Юми Атако и Рэн Хасимото познакомились в первый день занятий в начальной школе. Отношения их начались, как у многих в этом возрасте: Юми подошла к Рэн у стальных скамеек в спортзале и вежливо спросила, хочет ли та стать ее подругой. Рэн смутилась; у нее уже был друг – сын одного отцова товарища по работе. Юми заверила ее, что друг может быть не только один. Рэн полегчало, и она с благодарностью приняла предложение. Эта короткая встреча задала шаблон их взаимоотношениям, которые длились и всю их взрослую жизнь – и даже за пределы самой жизни.
Юми была рослая для своего возраста и начитанная, у нее были круглые очки и сверкающая коробка с обедами, на крышке – мультяшная сова. Рэн была гораздо ниже, почти неизменно чуть замурзана и обед в школу носила в мятом буром кульке. Как только Юми выросла из своей школьной формы – сэйфуку флотского образца, кожаные черные туфельки с опрятными серебристыми пряжками, – ей купили другой комплект, а вот у Рэн осталась та же самая грязная фуку до тех пор, пока швы на рукавах чуть не разошлись. Когда Рэн впервые пришла к Юми домой на ужин, еда ее поразила. Частный повар низко кланялся всем Атако при подаче каждого блюда, а Рэн вручил миску, полную ледяных стружек зеленого цвета. Родители Юми за всю трапезу не обмолвились ни единым словом, предпочтя читать финансовые газеты: мистер Атако был ниигатским региональным управляющим национальной логистической компании. Много месяцев спустя Рэн стало крайне неловко, когда она осознала, что низкооплачиваемая работа ее отца была на одной из погрузочных площадок отца Юми.
В их первом совместном школьном лагере Рэн и Юми обменяли значительное количество «Поки»[38] на то, чтобы оказаться на одной двухъярусной койке. Длинные ноги Юми означали, что она всегда спала сверху. Обе воображали себя начинающими авантюристками; Рэн была одержима Древним Египтом, а Юми завораживал мир природы, вулканы и землетрясения, а также глубоководные исследования. Однажды перед рассветом они ускользнули из лагеря, чтобы последить за осиным гнездом, которое заметили накануне днем. Рэн швыряла в него камешки, а Юми читала вслух из иллюстрированной энциклопедии насекомых. Один камешек Рэн ударил в самую середку роя – прямое попадание! – поскольку ей часто случайно что-то удавалось хорошо. Девочки вопили, удирая обратно в свой домик, и отказывались потом выходить наружу весь день, притворяясь, что у них болят животы.
На следующий год в лагере, уже во втором классе, Рэн заявила, что открыла новый вид жука, а Юми дала ему латинское название: Hashimotus renisectus. В третьем классе, когда все поехали на автобусную экскурсию по извилистым дорогам под Наэбой, Юми затошнило от движения, и ее вырвало на колени Рэн. Пока Юми плакала и стонала, Рэн смешила ее, изображая макак, устроившихся на бетонных барьерах, ограждавших горное шоссе. В четвертом классе их дуэт выиграл конкурс талантов – Рэн пела, а Юми играла на клавишных народную балладу «Сакура, сакура». В пятом классе Юми подцепила менингит, и ее самолетом отправили в Токио, где она много месяцев жила в герметически запечатанной комнате. Рэн отправилась в школьный лагерь одна и каждый день, что провела там, писала Юми письма.
Юми-тян,
сегодня Харуто попробовал произвести на меня впечатление тем, что съел дождевого червяка. Я сказала ему, что ела червей все время, а он мне не поверил, поэтому я подобрала четырех прямо с земли и съела их одним махом! Ему стало противно, но впечатление это произвело. После этого мне было ужасно. Мне бы не пришлось такого делать и даже разговаривать с Харуто, если бы здесь была ты.
Как тебе в больнице? Чем тебя кормят? Ты заказываешь себе еду по меню или каждый день это решают за тебя?
В общей больнице Японских железных дорог меню имелось, но Юми не довелось рассказать о нем Рэн, пока ее оттуда не выписали через три месяца и на шесть килограммов легче. Врачи обнаружили, что заболевание ее запустило неожиданную генетическую мутацию. Она больше не могла есть рыбу.
– Жалко, что тебя ко мне не пускали, – сказала Юми Рэн, когда они увиделись вновь и крепко обнялись, уткнувшись носами в волосы друг дружке.
– Мне тоже, – ответила Рэн, не сообщая Юми, что она пыталась ее навестить. Не один день ходила по Ниигате и раздавала написанные от руки резюме в надежде, что какое-нибудь кафе или магазин повседневного спроса смилостивится и наймет десятилетнюю девочку всего на несколько смен в неделю, после школы или на выходных, – лишь бы заработать столько, чтобы хватило на билет до Токио и обратно.
В шестом классе Рэн спросила Юми, нравится ли ей, когда ее кусают, и Юми ответила, что, вообще-то, не знает.
Рэн спросила:
– Хочешь выяснить?
Юми оттянула ворот футболки. Рэн бережно сомкнула зубы у нее на одной ключице. А когда оторвала рот, Юми ощутила, как у нее на коже высыхает слюна подруги.
– Ничего так, – оценила она. – Хочешь, теперь и я тебя укушу?
В конце того года случилось немыслимое: отца Юми повысили в должности, и он объявил, что они переезжают в Токио.
