Любопытство владеет многими. И все-таки признаваться в этом стыдно.

В Мирном я был в гостях в семье Осипа Филиппова – якутского поэта, работающего на добыче алмазной руды. Кончалась северная осень – резко, внезапно. Так иногда кончается жизнь. Мы стояли у окна – смотрели, как под порывами ветра спокойно умирали листья. Потом сидели в теплой, ладно устроенной кухне, ели дикую утку, убитую на днях хозяином. Мы говорили о многом, легко подчиняясь крутым поворотам разговора, похожим на трудно угадываемые повороты северных рек.

Случайно ли вспомнили Паустовского, знаменитую «Золотую розу»? Наверное, нет. Ведь для литератора одинаково радостны жизнь и слово, как, впрочем, и одинаково мучительны.

Паустовский писал, что книги рождаются из незаметных «пылинок» жизни – внезапной встречи, жеста, невзначай, как толчок, возникшей мысли.

– Это так, – сказал Осип Филиппов. – Я никогда не пишу стихов специально. Просто стараюсь занести в блокнот несколько штрихов ушедшего дня. Потом – не скоро – перечитываю записи и часто нахожу стихи.

Он раскрыл шкаф. Там лежали десятки блокнотов. Ими были отмерены годы человеческой жизни.

Писатель Исаак Бабель мечтал посмотреть, что находится в сумочке парижанки, сидящей в кафе. Мне же остро захотелось прочитать блокноты Филиппова. Предчувствовал, что в них живет подлинная поэзия, выросшая и вырвавшаяся из ежедневного «хлама» бытия. Осип коротко сказал: «Пожалуйста». Я взял наугад несколько его блокнотов последних лет.

Той же ночью в мирнинской гостинице якутский поэт и критик Василий Тарасович Сивцев с торжественной неторопливостью, страницу за страницей, переводил мне записи Осипа Филиппова.

…Известно, у каждого есть как бы две жизни: одна – явная всем, другая – скрытая. Это жизнь души.

Первая жизнь Осипа Филиппова была как на ладони. Ее знали в Мирном многие, о ней писали журналисты. С юности Филиппов почувствовал какое-то неясное беспокойство – тоску по другим местам и самому себе в иной жизни. Он менял города и поселки, менял профессии, как меняют книги в библиотеке, – хотел «вычитать» что-то в себе. Наконец осел в Мирном. Наверное, в четко прочерченных городских проспектах была линия и его судьбы. По этим улицам Филиппов четыре раза нес из роддома своих детей. По тем же улицам одного из них – сына – они с женой унесли на молодое мирнинское клабище.

В блокнотах об этом упоминалось мельком или вообще не упоминалось.

Филиппов сказал, что записывает «штрихи дня», однако, прослушав много записей, я увидел: его явно не интересовало внешнее движение жизни. Словами Осип обозначал те ускользающие состояния души, когда ты чувствуешь особую слитность с миром, проникаешь в его суть – не только в тайну рождения или смерти, но, например, в тайну перелета птиц.

Многие записи Филиппов сделал на работе. «Вместо перекура», – сказал он шутя.

Утром я был в разрезе, где добывают кимберлит – алмазную руду. Это – ни на что не похожий котлован. Он был припорошен снегом. Я глядел на снег и пытался представить скрытое чрево земли: уже двадцать лет к нему стремился, им жил целый город. Вдоль и поперек котлован был усеян дорогами, по которым возили руду. Технология добычи кимберлита долгие годы оставалась такой: сначала бурят почву, потом подкладывают динамит, затем куски породы экскаваторами грузят на машины и отправляют на фабрику. Осип Филиппов перепробовал здесь многое: пять лет был помощником бурильщика – таскал по морозу тяжелые штанги, девять лет работал машинистом бурового станка, затем перешел на экскаватор.

Все мы одновременно идем по жизни, но каждый видит свое. Не хочу романтизировать Филиппова, хочу поделиться мелькнувшей догадкой: его взгляд на жизнь – это как бы взгляд из вечной мерзлоты.

В яме карьера теплее, чем на поверхности. Нет ветра. Даже зимой можно спокойно стоять – смотреть ввысь.

«В вышине, – записывал Осип, – стая облаков разбегается по небу, то рассыпаясь, то сливаясь друг с другом. Так пробегали стада оленей в тундре Чистая».

Оглянувшись, Филиппов переспрашивал себя: «Разве от снега вода? Снег сухой, холодный. Может, вода это солнце? Живая вода. Она оживляет мертвую землю, бежит по мерзлым оврагам. Словно артерия, полная кровью».

А чуть позже, в разгар весны, Филиппов раньше других заметит нарождающийся дождь, скажет уже по-другому: «Счастливая вода».

Иногда в блокнотах попадались и крупно очерченные линии человеческих жизней. Они походили на разгадку чьей-то судьбы, порой – судьбы трагической. Вот долго тревоживший меня портрет старой женщины из родной Осипу деревни:

«Почему каждой весной, ты смотришь на дорогу с запада? Почему столько лет не теряешь надежду? Ладонью смахиваешь слезы и идешь от ворот. Весь день ты в работе. В домашних делах теряешь даже свою тень. Ты уже потеряла все, кроме надежды дождаться сына. Он был слишком молод, чтобы умереть».

Подобно хозяину блокнотов, я легко находил в них стихи. Ведь поэзия – не только рифмы и ритмы, но прежде всего мироощущение. Было что-то в записях Филиппова и от якутских народных певцов, и от американца Уолта Уитмена – с его доверием к каждому встречному, с вселенским размахом образов.

Некоторые записи были сделаны уже не на работе, а дома – отдыхающим, задумавшимся человеком. Видно было, как его душа постепенно открывается поэзии. Вот-вот родятся стихи:

«Потолок, как лист бумаги. Я уперся в него тупым, непонимающим взором. Пробить бы, вылететь. Стихами улететь в объятия жизни. Разбудить дремлющих. Читать стихи в зале звездном, вселенском. Потолок похож на лист бумаги. Взгляд мой дрожит. Ищу я место, где бы поставить первую заглавную букву».

…Отнес блокноты рано утром. Осип собирался на работу, ни о чем меня не спросил. А я думал: прав Константин Паустовский – поэзия рождается на глубине жизни. Может, и потому она не нуждается в громких названиях. Одну из своих книг, самую первую, Филиппов окрестил просто – «Стихи».

1984–1986