Ночное небо над Аделаидой становится темным оловом и швыряет наземь азотистый дождь тяжелыми неровными волнами. Стоки переполняются моментально. По дельтам сточных канав по всему городу несутся слаломом горы подземного мусора, огибая трассы, а затем опорожняясь в море. Разбегаются пешеходы, откатывая вниз рукава и заправляя манжеты брюк в кислотостойкие резиновые сапоги.

Потопом лижет окна «Китайского ресторана „Счастливая звезда“», где мы сидим, все еще мокрые от пота и дождя, крутим «ленивую сюзанну» и бессистемно тычем в дим-сумы, наваливаем себе на тарелки говядины по-монгольски, курицы гунбао и «кошельков» со свининой и креветками.

Шкура так и не научился пользоваться палочками, поэтому жареный рис ест ложкой.

– Первым делом с утра поговорю с лейблом, – произносит он. – Чтоб наверняка такого больше не повторялось. Помню еще те дни, когда группы попросту приезжали, письменно ничего не фиксировалось, разбивали аппаратуру, швыряли бутылки шампанского в публику. А публика в ответ швыряла на сцену что угодно! Не концерт, а настоящий бунт – вот оно как было. А теперь только мизинец за черту высунешь – и тебя уже вышвыривают вон, как банду уголовников. Да, поговорю с лейблом первым делом завтра с утра.

– И что они могут? – спрашивает Зандер, макая фаршированный блинчик одним концом в тазик соевого соуса.

– Передоговорятся, если необходимо.

– У меня чувство, что так будет повсюду, – ворчит Тэмми.

– Прошу прощения, – говорит Аш, отталкивая назад стул. Берет что-то у Орианы из руки, затем пробирается сквозь тусклый лабиринт полупустых столиков и скрывается в туалете.

Клио дожидается, когда он уйдет, а потом говорит:

– Я однажды эту инсталляцию делала, где хотела из человеческих костей воссоздать первые колониальные поселения. Фермы, уборные, такое вот. Галерея сказала, что если брать настоящие кости, это нарушит нормативы Министерства здравоохранения и плодовитости, поэтому я взяла копии из стеклопластика. Даже если что-то выглядит немного липой, смысл до тебя все равно доходит.

– До меня – нет, – говорит Зандер; большим поклонником Клио – ни как художника, ни как личности – он не был никогда.

– Мне кажется, она про то, что нам нужно заменить текст, – говорит Тэмми.

– Не заменить, – возражает Клио, – просто… подменить. Интерьер оставить, а ходовую часть сменить.

– А мне стихи нравятся. – Ладлоу пожимают плечами.

– Правда, что ли? – говорит, морщась, Джулиан.

– Правда. Местами грубовато, но умно. И там кое-где хорошая игра слов.

– Да у людей не от аллитераций крышки рвет, – говорит Тэмми. Взмахом она подзывает официанта и заказывает еще два лагера.

– Так давайте же поменяем, – говорит Пони, догоняя этот поезд. – По чуть-чуть там и сям. И у нас будет чуточку меньше «нахуй дядю» и чуточку больше «чокнутые времена, я же прав?».

– У кого это – у нас? – подкалывает его Джулиан.

– Ой, ебентать. – Пони отмахивается от него. – Я просто пытаюсь тут помочь.

Клио всасывает в себя лапшину.

– Про изнасилование он и впрямь много говорит.

– Ага, но это в таком библейском смысле, – пытаюсь обосновать я. – Вроде как люди говорят «надругательство над землей». Это не сексуальное.

– Но такому и не особо подпоешь, нет?

– Мы пять месяцев записывали эти песни, – сплевывает Зандер. – И теперь ты хочешь блядский текст поменять? Ну валяй, меняй.

– Но это не нам решать, верно? – подчеркнуто произносит Джулиан. Все смотрят на пустой стул Аша, а затем – на стул с ним рядом. На Ориану.

Она понимает, на что они намекают, и ответ у нее уже готов:

– Нет.