Рэн устроила в местном парке прощальную вечеринку. Пришли несколько других девочек из школы, но надолго не задержались. Последние семь лет Рэн и Юми по-настоящему дружили только друг с дружкой, и мысль о том, чтобы переходить в старшие классы порознь, так ужасала их, что, когда начало темнеть и родители попытались развести девочек по разным машинам, разным домам, разным жизням, Юми и Рэн сцепились руками и вонзили ногти друг дружке в кожу, вопя и наотрез отказываясь друг дружку отпускать. К тому времени, как мистеру и миссис Атако и мистеру и миссис Хасимото удалось наконец расцепить своих дочерей, все руки у девочек были исполосованы в кровь.
После того как рассказывали друг дружке страшные сказки о призраках, открывали новых насекомых, побеждали на конкурсах талантов, обменивались темными тайнами, объедались до тошноты, танцевали до упаду и пробовали кожу друг дружки на вкус зубами и языками, Рэн и Юми теперь вынуждены были стать всего-навсего подружками по переписке. В седьмом классе они писали друг дружке чуть ли не через день. К восьмому классу переписывались уже редко – только открытки на дни рождения.
В Токио Юми попробовала завести себе подругу так же, как когда-то сделала с Рэн, – но девочки в Токио оказались совсем иными. Они иначе носили свои фуку, и у них были разноцветные волосы и странные украшения, а слушали они такую музыку, какая не понравилась бы даже Рэн. Почти все время Юми проводила в библиотеке.
И Рэн, оставшись в Ниигате, держалась сама по себе. Она остригла волосы, стала курить сигареты, но ей это не нравилось, а к десятому классу у нее завелся дружок – Харуто, тот самый пацан, который некогда пытался произвести на нее впечатление тем, что ел червяков. Они тщательно экспериментировали друг с дружкой, главным образом – в парках и машинах на стоянках, поскольку все семейство Хасимото по-прежнему ютилось в четырехкомнатном домишке, а родители Харуто были ревностными католиками. Но сам город ощущался иначе. Когда в нем жила Юми, Рэн не покидало ощущение, что приключение ждет их за гребнем каждого холма; каждый пляж был опаленным лунным пейзажем, каждая стройка – притоном гнусной якудзы. Теперь же вся жизнь виделась отчетливо лишенной всяческих приключений.
Незадолго до своего восемнадцатилетия Рэн сидела сзади в «судзуки» Харуто, а его руки расстегивали на ней блузку и изучали ее торс. Шею она выгнула назад так, чтобы видно было в заднее стекло – вверх до самой пустыни звезд, разбросанных над нею в вышине.
– Я брошу это место, – произнесла она, как раз когда Харуто принялся расстегивать на ней джинсы. – И тебя с собой не хочу.
Все старшие классы родители твердили Юми, чтобы она выбрала себе карьеру. Ум ее постоянно возвращался к той герметически запечатанной комнате, в которой прожила она три месяца в шестом классе. Даже в мареве лихорадки она просила у врачей побольше подробностей, побольше данных, она полагалась на утешение фактами. Врачей она просила объяснять ей все, что было не так с ее организмом, и верила каждому слову, какое они говорили. Ей нравилось, что кто-то ей вот так вот доверяет. Поэтому весной после выпуска Юми принялась учиться на бакалавра медицины в надежде однажды стать врачом в Токийской общей больнице.
Юми перебралась в общежитие в студгородке, чтобы полностью погрузиться в университетскую жизнь (и заодно отдалиться от родителей). В первую неделю занятий соседка Юми по комнате, девочка из Осаки по имени Сара, затащила ее на вечеринку в другое общежитие, где мальчишки-второкурсники заливали в себя тяжелые банки пива, одновременно озирая девчонок-абитуриенток. Потеряв Сару в толпе, Юми благопристойно маячила в углу, все еще не умея толком ни с кем знакомиться. К счастью, в тот вечер ей этого делать и не пришлось. Едва Юми собралась выскользнуть наружу незамеченной, по коридору с воплем к ней откуда ни возьмись подбежала Рэн, подхватила Юми в объятия и закружила так быстро, что они чуть было не сшибли этажерку со спортивными кубками.
Рэн выполнила обещание уехать из Ниигаты и оставить Харуто, а также всё и всех позади. Последний год каждые выходные она работала в «7-Илевен» возле школы, к экзаменам готовилась за прилавком, пока ее начальник разгружал на складе палеты. Родители Рэн не понимали желания дочери уехать из родного города, но все равно проводили ее на вокзале: мать вручила ей громадный мешок с домашними бэнто на дорогу (мать Рэн так давно не ездила в Токио, что не отдавала себе отчета: все путешествие сейчас занимало меньше двух часов). Рэн поселилась в женском пансионе неподалеку от университета. И теперь, в этом новом месте, вернув Юми себе под бок, она снова ощущала жизнь как приключение.
Юми повела Рэн в Токийский художественный музей и все рассказала ей о своих старших классах – как полдесятка лет коротала одинокие вечера в библиотеке. Показала Рэн, где в Роппонги живут ее родители, и в квартире мистер Атако заметил Рэн и учтиво поклонился ей, после чего удалился к себе в кабинет, явно ее не узнав. Рэн уговорила Юми провести всю ночь в Харадзюку – играть в патинко, пить бурбон в джазовых барах, устроенных в американском стиле. Рэн все рассказала Юми про Харуто («Тот мальчик с червяками?!» – воскликнула Юми) и про своих шестерых братьев и сестер, которые все уже завели собственные семьи и устроились работать в порт, как и их отец. Обе девочки завидовали тому, что́ каждая пережила в старших классах: Юми скучала по их городу у моря, а Рэн жалела, что не переехала в Токио на много лет раньше. Этот город дурманил ее, она была им одержима – да так, что чуть не завалила экзамены за первый семестр своего первого курса. Изучала она английскую литературу, но едва ли даже открыла хоть одну книжку из заданного им читать. К счастью, поскольку была она Рэн, то уже прочла их все за прилавком того магазина «7-Илевен».
