Я читал одно из последних писем Самуила Яковлевича Маршака. Под письмом стояла дата: 14 мая 1964 года. А умер Маршак четвертого июля.

Письмо, отпечатанное на машинке и подписанное рукой тяжело больного человека, было адресовано якутскому поэту Семену Титовичу Руфову. Он тогда переводил сонеты Шекспира на свой родной язык и некоторые из переводов, опубликованные в газетах, послал Маршаку.

Старые писатели обязательны и вежливы. «Очень рад, что Вы познакомили Ваш талантливый народ с поэзией Шекспира», – писал Маршак. Еще он прислал Руфову книгу – одно из изданий «Сонетов».

Мы встретились с Руфовым вскоре после того, как он закончил перевод «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели. Работа эта вконец вымотала его, но оставила ощущение неповторимого счастья.

Руфов переводил «Витязя» пятнадцать лет. В это время у него рождались и вырастали дети, появлялась седина, но почти ежедневно он упрямо уходил к «Витязю».

Кто-то спрашивал с недоумением: зачем нужен его перевод? Ведь есть «Витязь в тигровой шкуре» на русском, и этот текст доступен любому образованному якуту. Он усмехался: взрослые люди, а похожи на только что родившихся оленят. Перевод нужен для совершенствования якутского языка, для национальной культуры, которая тем богаче, чем больше ценностей вбирает в себя. Наконец, это надо подросткам в дальних якутских селах: через книгу они впервые вглядываются в незнакомый мир.

Наверное, при этом Руфов вспоминал собственную юность. Он пробивался к знаниям, как золотоискатели Брет Гарта вожделенно пробивались к золоту.

Руфов родился в Верхневилюйском районе Якутии, его родители были неграмотные колхозники, сам Руфов после окончания семи классов тоже работал в колхозе.

Книга в его жизнь пришла в годы войны. И пришла неожиданным путем. В войну в селе работали, как никогда, много, зарабатывали, естественно, тоже немало. А тратить деньги было некуда. Вечерами играли в карты. Потому это был очень дефицитный товар. Совсем юный Семен Руфов стал рисовать карты. Он продавал их, краснея, не назначая цены – кто сколько даст. Вырученные деньги тут же отправлял в город Вилюйск другу – Афанасию Федорову, позднее известному якутскому поэту; тот ежедневно ходил в книжный магазин и делал покупки для предприимчивого сельского книголюба.

Представляю, сколько отбушевало карточных баталий на родине Семена Руфова. Видел у него книги, приобретенные на те фантасмагорично доставшиеся деньги. Книги были состарившиеся, как люди. Не раз испытанные верные товарищи.

Очень рано он прочитал Пушкина. Пушкин, непонятно почему, помогал жить. Было легко и ясно на душе, когда он повторял вслух строки «Евгения Онегина» и косил сено.

Я не буду рассказывать его биографию, писать о том, как после войны Руфов плыл на лодке в Якутск – поступать в культпросветшколу, как потом вернулся в родные места – был бухгалтером, рабочим, заочно учился в школе… Не буду писать о его семье, хотя жена Руфова – удивительный пример понимания человеком своего долга перед талантом и делом любимого: было время, она, учительница, усадила мужа дома – «пусть присмотрит за детьми, за коровой, а главное – пусть пишет стихи».

Скажу только о верности человека призванию. Это трудно – в течение многих лет помнить о главном, отсекая соблазны и радости сегодняшнего дня. Все эти годы он почти не выезжал в отпуск: боялся отвлечься от «Витязя». Уже окончив Литературный институт, Руфов отказался от нескольких достаточно солидных предложений. Работал корректором районной газеты. Газета выходила три дня в неделю. Остальные дни можно было отдавать своим стихам и переводам.

Конечно, он был покорен «Витязем». Покорен мелодикой и афористичностью стиха, строгой и мудрой этикой автора, его органичным интернационализмом, не мешающим человеку более всего на свете любить Родину.

В эти годы, медленно поднимаясь к «Витязю», Руфов многому научился. Он думал: «Как странно: якуты и грузины – совсем разные народы, а поэма Руставели похожа на олонхо – якутский эпос». Сходство – в мощном гиперболизме мышления. Сходство – в силе и бездонной, как небо, отваге героя. Понимание различий тоже помогало ближе подойти к Руставели. У якутов нет восточного орнаментализма, сравнений типа «озера – глаза», «розы – щеки», «хрусталь – зубы». Или другое. В «Витязе» люди не стесняются чувств – здесь плачут не одни женщины, но и мужчины. Якутская поэзия строже: переживания героев скрыты от постороннего взора.

Трудно было войти в ритм оригинала. Так же трудно первый раз войти в обжигающе холодную воду северных рек. Трудно было найти в якутском языке рифмы и размеры, соответствующие очень сложной художественной структуре «Витязя». Но еще труднее представить здание поэмы в целом. Он сравнивал все имеющиеся русские переводы «Витязя», беспрестанно вчитывался в подстрочник. Он анализировал чужие поиски, не замечая, что ведет свои.

В один из отпусков Руфов все же приехал в Тбилиси. Жил в маленькой гостинице среди вечно спешащих туристов. Дышал воздухом тех же мест, что и Шота Руставели, глядел на горы, ничуть не постаревшие через восемь веков. Вошли ли те горы, воздух в его перевод? Я не знаю якутского, но решаюсь ответить утвердительно.

Конечно, он учился и поэтической технике. Уходил от «Витязя», чтобы вернуться к нему другим. Он перевел не только все сто пятьдесят четыре шекспировских сонета – многие стихи Лермонтова, Маршака, Мусы Джалиля, современных поэтов Монголии, Киргизии, Башкирии. Продолжала расти, но уже обычным путем его библиотека. Росла известность Семена Руфова как одного из самых образованных и глубоких работников якутской культуры.

А в своих стихах он писал в те годы о Севере. Эти стихи естественны, точно человеческое дыхание. Не зря их любил переводить русский поэт Николай Глазков, который в литературе предпочитал безыскусную образность самой жизни.

Кого-то сравнение сердца с уткой смутит, но северянин-охотник скажет: правда!

Правда – буквальная – есть и в другом стихотворении Руфова – «Кочующий стол». Оно о том, как поэт три раза в день переставляет от окна к окну свой рабочий стол – догоняет солнце, без которого ему трудно, даже невозможно писать…

Как-то и я сел за стол Семена Титовича. Стол писателя всегда притягивает: предметы, напоминающие о дорогах и героях литератора, его рукописи, книги… Одна из книг неизвестно чем привлекла меня. Это был изданный на якутском языке сборник статей народного поэта Кюннюка Урастырова. Смущаясь, Руфов перевел мне дарственную надпись – слова, с которыми обратился к нему один из первопроходцев якутской литературы: «Ты вновь доказал богатство, беспредельную мощь родного языка. Восхищаюсь твоими переводами, преклоняюсь перед твоим талантом…»

Я вспомнил тогда о давнем письме Маршака. Разные бывают завещания. Иногда человек не подозревает, что прокладывает своим словом дорогу другой жизни. «От души желаю Вам успешно закончить работу над сонетами», – писал Руфову Самуил Маршак незадолго до смерти. А на другом конце страны эти слова были услышаны и поняты как программа.

…В сутолоке и беспощадной суете жизни многое, увы, не сбывается. Поэтому особенно радуешься, когда, пусть не сам, кто-то другой доходит до финиша. Однажды на почте мне подали пакет из Якутии. Там лежала книга. Я не сразу разобрал восточную вязь названия – «Витязь в тигровой шкуре».