– Ты единственная, кого он на самом деле может послушать, – произносит Тэмми, выпивая одно свое пиво.

– Это правда, – поддакивает Джулиан.

– Я отказываюсь играть с вами в Ёко[37], ребята, – говорит Ориана. – А кроме того, я вам сходу могу сказать, что́ он ответит. Он скажет, что музыка без текста не действует. И наоборот. Нельзя просто заменить одну деталь и рассчитывать, что у всего остального сохранится то же значение. Они сплетены. Инь и ян.

Тэмми отрыгивается.

– Вот что он мог бы сказать.

По пути в ресторан – как раз когда разверзлись хляби небесные и все улицы поплыли – Джулиан влил себе в каждый глаз по пузырьку Орианы из-под духов и следующие семь минут заглядывал на семнадцать часов в будущее. Именно потому и оставался сравнительно уравновешенным весь ужин – и поэтому знает, что́ скажет. Также он знает, что́ ответит Ориана, но хочет, чтобы она в самом деле это сказала. Потому и произносит:

– Тебе нравится новая музыка, правда, О?

Даже когда на нее устремлены все остальные глаза до единого, Ориана выдерживает взгляд Джулиана. Ей известно, что́ он делает, и втягиваться в это она не желает.

– Нравится.

– Ты считаешь, что в ней есть острота.

– Мне нравится ее замах.

– Ты не считала, что в «Пляжах» был замах?

– Был, по-своему. Но как только сделаешь что-то один раз, в повторении этого замаха уже не будет.

– С такой логикой не поспоришь, – говорю я, высасывая мякоть из креветки с чили.

Джулиан цокает языком, выжидая, пока часы, тикающие у него в мозгу, не подскажут ему, когда будет в самый раз произнести:

– Ты мне сказала, что там сегодня были агенты МВП.

Какой-то миг никто ничего не ест.

– ЧЗХ? – произносит Зандер.

– Боже, – произносит Тэмми и допивает пиво номер два.

Джулиан замечает, как на губах Орианы принимается за игру улыбка.

– Так нечестно, – говорит Ориана. – Ты это увидел.

Шкура покамест не догоняет.

– Сегодня на концерте были агенты МВП?

Джулиан не сводит глаз с Орианы, сообщая Шкуре:

– Она даже сказала, что видела их раньше.

Зандеру подавай подробности.

– Когда? Насколько давно?

– Некоторое время назад, – отвечает Ориана.

Шкура пырится в свой жареный рис. Думает о тюрьмах, в которых побывал раньше, и о том, что́ слыхал о новом поколении трудовых лагерей. Целыми днями размешивать котлы с химикатами, стоять у конвейеров в огнедышащей жаре и пронизывающем холоде. Воображает свою мать – она одна сидит в доме призрения, за который он тихонько платит, ждет у телефона, недоумевает, почему же он не звонит.

– Я упомяну об этом лейблу, – говорит он.

А вот кое-что, немного сбившее Джулиана с толку, когда он ранее сигал: вот прямо сейчас, в этот миг он должен сказать: «Аш, не парься», – хотя он сидит спиной к туалетам, а лицом к окнам на улицу и рядам аквариумов, полных одуревшей, обреченной рыбы. Ему полагается сказать: «Аш, не парься», – хоть и не видит еще, как Аш вернулся из туалета. Так какая версия Джулиана знала, что это нужно сказать? Та, которая до бровей налилась Б в автобусе сорок пять минут назад? Та, за которой наблюдала та, которая в автобусе? Или та, которая сидела сейчас здесь лицом к аквариумам и говорила: «Аш, не парься»?

Парадокс этот в конечном счете ни на что не влияет, потому что к тому времени, когда Джулиан действительно говорит: «Аш, не парься», – он в точности знает, почему всегда собирался это сказать: Аш вернулся из туалета, взял нож – единственный на столе, предназначенный для разделывания утки в апельсинном соусе, – и легонько, но решительно приставил его к шее Джулиана.

– Я знаю, что ты делаешь, – шипит Аш.