Пока Юми препарировала трупы и отрабатывала ординатуру в Токийской общей, Рэн исследовала город и связывалась с парнями, с которыми знакомилась на все новых и новых вечеринках в общагах. Так она познакомилась с Дзиро – поэтом-битником и саксофонистом, основавшим квинтет рокабилли, который Юми иногда видела и слышала напротив «Тауэр Рекордз» в Сибуе. Через пару месяцев, когда Рэн попробовала расстаться с Дзиро, он ее ударил. Юми вызвала полицию, добилась того, чтобы Дзиро арестовали, и спросила Сару, нельзя ли Рэн немного пожить у них в комнате общежития. Сара не возражала – она все равно уезжала на лето в Осаку. Там она забеременела от своего дружка по старшим классам, поскольку у них вновь разгорелся роман, и в Токио больше не вернулась – вот так Рэн и Юми и стали полноценными соседями по комнате.
Любой, кто подселяется к другу, скажет вам, что компаньонство – отнюдь не сожительство. Впервые в жизни Юми и Рэн стали действовать друг дружке на нервы. Некогда чарующие причуды стали раздражающими недостатками. Рэн доказывала, что родители «промыли мозги» Юми: сами они ценили успех превыше наслажденья и тихое уважение – превыше откровенной правды. Немного травы, немного секса, немного досуга принесут ей только пользу. Юми соглашалась: да, возможно, все так и есть – но она сама выбрала свой путь и была полна решимости по нему идти. А трава, секс и досуг могут подождать до вручения диплома.
У Юми секс уже случился – разок – с мальчиком, чьего имени вспомнить она не могла. Они с Рэн познакомились с ним в одном из своих баров с бурбоном в Харадзюку. Отмечали окончание Юми второго курса с отличием, и на краткий миг Юми убедилась в привлекательности общего ОД[39] Рэн. Поболтав с пареньком минут двадцать, она поманила его к туалетам. И только оказавшись в кабинке – его брюки спущены на лодыжки, а ее юбка задрана на талию, – осознала она, что и понятия не имеет, что это она делает. Парнишка и глазом не моргнул. Он был нежен, но полон решимости. У нее потекла кровь, и она извинилась. Он стер все комком туалетной бумаги, влажно поцеловал ее в рот и вернулся в бар. Юми дождалась, когда стихнет боль в животе, а ноги перестанут трястись, и только после этого вышла к Рэн и другим подружкам за столом. Рэн бросила на Юми единственный взгляд и обняла ее, и сунулась носом ей в волосы.
Если Рэн и верила, что случай тот отметил начало иной, более беспечной Юми, то она ошиблась в оценке. Через несколько недель Рэн приволоклась домой с мальчиком, с которым познакомилась на демонстрации протеста. Дверь в комнату общежития вздохнула, открываясь, и они рухнули на кровать, на ходу скинув одежду и сплетясь языками. К тому времени, как Юми подумала, что стоит кашлянуть, или что-то сказать, или же просто встать и уйти, было уже слишком поздно – она закопалась в одеяло на другой стороне комнаты, лицом к стене, и слушала, как кожа шлепает о кожу.
Наутро, когда любовник отбыл, а Рэн еще спала лицом в подушку, проснулась она от того, что над нею стоит Юми. Та никогда еще так не орала – она вообще не верила, что способна так орать. Но все кричала и кричала, всячески обзывала Рэн, называла ее потаскухой и ужасной подругой. Рэн извинялась – говорила, что ее подвел бурбон, – но стыдиться отказывалась. Юми охрипла. У Рэн болела голова. Договориться они сумели только об одном: лучше всего будет, если Рэн найдет себе какое-нибудь другое жилье.
Тот вечер был последним, когда они видели друг дружку в следующие почти два десятка лет. Рэн поздно вернулась с еще одного митинга, в комнату вошла на цыпочках. Сложила свои вещи, легла на кровать, выключила свет и услышала, как Юми плачет.
Рэн сказала, что все будет в порядке; они навсегда останутся подругами. Юми стащила с себя покрывала, прошлепала к кровати Рэн и устроилась с нею рядышком, ложечкой, зарывшись носом ей в волосы. Рэн рассказала ей о писательской программе где-то на севере штата Нью-Йорк, куда ее приняли. Уезжает на будущей неделе. Юми сказала, что это, похоже, обалденная возможность, но даже сама едва слушала собственные слова. Она сосредоточилась на своих пальцах, которые покоились на мягком животе Рэн. Пальцы шевелились, гладя пушок вокруг пупка Рэн.
– Должно быть, тебя это будоражит, – сказала Юми, когда охват пальцами расширился в обе стороны – и выше к груди Рэн, и ниже к резинке ее трусиков.
– Да не очень, – ответила Рэн, прижимаясь спиной потеснее к Юми, полностью заполняя собой ее изгиб.
– Почему же? – спросила Юми, чиркая нижней губой по плечу Рэн.
– Потому что там не будет тебя, – ответила Рэн, беря руку Юми своей и вталкивая ее себе под резинку трусов.
Больше ни слова они не произнесли – ни тогда, ни долго еще потом. Рэн обернула вокруг себя Юми, как шаль. Когда та застеснялась, Рэн притянула ее к себе поближе, перевернулась лицом к подруге, к дружочку своему по переписке, к соседке своей по комнате, к своей Юми и принялась влажно целовать ее в губы. Они стащили с себя одежду и откинули ее ногами, скатились с узкой кровати, по очереди оказывались друг на дружке сверху, кусались и лизались, и прижимали друг дружку, и касались, и пробовали на вкус разные части друг дружки, каких прежде никогда не исследовали.
