эту жизнь. Торбоков считал себя поэтом, уважал работу литератора. Только свое главное призвание он все же видел в другом. По этому главному призванию он и стал учителем, одним из первых шорских интеллигентов.
Он организовывал кооперацию, заведовал народным домом, открыл для своих земляков кино. Долгие годы Торбоков был едва ли не самым грамотным человеком в селе. К нему приходили за советом, помощью. И он хлопотал о пенсиях, составлял прошения, в огромном количестве писал письма чужим родственникам. Разумеется, сердился, когда кто-то хотел «отблагодарить» его. Напротив, сам помогал деньгами многим и многим.
Не случайно, по-моему, свою первую книжку Торбоков выпустил уже выйдя на пенсию. Поставил точку в одном деле и начал другое.
Да, важнее собственной судьбы была для него судьба родной культуры. И с этим связаны трагические (последние) страницы жизни Торбокова.
Степан Семенович не мог не замечать: с каждым годом в шорской культуре все больше невосполнимых потерь… Культура теряет своих носителей. Повторю: многие шорцы стали забывать свой язык… Увы, то же происходило и с другими, так называемыми малыми народами Сибири – прежде всего с теми, что не имеют автономных образований. Конечно, подвижникам национальных культур порой удавалось сделать многое, порой (как было, например, с юкагирами) удавалось спасти культуру, находящуюся уже у пропасти исчезновения. И все же справедливо слово, которым многие ученые, писатели характеризуют состояние культур, языков малых народов: катастрофическое…
Среди разных причин тому есть и такая – «“теория” ускоренного сближения (и слияния!) наций, форсированный переход с языков других народов СССР на русский язык – язык межнационального общения. И хотя ни в каких официальных документах эта “теория” прямо не утверждалась, свою роковую роль она сыграла». Нивхский писатель Владимир Санги, которого я цитирую, попытался проследить, как и какими методами «теория» внедрялась в жизнь. Говоря о национальных языках северян, он свидетельствует: «…к этим языкам подходили как к кулачеству, которое надо ликвидировать. И дело порой доходило до настоящего вандализма. Как-то сразу были забыты и дружба народов, и принципы интернационализма…» («Вопросы литературы», 1989, № 3, с. 8, 11–12).
Поправить содеянное оказалось трудно. В одной из своих статей известный филолог Вяч. Вс. Иванов напомнил: в 1980-м (символично: это был год смерти Торбокова. – Е.Ц.) было принято справедливое решение о языках народов Сибири; было признано необходимым восстановить обучение и «оживить» двадцать с лишним языков… То решение осталось фактически невыполненным, замечает Вяч. Вс. Иванов и пишет о трагических последствиях этого:
«Что касается мировой культуры, я убежден, что для нее каждый язык – это неоценимое сокровище. Мы с каждым языком теряем какой-то способ воспринимать мир, поэтому то, что у человечества остается меньше языков, безусловный минус. Это, в сущности, даже хуже, чем уничтожение окружающей среды. Мы как бы уничтожаем интеллектуальную среду, в которой было возможно многообразие культур человечества» («Дружба народов», 1988, № 6, с. 261).
…Ну а какой вывод сделал, думая о том же, Степан Семенович? Он знал цену своему творчеству, помнил лица земляков во время чтения его стихов, но он понял: оставшиеся до смерти годы надо употребить не на писание собственных стихотворений, надо как можно полнее записать народный эпос шорцев. Конечно, это уже делали ученые (та же Н. Дыренкова), однако многого, многого они не успели.
Память его обострилась; вспомнились песни, сказания, слышанные еще в детстве. Иногда он шел к старикам – уточнить, дополнить. Миновали недели и месяцы. Временами он был даже счастлив. Цель не казалась дальней, а главное, была чиста.
Наконец Торбоков поставил точку. Он подготовил тогда несколько разных рукописей. Некоторые отдал переводчикам, ученым (одну тетрадь подарил Э.Ф. Чиспиякову), но больше всего текстов отправил в Москву, в Государственный Литературный музей.
Оттуда, однако, ответа не было. Неужели его работа пропала? Он стал сам встречать почтальона. Уговаривал себя, что ответ должен прийти не скоро. Но ответа не было вообще. Почтальон виновато прятал глаза, пусть и не знал, какого известия ждет старый учитель.
В сущности, все эти последние месяцы, годы Степан Семенович жил ожиданием. Ожидание наполняет часы и дни смыслом, пронизывает их внятной тебе одному надеждой. Но, будучи напрасным, ожидание губит человека, изнуряет его душу.
Степан Семенович стал сдавать. Вечером, с устатку, он плескал в стакан спиртного, хотя раньше никогда не выпивал: хотел расслабиться, забыть про ожидание. Он написал запрос о судьбе своей рукописи. Теперь ответ пришел быстро. Потом я переписал то письмо в блокнот:
«№ 162… 27 марта 1978 года. Сборник «Шорское народное творчество» в фондах Литературного музея обнаружить не удалось. Он не числится в инвентарной книге сектора фольклора».
Надежда ушла, не оставив иллюзий. Все же Торбоков послал в Литературный музей вторую бандероль. Как видно из дневника, уже вскоре он отправил в Москву два эпических сказания.
Человек нашел в себе силы начать все сначала. Но сил было мало.
Смерть явилась в середине того знойного, душного лета в восьмидесятом. Все, кроме него, ушли на покос. Степан Семенович работал с пчелами – никому и никогда не доверял этого. Видимо, он упал, когда почувствовал боль в сердце. Пчелы не узнали хозяина, стали кусать.
Он лежал, повернув голову к небу. Как считали в Шории раньше, в небо уходит человеческая душа.