Клио и Ладлоу встают со стульев. Зандер поперхивается едой. Брови Орианы ныряют кнутри и книзу, но за исключением этого она не шевелится ни на дюйм.

– Аш, не парься, – повторяет Джулиан.

– Аш, какого хуя? – слышу я собственный крик.

– Я видел, – говорит Аш. – Я видел, что произойдет всего через несколько минут. Выдавливается окно. Ресторан пустеет. Целый взвод штурмовиков МВП выволакивает нас на улицу. И еще я видел, как вот его… – подчеркнутое нажатие ножом Джулиану на адамово яблоко, – оставляют нетронутым. Интересно, что бы это могло значить?

Шкура не может встать, потому что не чувствует своих ног, – стало быть, руками он размахивает вдвое быстрее в порядке компенсации.

– Аш, никто не понимает, что ты говоришь! Прошу тебя, положи нож на место, давай вернемся в гостиницу и поговорим, ладно? Можем позвонить в лейбл!

– Да не хочу я звонить в блядский лейбл! – воет Аш. – Я желаю знать, сколько времени эта блядская крыса сливала наши секреты МВП!

– Какие секреты? – спрашивает Джулиан. – Ты считаешь, что я тебя сдам за то, что ты торчишь по Б, чисто потому, что мне не нравится новый альбом?

– Когда они до тебя добрались? Что у них на тебя есть? Ты что-то натворил, пока тебя тут не было? Тебя замели на обратном пути?

Тэмми пытается убедить хозяина ресторана не вызывать полицию.

– Аш, – кричит она, – если ты пытаешься сделать так, чтобы тебя не арестовали, получается это у тебя говенно.

– Так ты сиганул прямо сейчас, в туалете? – Джулиан спокойно выкладывает руки на стол, пальцы равномерно расставлены.

– Ну да, – отвечает Аш, невольно кашляя как бы для того, чтобы это подтвердить. – Почему нет?

– Расскажи мне все, что видел.

– Что?

– Подробно. С того мига, как увидел, что возвращаешься к столу и делаешь вот это.

Аш озирается.

– Я видел, что мы говорим то, что сейчас говорим.

– А потом?

– А потом увидел, как подъезжает броневик…

– Нет, ты сказал, что это будет через несколько минут. Выкладывай что-нибудь поменьше, что-нибудь между сейчас и потом.

Аш скрипит зубами, ум его пляшет между шкалами времени. При длительном, приверженном употреблении Б наступает некая смутность. Ложные воспоминания. Мозг оскальзывается. Двойные дежавю.

– Я… я стою тут. И кто-то пытается войти в ресторан. Но Тэмми дает им от ворот поворот.

– Потом что?

– Потом… мимо проходят три человека и заглядывают внутрь.

– Как они выглядят?

– Какая разница?

– Потому что их и я видел. Как они выглядят?

– Две женщины, один парень. Женщины – в черном. А у мужчины…

– Зеленая куртка, – договаривает Джулиан.

Аш сглатывает – удивляется, но не удивлен.

– Ага. На нем зеленая куртка. И все они пытаются втиснуться под один зонтик.

– Значит, пока идем голова к голове. Что дальше?

– Снаружи авария. Машины бьются. Сменяется свет, и белая машина слишком разгоняется и впарывается в зад синей. Оттуда выходят люди и начинают спорить.

– Что потом?

– Пока мы смотрим, как они спорят, – вот тогда-то и подъезжает фургон. Мы пытаемся удрать через задний выход, но они окружили все заведение. Зандера ранят. Тэмми пытается отбиваться.

– Вот это уж, блядь, точняк, – говорит Тэмми.

– Они связывают нам руки стяжками, накидывают нам на головы капюшоны. Грузят нас в фургон.

– Потом что?

– Дальше у меня ничего.