Когда Юми проснулась на стороне комнаты Рэн наутро, той уже не было. Простыни все еще пахли ею – бурбоном, и чаем, и сухим шампунем. Она переехала, как и обещала, а вскоре после этого уехала вообще. В тот день, когда Рэн села в самолет до аэропорта «Джей-Эф-Кей», перед Юми в классе выкатили женский труп – маленький и бледный, примерно ее ровесник. Ровесница Рэн. Впервые за все ее занятия медициной Юми отвернулась. Не от смерти, а от наготы молодой женщины.
Люди у человека в жизни – некая разновидность путешествий во времени; знать их, потом их терять – все равно что задерживать стрелки часов. Время между тем, когда Рэн и Юми расстались и снова отыскали друг дружку, – то время, в котором обе они стояли на паузе, – то время совершенно точно случилось. В нем были любовь, неудачи, окончания учеб, замужества, новые учебы, отпуска на пляжах с белыми песками в Таиланде для Юми, а для Рэн – по крайней мере один арест.
В Америке Рэн погрузилась в жизнь экспатрианта. Ей очень нравилось, как от одного ее присутствия в других пробуждался тот же авантюрный восторг, который нравился ей в самой себе. В писательской программе и вне ее, когда мужчины со щетиной на подбородке и обвислыми волосами подавались к ней на дюйм ближе, чем нужно, и спрашивали:
– Но правда, вы откуда? – и Рэн отвечала:
– Из Японии, – отклик был всегда одним и тем же:
– Япония. Всегда хотел съездить, – и голоса их жестами указывали на загнанные вглубь подростковые фантазии о большеглазых анимэшных девочках в коротеньких юбочках, о неоновых вывесках секс-клубов и о бледных гениталиях.
Все это определенно случилось – как и специализация Юми в онкологии, и ее первый день на дежурстве наблюдающим врачом по скользящему графику в Токийской общей больнице. Она познакомилась с женщиной, которую полюбила и на кого могла положиться. Это случилось. Они поселились в Роппонги, неподалеку от родителей Юми, и купили собаку с длинными ушами и шерстью, что как золотистый фетр. Это случилось. Юми наблюдала, как ее мать, а за нею и отец сдались различным видам рака. Много лет вела она каждого из них через тягостные химиотерапии, краткосрочные ремиссии, мучительные пересадки костной ткани и затем наконец – сквозь унизительную, сотрясающую легкие смерть. Это совершенно точно случилось.
Оно и подвигло Юми начать исследования альтернативных способов лечения. Ее быстро начали высмеивать, затем осуждать в ее же отделении, когда среди персонала распространились слухи о ее интересах вне работы, – но, коль скоро Юми придерживалась высочайших нравственных стандартов в рабочие часы, совет директоров или завотделением онкологии мало что могли тут поделать. Юми стала активно читать лекции по альтернативной медицине – вместе с шумной гурьбой врачей всех национальностей, обменивавшихся всевозможными взглядами на всяческие гипотетические средства: некоторые основывались на неопровержимом научном факте, другие явно были полетами фантазии. Свой ежегодный отпуск Юми тратила на то, чтобы писать доклады об амигдалине и изменении уровней кислотности у пациентов-добровольцев в небольших по охвату клинических исследованиях. В Дубае она произнесла зажигательную вступительную речь об озоновых процедурах омоложения, которую ее коллеги дома встретили насмешками, но те, кто читал вместе с нею лекции, сочли ее революционной. Юми не доходила до того, чтобы заявить, будто какие-то из этих методов лечения «действуют» сами по себе, однако считала, что долг врача – оставаться любознательным. Многочисленные мировые фармацевтические компании обращались к ней: «Файзер» и «Рош», «Гилеад» и «Байер», «Биоген» и «Оцука», «Вертекс», «Ипсен» и «СТАДА» – все они просили ее стать лицом с рекламы их экспериментальных методов лечения рака: ультрафиолетовой терапии т-клеток, Clostridium novyi в таблетках, противогрибковых итраконазольных очисток, ингибиторов теломеразы, звуковых ванн для опухолевой супрессии, таргетной радиоактивной акупунктуры, эпигенетического воспроизводства стволовых клеток, а в одном случае – даже процедуры пересадки всего организма. Взаимодействовала с ними Юми хитро. Читала их предварительные изыскания и брала из них все, что могла, добывала из каждой армии рьяных корпоративных ученых их знания, а затем неизбежно отказывалась от тех несусветных богатств, которые они предлагали. Ничьим знаменам не присягнет она, а лишь непрекращающемуся стремлению к знанию.
Когда Юми впервые оказалась в Америке, ей уже было за сорок. Ее пригласили выступить на симпозиуме, и она взяла две недели отпуска, сообщив коллегам в Токийской общей, что она едет на свадьбу к дальнему родственнику. Поцеловала партнершу в щеку и села в поезд до аэропорта «Ханэда». Перелет был кошмарен; длинные конечности и общая долговязость, которые определяли всю юность Юми, по-прежнему были источником нескончаемого неудобства. Из-за худобы ей было трудно переносить холодные зимы, а колени ныли и спина ежедневно кряхтела от усилий поддерживать башню туловища вертикально.
Но как только Юми приземлилась в Нью-Йорке – обрадовалась, что прилетела. Выглядел город очень похоже на то место, которое она видела в кино, пока росла, но многие книжные магазины и бурые особняки сменились шаткими, безликими многоквартирными домами. Она проехала на такси по кромке Центрального парка и увидела, как в опавшей листве прорезывают колеи конные экипажи. Ела она только вне гостиницы, заметки к лекции готовила за столиками для начала в столовках по всему Манхэттену, наедалась birria de res tacos в Джексон-Хайтс, жареной дворовой птицей в Харлеме, эмпанадас в Бронксе и бейглами в Нижнем Ист-Сайде. Ей нравилось, что в Нью-Йорке громко. В Токио громок был сам город – и провода, и инфраструктура. А здесь, в Америке, громки были люди.
Симпозиум проходил в арендованном лекционном зале неподалеку от Гренич-Виллидж: душный серый ящик с рассадкой без откидных спинок и с одним маленьким проекционным экраном, обрамленным выцветшим бархатным занавесом. Юми сидела в первом ряду с другими докладчиками и слушала своих коллег со всего мира, с кем обычно взаимодействовала только по электронной почте: они сухо распространялись о благотворном цитотоксическом воздействии лечения низкотемпературной атмосферной плазмой. У Юми в жизни были друзья, а вот особого сообщества не было никогда. Ей эти люди нравились. Именно поэтому всегда и стоило садиться в самолет, напоминала себе она.
Выйдя на сцену под плеск теплых академических аплодисментов, щурясь, когда случайно вступала в луч проектора (особо умелым оратором она никогда не была), Юми принялась излагать свои результаты в онколитической вирусной терапии, делясь изысканиями, полученными при клинических исследованиях на небольшой выборке, которые помогал координировать Лундский университет. Через две минуты после начала, нажав кнопку на пульте, чтобы сменить слайд, когда проектор лишь на полсекунды погас, Юми увидела ее: Рэн сидела в дальнем углу последнего ряда. Юми запуталась в словах, пошуршала своими карточками, затем ринулась в своем выступлении вперед, а Рэн наблюдала за ней с загадочной улыбкой, и стрелки на часах пошли с того самого мига, когда остановились.
На обеденном перерыве Юми отыскала Рэн у фуршетного стола. Она не могла определить, выглядит та старше или даже моложе: лицом Рэн по-прежнему выглядела той, кому еще и тридцати нет, а вот волосы были значительно короче, подстрижены совсем ежиком, а кожа – белая, как тальк. Они попробовали разные формы приветствия, как слишком уж официальные, так и слишком фамильярные, после чего сами расхохотались над своими усилиями и просто обнялись.
Отправились в любимую итальянскую забегаловку Рэн на Кармин-стрит. Юми ела карпаччо, тортеллини и ньокко-фритто, а Рэн тихонько пощипывала хлеб из вазочки. Она призналась, что ее интерес к симпозиуму был двойственен: она знала, что на нем будет Юми, но также и сама уже много месяцев ходила на подобные конференции.
– Какая у тебя стадия? – спросила Юми.
– Последняя, – ответил Рэн.
Лимфому ей диагностировали, когда только исполнилось тридцать, и последние десять лет она то входила в ремиссию, то выходила из нее. Теперь рак вернулся – и в кости, и в кровь, и в мозг. Она чувствовала его, когда двигалась, когда дышала, когда моргала. Врачи сказали ей, что больше никакого лечения у них для нее нет.
Юми сказала, что ей очень жаль это слышать, и рассказала о своих родителях – про все те годы, что провела она, наблюдая, как они умирают.
Рэн ответила, что это ей жаль слышать, – и рассмеялась.
– Наверное, нам обеим жаль, хотя ни мне, ни тебе незачем.
Под конец их трапезы Рэн ощутила слабость. Юми заплатила за ужин и отвезла Рэн обратно во Флэтбуш, где та жила в двухкомнатной квартире на седьмом этаже над бодегой. Рэн сказала, что семейство, которое ею управляет, последние несколько лет очень любезно – притаскивают наверх готовые обеды и покупки и оставляют их ей под дверью. Юми уложила Рэн в постель и посмотрела, как она впадает в нечто вроде глубокого, но прерывистого сна, который видела у тысяч пациентов: тела вжимаются в матрасы, воздух выжимается из горл, а из легких вытягивается жизнь.
На рабочем столе у окна Юми увидела папку, набитую бумажками: проспекты о паллиативах и брошюры об эвтаназии с заголовками вроде «И ЧТО ТЕПЕРЬ?», а также результаты последних анализов Рэн – кровь, содержание клеток, уровни азота и гемоглобина и так далее. Юми надеялась, быть может – чуточку самоуверенно, – что, самостоятельно прочесав все данные, она сумеет найти какую-то зияющую брешь, что-то ослепительно очевидное, пропущенное ее американскими коллегами. Но смогла определить лишь, что их прогноз верен.
Юми написала записку:
Рэн-тян,
я здесь еще два дня. Зайду навестить тебя завтра.
Затем оглядела книжные полки Рэн в надежде отыскать на них какой-нибудь след себя – безделушку, фотографию, какой-то отпечаток того времени, что они провели вместе девочками в Японии. Ничего не найдя, она тихонько притворила за собой входную дверь и поехала по линии Б обратно к себе в гостиницу.
На второй день симпозиума команда исследователей из Новой Зеландии обсуждала новый неоднозначный синтетический галлюциноген, предположительно изготовляемый в Федеративной республике Восточной Австралии: научное название – триптолизид глютохрономина, уличное – Б. Хотя прошло всего десять лет с тех пор, как ФРВА отгородилась от всего остального мира, невозможно было получить общую картину того, насколько распространенным сделался этот наркотик или каковы могут быть последствия его распространения для мирового медицинского сообщества. Кроме того, его почти невозможно было добыть. Одна выпускница аспирантуры из Университета Отаго писала работу, в которой гипотетически отстаивала применение триптолизида глютохрономина в паллиативной помощи, отталкиваясь от анекдотических сообщений о воздействии этого наркотика, полученных от беженцев и перебежчиков из ФРВА. Она доказывала, что мимолетный взгляд в будущее способен несколько облегчить эмоциональное бремя как пациентов, так и их попечителей, сообщив им некоторую степень определенности относительно того, что может принести следующий час, день или же неделя. Даже за пределами паллиативного ухода, утверждала она, последствия могут быть глубоки: вообразите, что знаете результаты анализов на несколько дней раньше. Вообразите, что хирург рассказывает родственникам об исходе операции их ближнего, еще даже не помыв руки. Вообразите, что сумеете доходчиво продемонстрировать потенциальному самоубийце, что завтра они определенно еще будут здесь, что б им мозг сейчас ни подсказывал.