– Я видел это иначе, – говорит Джулиан. – Белая машина не врезается в синюю. Она разгоняется, а синяя нет, и авария чуть не происходит, но водитель жмет на тормоза как раз вовремя. Давят на клаксоны и что-то орут из окон, потом набирают ход, объезжают их в той машине и уносятся за перекресток. А потом ты откладываешь этот нож, и Тэмми что-то говорит. Тэмми говорит что-то такое, отчего мы все смеемся. Мы возвращаемся в гостиницу, а назавтра едем в Ботани.

– Врешь, блядь, – рычит Аш.

– Вы оба можете быть правы! – Клио скачет туда-сюда, ей одновременно хочется повернуться и сбежать – и остаться и посмотреть.

– Значит, обождем и поглядим, – произносит Ориана. Она б и просить не могла о лучшем эксперименте.

Управляющий ресторана держит в одной руке телефон и, затаив дыхание, наблюдает. Лавочка легавых лишь в паре кварталов отсюда.

Вокруг одного банкетного стола для пущей безопасности сгрудилась стайка поздних едоков. Повара прекратили стряпню и наблюдают через окно выдачи.

– Ты когда-нибудь видел такое, чего потом не происходило? – спрашивает у Аша Джулиан, пытаясь сглотнуть и чувствуя, как лезвие целует ему шею, когда в глотку соскальзывает слюна.

– Пару раз, – отвечает Аш. – А ты?

Джулиан думает о влажной траве над ипподромом, о запахе генно-модифицированных роз. Вспоминает поцелуй Орианы, который так и не состоялся, но он его все равно помнит.

– Всего раз, – отвечает он.

Над входом тренькает колокольчик, и боком внутрь пытается протиснуться женщина, груженная пакетами покупок. Тэмми подбегает к ней, берет ее за плечи и разворачивает, извиняясь, пока физически выпроваживает ее из заведения, после чего закрывает и запирает дверь.

– Ого, – произносят Ладлоу.

– А что еще мне, нахуй, было делать? – говорит Тэмми.

Пони вслух рассуждает, выгнала ли Тэмми клиентку потому, что сама предпочла это сделать, или потому, что Аш сказал ей, что она сделает.

Я бросаю на него взгляд.

– Куры, знакомьтесь – яйца. Какая вообще разница?

Жалко, что вина больше не осталось.

Между тем Тэмми обогнула аквариумы с рыбой, чтоб у нее был подход к Ашу. Она ловит взгляд Шкуры и моргает. Как бы говоря: могу его свалить, если понадобится. Шкура откашливается: пока не стоит, ради всего святого.

Ориана вытягивает руку до середины «ленивой сюзанны», берет последний профитроль с карри и расчленяет его зубами.

На улице снаружи троица сорока-с-чем-то-летних – две женщины и мужчина – два черных платья и одна зеленая куртка – все втиснулись под один зонтик – конечности впитывают промышленные количества переносимых дождем химикатов – рысцой пробегает мимо. Заглядывают внутрь и видят нас, причудливую живую картину: под светом ламп сохнут замасленные тарелки, молодой человек с ножом, приставленным к горлу, достойный «Тайной вечери» ансамбль ошалелых, застывших, настороженных персонажей, все в обрамлении аквариумов с болезненно-голубой подсветкой. Они упиваются этим зрелищем, а затем скрываются за потоками ливня.

– Два на два, – произносит Клио, хохотнув слишком громко.

Зандер тревожится:

– А если это они легавых вызовут?

– Не вызовут, – отвечает Джулиан.

– Просто скажи, что ты сделал, Жюль, – требует у него Аш. – Скажи, что́ у них на тебя есть.

– Ничего нет, чувак. Я чист как стеклышко.

На белой скатерти меняется свет – снаружи зажигается красный. Тэмми, Зандер, Пони, Клио и Ладлоу прижимаются носами к окнам. Из-за стола Аш, Джулиан, Ориана, Шкура и я обращаем взгляды на перекресток. Подъезжает синяя машина. Комбик. За ней пристраивается белая. Микроавтобус. Дороги залиты водой. Даже для того, чтобы нормально полностью остановиться, микроавтобус слегка идет юзом на асфальте.