Сессия затянулась. Микрофон той молодой женщины бесцеремонно отключили, и ученых захлопали прочь со сцены. Нейрохирург из Бостона, с кем у Юми установились дружеские отношения, хмыкнув, подался к ней и произнес:
– Они явно не имели дела со страховщиками. Но все равно идейка остроумная.
Конференция завершилась тем, что ведущий поблагодарил всех за «неизменную широту взглядов». Юми выскочила наружу, успев уловить аспирантку, как раз когда та грузилась в такси. Сказала, что доклад ее заворожил, и поинтересовалась – чисто гипотетически: как же можно добыть образец триптолизида глютохрономина для их собственных исследований?
Аспирантка окинула Юми взглядом с головы до пят.
– Гипотетически?
– Для друга, – ответила Юми.
Молодая женщина отзывчиво вздохнула. Она и хотела бы помочь, но не может. Ее команда в Данидине много месяцев пыталась добыть сколько-нибудь для их собственных исследований, но слишком много бюрократической волокиты.
– Ни по каким официальным каналам вы его не найдете, – сказала молодая женщина. – Его нет ни в каких хранилищах ни ВОЗ, ни ЦКЗ[40]. Пока что, во всяком случае. Лучше всего попробовать поискать там, где все оседает, пока закон соображает, что с этим делать. На черном рынке.
Затем она улыбнулась, вручила Юми визитку и уехала прочь по Кристофер-стрит.
Всего несколько часов спустя, около трех часов ночи Юми ждала на лестничной клетке многоквартирного дома где-то в южных кишках Бруклина. Тут она должна была встретиться с Ранго.
Из лекционного зала она отправилась прямиком на квартиру к Рэн и без околичностей спросила у той, знает ли она каких-нибудь торговцев наркотиками. Рэн ответила, что это довольно-таки расплывчатое понятие, которым можно описать почти весь ее круг общения. Юми уточнила: кого-нибудь с зарубежными связями. Того, к кому можно обратиться за новейшей, страннейшей дизайнерской дрянью. Рэн спросила, что́ она задумала.
Юми ответила:
– Ты боишься умирать?
– Как и все.
– Хочу тебе с этим помочь.
– Значит, это не средство от рака? – Рэн тихонько рассмеялась.
– Сперва мы можем излечить страх его, – сказала Юми.
Рэн дала ей адрес и велела семь раз постучать в дверь квартиры 5Б. Юми все это проделала и прождала одну очень долгую минуту, пока дверь не приотворилась на несколько дюймов, все еще на цепочке. Изнутри выглянули два зеленых глаза.
– Вы подруга Рэн? – спросили глаза.
– Юми.
– Она о вас не упоминала до сегодняшнего вечера.
– Мы с нею очень давно не виделись.
Дверь закрылась, цепочка лязгнула, откидываясь, и дверь открылась снова. В квартиру с низким потолком Юми ввел мужчина без рубашки, весь в татуировках. Когда он отвернулся, чтобы провести ее по коридору, она увидела, что вдоль всего позвоночника у него набит могучий древесный ствол, а ветви и корни его тянутся вдоль конечностей, охватывая мужчину чернильным экзоскелетом.
Она села на кожзамовый диван, а Ранго завис у громадного стола с мраморной столешницей, заваленной пакетиками и склянками. Там же стояли и промышленные весы.
– Вы чего ищете? – спросил он.
– Триптолизид глютохрономина.
Ранго прищурился.
– Б?
Ранго кивнул, уважительно.
– Употребляли раньше?
– Это для Рэн.
Ранго снова кивнул – теперь медленнее.
– Плохо дело у нее, а? – Затем хохотнул. – Что ж, помирать – так с музыкой, как говорится.
Следующие пять минут он, не умокая, гнусавя по-южному, говорил – отчасти Юми, главным образом себе самому: жаловался на то, что раньше Австралия была таким легким рынком, рыхлые границы и невероятные наценки, а теперь, ну, иные времена, точно иные времена настали. И это лишь на ввоз туда дряни – а вывозить оттуда стало еще сложней. Контрабанда Б – дело запретное. Люди гибли, пытаясь вывезти оттуда в мир даже полгаллона.
С этими словами он вынул из винного шкафа в кухне запечатанный стальной цилиндрик, поставил его на мраморную столешницу и отвернул крышку. Сосуд был до краев полон жидкостью с радужным отливом.
– Могучая срань, – произнес он, бережно отмеряя несколько миллилитров в пузырек синего стекла. – Это будет семнадцать пятьдесят.
Юми не моргнула. По пути сюда она остановилась у банкомата и сняла пять тысяч долларов. Ранго она сунула в руку ком налички, и ее приятно удивило, когда он дал ей сдачу.
– Рэн большой привет от меня передавайте, а? И полегче с этим. Начинайте понемногу. Должно быть одинаковое количество в каждый глаз к тому же. Слыхал я совсем стремные истории о том, что бывает, если вдруг дисбаланс.
– Спасибо, – сказала Юми, обхватывая пальцами пузырек; сердце у нее колотилось, мозг работал на автопилоте. Забыв, где она, Юми низко поклонилась Ранго, и тот, не пропустив ни такта времени, точно так же поклонился ей в ответ.
Когда Юми вернулась домой к Рэн, сквозь световой люк уже проскальзывала утренняя заря. Юми села у постели Рэн и рассказала ей, что́ у нее в синем стеклянном пузырьке.
Рэн спросила, сколько стоит, затем рассмеялась, когда Юми ей сообщила.
– Дешевле моей медицинской страховки.
Юми помогла ей откинуться поудобнее на футоне.
– Это значит, что ты теперь мой врач? – спросила Рэн.
Юми ответила, что она точно не знает, кто она. Но Рэн сказала, что все она знает.
Бережно придерживая веки Рэн, Юми капнула по разу на каждое глазное яблоко. Дожидаясь, когда ощущение отыщет ее, она спросила про обратный рейс Юми – он должен быть сегодня?
Юми ответила, что не прочь его и пропустить. В Нью-Йорке ей нравится. А домой поехать она всегда успеет.
Юми пропустила свой рейс в тот день – и тот, что был через неделю, и еще один, уже на следующей неделе. Она выехала из гостиницы и поселилась в квартире Рэн, где спала на тахте под тонким шерстяным одеялом. Своей партнерше в Токио она пообещала, что домой вернется скоро. А потом однажды они поссорились по телефону. Рэн это слышала из душа даже поверх шума горячей воды, лившейся ей на плечи. После этого Юми на свой телефон внимания не обращала. Отпуск в Токийской общей она себе продлевала, пока не использовала весь – сначала оплачиваемый, затем неоплачиваемый, затем все больничные, затем еще две недели отпуска по уходу, на который претендовала. Она доказывала необходимость своего медицинского творческого отпуска, утверждая, что начала, вероятно, революционный исследовательский проект. На следующий день ей прислали письмо с официальным увольнением и предложили скромное выходное пособие.
Но Юми не могла уехать домой – раз уж начала давать Рэн Б. Впервые сиганув, Рэн увидела, как мирно спит всю ночь, а наутро идет по улице за бейглами и латте – а потом выломилась обратно, и они именно это и сделали вместе. Она видела хорошие дни и знала, что их можно ждать впереди. Видела она и плохие дни – когда проводила их в постели или когда нужно было срочно ехать в больницу и Юми прокатывала Рэн в кресле через приемный покой, говоря врачам, что́ нужно сделать (потому что Рэн уже видела, что́ произошло, и говорила ей, что́ нужно сказать), – и знала, что нужно быть к ним готовыми. Переносимость нового наркотика выработалась у нее довольно быстро (помогло и то, что всю жизнь она была вполне компанейской и заядлой тусовщицей), поэтому ее улеты делались все длиннее, а видения – ярче. Рэн знала, что Юми останется с ней, пусть даже ее жизнь в Токио ускользала от нее все дальше, и одно это знание помогало больше любой брошюры или пилюли.
С позволения Рэн Юми принялась документировать ее улеты по Б, конспектируя и снимая, когда Рэн пересказывала свои видения. Затем, когда Юми проверяла жизненно важные показатели Рэн и переставала фиксировать, они забывали о будущем и разговаривали о прошлом. Юми узнала все про двадцать с лишним лет, которые Рэн прожила в Америке – в основном в Нью-Йорке, но с коротким отъездом в Остин и парой месяцев, проведенных в Калифорнии, «играя в семейку» с одним торговцем искусством и его дочкой-подростком. Рэн была рада, что устроила материнству тестовый прогон, чтобы понять, что это не для нее.
А что же Юми? Думала ли она когда-нибудь о детях? Да, но по какой бы то ни было причине никогда не могла представить, что заводит их с тем человеком, с которым была, – а потом само время сделало за нее выбор.
Рэн взяла ее за руку, пальцы легкие и костистые, откинула голову назад на подушку, готовая принять свое ежедневное таинство.
– Ты бы хотела знать, что мы будем делать завтра?
К весне Рэн уже видела на неделю с лишним вперед в поразительных подробностях. У Юми была постоянная договоренность с Ранго: каждую среду в полночь она отслюнивала все больше от своего выходного пособия в обмен на все больше флакончиков из синего стекла. Она знала, на каких перекрестках предлагают лучший кофе – какая пиццерия продает ломтиками лучшую пепперони, – и, когда Рэн задремывала, Юми появлялась по всему Бруклину, притворяясь, будто она тут местная, толком не понимая, какая разница между притворством и тем, чтобы действительным быть местной. Когда закончилась ее академическая виза – через три месяца после того, как она приземлилась в «Джей-Эф-Кей», – Рэн предложила съездить на такси в управу и прямо там заключить брак. Юми дали переходную супружескую визу.
– Скоро узнаешь, что значит овдоветь, – сказала Рэн на обратном пути во Флэтбуш, целуя Юми в щеку. Юми чувствовала, сколько сил уходит у Рэн даже на то, чтобы шевелить губами.
Был конец апреля, когда Рэн выломилась после улета, неистово кашляя, показывая на ванную, не в силах ни вылепить слова, ни стоять на ногах. Юми донесла Рэн до туалета – весила та, должно быть, меньше сорока килограммов, и чертила у нее на спине круги, пока Рэн тошнило в унитаз, пока дрожала она от усилий, глаза у нее слезились, а зубы стучали. Когда тошнота миновала, Рэн повернула голову, чтобы встретиться с Юми взглядом.
– Юми-тян. Я умру в следующую среду. – Тот день был пятницей.
Юми ничего не ответила. Она знала, что рано или поздно это случится, скорее раньше, чем позже, но ощущалось оно иначе, если услышать.