– Сколько еще? – спрашивают Ладлоу.

– Зависит от плотности движения, наверное, – говорит Пони.

Никто не шевелится. Никто ничего не говорит. Джулиан думал, что у Аша, может, рука дрогнет в сомнении, – но она не колеблется. На миг и всего лишь на миг Джулиан прикидывает: было ли то, что он видел, неправильным, а правильным все было у Аша и он вскоре истечет кровью до смерти на полу китайского ресторанчика в Аделаиде. А ведь ему еще и двадцати семи не исполнилось.

Светофор меняется на зеленый. Белый микроавтобус рвет с места слишком резко, затем вновь тормозит, жестко, колеса прокручиваются, его здоровенный зад немного заносит, но вот уж он останавливается всего в нескольких дюймах от синего комбика. Пронзительный БИИП привлекает внимание нескольких прохожих, спешащих по домам под своими хлипкими зонтиками. Изнутри ресторана мы слышим, как водитель орет: «Говножррризасрррранец!» – в открытое окно, между тем как белая машина обруливает комбик и, набрав скорость, уносится за перекресток.

Две секунды спустя синий комбик, заглохший на светофоре, вновь заводится и робко уползает вперед. Только теперь Джулиан чувствует, как нож начинает дрожать у Аша в руке.

– Ох господи, – говорит он.

– Ну всё, значит, – произносит Шкура, а на кончике носа у него собирается капля пота. – Мы все согласны? Никакой аварии. Никакого полицейского фургона. Оно так… ведь действует? – Он отчаянно озирается, надеясь на подтверждение.

– Еще может произойти, – праздно рассуждает Зандер, не отлипая от окна, глаза его мечутся туда-сюда по всему кварталу. – Может, стоит подождать.

– Все кончилось, – говорит Ориана.

Пони в этом не убежден.

– Как ты можешь быть в этом так уверена?

– Те будущие, что каждый из них видел, расходятся вот в этот миг, раскалываются, как ветви на дереве. Теперь, когда мы двинулись по одной ветке, крайне маловероятно, что та версия, в которой мы сейчас, – вариант Джулиана – снова сложится «ласточкиным хвостом» с ложной версией.

Аш смотрит прямо на Ориану. Больше всего остального его, похоже, оскорбляет слово «ложный».

– Аш? – подсказывает ему Джулиан. – Не возражаешь?

– Прости, старина, – отвечает Аш, и голос у него дрожит.

В ту же секунду, когда Аш освобождает из хватки плечо Джулиана и опускает нож, Джулиан вскакивает со стула, хватает Аша за рубашку, поднимает его, начисто отрывая от пола, и швыряет на банкетный стол.

Там мешанина конечностей, опрокинутой посуды и холодного чау-мейна. Шкура стоит ближе всех, потому-то и пытается вмешаться, прикрывая драгоценное лицо Аша от месящих воздух лап Джулиана. Затем подбегает Зандер и хватает Джулиана за воротник, словно выдергивает из ямы бойцового пса. Я стою и ору на них обоих, а Клио визжит от аквариумов с рыбой, между тем как Пони почему-то принимается бегать вокруг стола, совершенно попутав свои приоритеты и толком не понимая, что́ ему надлежит делать. Ориана отступает на шаг назад и наблюдает.

Очевидно, Джулиан, пересказывая свой вариант развития дальнейших событий, выпустил эту часть. Он в точности знает, когда нанести один обалденнейший хук справа Ашу в лицо, отчего у того возникает фингал, который не сойдет весь остаток гастролей (и всю его оставшуюся жизнь, если уж на то пошло).

– ЭЙ! – орет Тэмми – так громко, что даже в грохоте удирающих клиентов и бьющегося фарфора все замирают и поворачиваются к ней.

Закричав «ЭЙ!», Тэмми не обязательно знала, что намерена говорить дальше. Знала она лишь то, что у нее надрывалось сердце, когда она видела Аша и Джулиана вот так, – видела, что стало с группой, которая, как некогда надеялась она, станет всей ее жизнью. После того как Аш подошел к ней на подпольном выступлении и предложил попробоваться в «Приемлемые», она репетировала тридцать шесть часов кряду на электробарабанах, запершись на чердаке родительского дома в апрельскую жару, наушники приклеены к вискам. Никто прежде никогда по-настоящему не звал ее стать частью чего-то.

Вот она и заорала «ЭЙ!» ради собственного бывшего «я» на том чердаке – но еще и потому, что Джулиан сказал, что она что-то скажет. Отчего все они рассмеются. В тот миг, когда она кричала «ЭЙ!», у нее не было ни малейшего понятия, чем это может стать, поэтому сказала она первое, что пришло ей в голову:

– Разве это гулянка на самом деле, по-вашему?

В ту долю секунды между мыслью и речью ум ее вернулся к той прошлогодней вечеринке дома у родителей Зандера и Пони, когда все разбредались после облавы МВП и слышали, как один унылый гуляка сетовал ночи.

Шкура рявкает:

– Это не гулянка, Тэмми! Это явно очень серьезное дело для всей группы!

В ответ на это и вопреки всем сложившимся обстоятельствам Аш и Джулиан принимаются хохотать. Они лицами друг к другу, один другого чуть ли не оседлал, поэтому теперь они хохочут друг другу в лицо, скулы в синяках и покраснели, глаза налиты кровью и влажны от слез.

– РАЗВЕ… – выдавливает Джулиан, – эта ГУЛЯНКА на самом деле значит вот это?

Аш в ответ хрипит:

– Разве это «гулянка»… – воздушные кавычки, – на самом деле?!

– Не врубаюсь, – говорит Пони.

Джулиан соскальзывает со стола и обводит рукой ресторан.

– Разве.

Аш заворачивает пригоршню льда из ведерка для вина в салфетку и прикладывает к глазу.

– Это.

Я быстро встаю, сшибая пустые пивные бутылки в ассортименте.

– ГУЛЯНКА.

Клио хихикает с облегчением, обнимая Ориану, которая, похоже, как-то осторожно довольна таким исходом событий.

– На самом деле…

Тэмми подносит воображаемый микрофон к губам Пони.

– По-вашему?

– Эгееееййй! – вопят Аш и Джулиан.

Ладлоу отступают назад с фотоаппаратом и запечатлевают этот миг. Шкура уносит кредитную карточку компании к ресторатору в полном ужасе и вбивает в счет громадные чаевые.

– Свора ебаных психов. – Зандер прикуривает, даже еще не выйдя за дверь.

Одно Джулиан заметил со своими улетами по Б: чем дальше он заходил, тем меньше чувствовал. Если видишь, как ушиб большой палец на ноге всего через двадцать секунд после начала улета, ты почти что способен ощутить, как это происходит. Но если ударяешься по расписанию только через час, день или неделю дальше по шкале, то, вероятно, способен догадаться, как больно будет, но само чувство тебе недоступно. Сигани достаточно далеко – и переживаешь лишь сырые данные.

Когда Джулиан видел исход ужина всей банды в «Китайском ресторане “Счастливая звезда”», там все было холодно и отдаленно, лишено эмоции или какого бы то ни было подлинного ощущения. Да, он знал, что его жизни будет грозить опасность. Знал, что сделает больно своему старому другу. И знал, что в конце все обойдется. Но теперь и он, и Аш, и Тэмми, и Клио, и Ладлоу, и я – все сцепились руками со Шкурой, опять и опять твердим свою новую мантру, экспериментируя с различными интонациями каждого слова, наполняя ее комической значительностью. И теперь, когда Джулиан это переживает в действительности, он и почувствовать это способен.

«Хорошо чувствовать всякое», – думает Джулиан Беримен, когда наш паровозик выплескивается под ядовитый потоп. Он чувствовал себя немного тем водителем в синем комбике: едва избегнув бедствия, теперь располагал всею ночью впереди, чтобы размышлять, до чего близко все подошло к тому, чтобы стать гораздо, гораздо хуже.