– Это еще не всё, – сказала Рэн.
Юми помогла ей лечь в постель и положила на лоб влажную тряпицу. Присоединила к капельнице Рэн новый пакет фентанила, взяла блокнот и нажала кнопку записи на видеокамере.
– Что ты видела?
Рэн вдохнула поглубже.
– Происходит это утром. Как ни жаль мне это говорить, но это происходит, пока тебя нет. Ты выходишь нам за завтраком. Бейглы и латте. Я теряю дыхание и начинаю тонуть. Две или три минуты я в коме, а потом у меня сердце не выдерживает.
Юми склонила голову.
– Рэн. Мне так жаль.
– Не жалей. Я же сказала, это еще не всё.
– Ты о чем это?
– Я видела, что будет дальше.
Юми выпрямилась в кресле.
– Дальше?
Рэн кивнула, понимая, что это слишком нелепо для слов. Чуть ли не потешно.
– Я видела, что происходит после того, как я умру.
Следующие пять дней Юми и Рэн не выходили из квартиры. На оставшемся Б Юми вновь и вновь показывала Рэн ее собственную смерть. Рэн это не беспокоило – более того, она странно привыкла к этой мысли. Она могла все описать, словно телевизионную рекламу, которую видела сотни раз, – представление об этом омывало ее, но смысла на самом деле она впитать не могла.
А после смерти – что потом? Когда Юми спросила Рэн о послежизни, та описала громадный торговый центр во много этажей высотой, и в нем сотни магазинов, полы выстелены бурой и белой плиткой, отполированной до беспамятства. Лифт со стеклянными стенами. Круглая лестница между всеми этажами для тех, кто не прочь ходить пешком. Непрерывное и надежное кондиционирование воздуха. Сводчатые окна, размещенные над главными проходами, – словно крыша собора. Боевитые ряды флуоресцентных светильников. Ресторанный дворик, где с любовью приблизительно воссоздается множество национальных кухонь. Фонтан, извергающийся в хлористо-голубоватый бассейн, чье дно усеяно монетками различного номинала, брошенных туда людьми, загадывавшими желания. Стоические и бдительные сотрудники охраны. Одежда на все времена года и всех размеров. С каждой покупкой – бесплатная парковка. Снаружи неопределенная погода. И все время, что на свете только есть.
– Звучит как сновидение, – высказалась Юми. – Сон о детстве.
Рэн ответила, что так и есть – в некотором отношении: торговые центры в Ниигате всегда ощущались как безопасное место.
– Помню, вся наша семья иногда туда отправлялась, если нам требовалась новая стиральная машинка или рисоварка. Пока родители разговаривали с продавцами в магазине, мои братья, сестры и я прыгали на кроватях, валялись на диванах, понарошку устраивали торжественные ужины на комплектах садовой мебели. Потому что – ты же помнишь – бывали такие дни, когда мои родители круглые сутки орали друг на дружку. Нам было нечего есть, и у нас не было новой одежды. Но бывали и другие дни, когда мы – все вместе – ходили покупать какую-то бытовую технику. Даже когда была маленькой, наверное, я знала, что, если мы себе можем позволить стиральную машинку, жизнь, должно быть, не так уж плоха.
– Стало быть, твой ум возвращается к тому мигу, – сказала Юми, помогая Рэн попить через соломинку. – К счастливому воспоминанию.
Рэн вцепилась ей в руку.
– Это не воспоминание, Юми. Это действительное место. Я умираю и отправляюсь туда. Это я – такая я, как вот сейчас. Но также это я без какого-то определенного возраста. Я как бы… всех возрастов. И когда подхожу к справочному киоску, куда обычно подходишь спросить, как пройти к какому-то конкретному магазину, и спрашиваю у женщины за стойкой, во сколько центр закрывается, она смотрит на меня, и у нее светится лицо. Вокруг него – кольцо пламени, вот только она его не видит. Вижу его одна я. И огонь этот горит, а она улыбается и отвечает, что никакого времени закрытия нет, потому что нет вообще никакого времени. И она права – чем ближе мы к среде и чем дольше я задерживаюсь в том месте, тем больше я это чувствую: там нет времени.
Глянув себе в блокнот, Юми обнаружила в нем триптих слез, смешавшийся с чернилами ее авторучки.
– То, что ты описываешь, Рэн… ты считаешь, это небеса?
– Думаю, это мои небеса, – прошептала Рэн. – И я знаю, что звучит это глупо. Торговый центр. Но дело там не в этом. А в том, что находишься ты где-то, где время никогда не истекает. Там, где нет времени, тебе всегда будет безопасно.
Рано поутру в среду, сразу после полуночи Юми помогла Рэн подняться на крышу их жилого дома. Даже под покровом облаков, даже с бруклинской засветкой и световым загрязнением города дальше они могли разглядеть пустыню звезд и космического мусора, раскинувшуюся вширь далеко над ними.
Клиницист в Юми должен был спросить:
– Тебе легче стало? От того, что лежит впереди?
– Вообще-то, нет, – ответила Рэн. – Знать, что впереди, не отменяет того факта, что там не будет тебя.
Перед самой зарей Юми Атако отнесла Рэн Хасимото – свою подругу, свою жену, свою пациентку – обратно в постель. Подоткнула одеяло ей под колени, взбила подушки, поправила жалюзи, намочила в раковине тряпицу, выжала лишнюю воду и положила Рэн на лоб. После чего уткнулась носом в короткие волосы Рэн.
Та попробовала заговорить – губы обветрены, веки тяжелы. Юми сказала, что говорить ничего не нужно. Она сейчас вернется. Она лишь выйдет ненадолго взять им чего-нибудь на завтрак.