Когда въезжаешь в Аделаиду, краски меркнут. За много лет сернистый дождь, зародившийся от очистительных заводов вдоль побережья, смыл всю краску со зданий и превратил город в костяно-серый.

Жилье наше – расползшийся квартал обслуживаемых апартаментов на Хиндли-стрит, который раньше был тюрьмой, да и сейчас ощущается как тюрьма. После весьма посредственного завтрака со шведским столом (Аш и Ориана ели свои собственные, заранее приготовленные чашки асаи, Тэмми – дюжину банановых блинчиков, Зандер и Пони налопались бекона с салом, яичницей и круассанами, Джулиан пощипал выпечку, Шкура ел только фрукты, Ладлоу – их обычный завтрак, кашу с медом, я – картофельные оладьи с сосисками, Данте поклевал понемногу всего, а Клио проспала и все пропустила) мы собрались в одной из переговорных мотеля перед настройкой в пять.

Аш раздает сет-лист на вечернее выступление:

1. В конце все алё

2. Выжженная земля

3. Моя невеста-будетлянка

4. Нахуй панику

5. Хорошо с такой проблемой

6. Барабаны войны

7. Сапогом по шее

8. Чудо-юнец

9. Солнечная пушка

10. Люди-марионетки

11. Если не алё, то это не конец

12. Мизантропатопия

Бис 1. Держи вора!!

Бис 2. Семь швов

Увидев это, Джулиан, чей необычайно легкий улет по Б в автобусе накануне вечером показал ему, что́ будет, лишь до слойки с черникой, которую он съел на завтрак, слышимо вздыхает.

Аш идет на опережение и говорит:

– Я знаю, тут упор довольно-таки на «В конце». Но именно поэтому я остановился на таком вот порядке – поставим некоторые более иммерсивные треки с конца альбома в самое начало, превратим в реальное доказательство концепции. Попробуем людей чему-то научить. Раздразним их любопытство, но пускай хотят еще чего-то. К тому времени, как доберемся до «Нахуй панику», это через пятнадцать минут, думаю, люди уже по-настоящему будут с нами. Думаю, если мы продадим им этот скачок вниз в конце первого куплета, они у нас с руки станут есть.

– Три трека, – говорит Джулиан наполовину самому себе. Аш желает, чтобы он договорил до конца. – Тут всего три трека из «Пляжей». И один из них – на бис.

– «Пляжи» стали платиновыми. Не забыл? Нам больше не нужно их продавать.

– Но люди же еще не знают новую пластинку. Разве не худшая часть любого концерта – когда певец говорит: «А вот вам новенькое»?

– Мне кажется, это как бы волнительно, если такое случается, – встревает Пони. Никто не обращает на него внимания.

– А если им новое не понравится, Аш? – спрашивает Джулиан.

– Тогда они вольны не покупать пластинку.

Джулиан смотрит на Шкуру.

– Как «Лабиринт» относится к продажной стратегии «хочешь – бери, хочешь – нет»?

Шкура натягивает свою лучшую маску воспитателя детского садика:

– Давайте сегодня вечером прогоним этот сет. Всегда можно будет перекалиброваться на ходу. Вбросить побольше старой музыки, если потребуется.

Джулиан не предвидел именно этого довода, поэтому смиряется.

– Надеюсь только, что мы не долю от бара получаем, – говорит он. – Люди нахер будут сваливать толпами.

* * *

Существует множество теорий – даже и по сей день, – когда и почему именно «Приемлемые» оказались в списке наблюдения МВП. Некоторые утверждают, будто все из-за Тэмми – вернее, из-за ее братьев. Другие говорят, это Шкура, который сумел соскрести негодяйскую тушь с груди, но не сумел вычистить свое имя из нескольких правительственных баз данных. Некоторые считают, что всему виной собеседование с Джулианом по его возвращении из Южной Америки: проверка благонадежности один на один, при которой агенты Охраны международных границ конфискуют любые приобретенные за рубежом смартфоны и допрашивают о том, чем вы занимались за границей. Сколь невинны б ни были намерения Джулиана в Южной Америке, для метки многого не требуется. День-два в городе, знаменитом своими либертарианскими наклонностями. Ужин со знакомым знакомого известного активиста. Перебор с посещениями галерей, концертов или поэтических чтений. В итоге вас могли лишить всей техники «ВольноСети», но гораздо трудней будет заставить вас забыть те мысли, что у вас при этом зародились, тех людей, с которыми вы встречались, то искусство, которым любовались, или то, на что вас все это вдохновило.

Никто б не догадался, что на самом деле все это произошло из-за Орианы. Она всегда была осторожна и хорошенько заметала следы, но акулы кружили рядом долго, покуда наконец она с Джулианом не сбежала в ЗРА. С ней гипотетически связали сколько-то ее ников в «ВольноСети». Отыскали предоплаченные телефоны с оставшимися цифровыми отпечатками. На каникулах с семьей во Франции тремя годами раньше заметили, что Ориана отлучалась в Алжир, где ее сфотографировали с дальним сводным двоюродным братом, который по совпадению был в составе Лиги освобождения Северной Африки.

Категории списка наблюдения МВП в порядке возрастания их серьезности таковы:

1. Личность интересует

2. Личность беспокоит

3. Наблюдать и сообщать

4. Наблюдать и действовать

5. Требуется немедленная оценка

Пока «Приемлемые» заканчивают настройку на сцене Тебартонского театра на Хенли-Бич-роуд в Аделаиде, Ориана помещается в категорию «Наблюдать и сообщать». Именно поэтому, когда Джулиан бросает взгляд в пустой зал, различая в глубине его моргающий островок звукового пульта, наблюдая, как барная обслуга бегает туда-сюда, заполняя ванночки льдом и загружая автоматы с «маргаритами» соленой зеленой жижей, на одном дальнем балконе примечает он двух примостившихся человек. Неподвижных. Такого сорта коротко стриженные, твердо стоящие на ногах, с уверенной хваткой в руках, широкоплечие, с сощуренными глазами квадраты были б неуместны в разгар рок-концерта даже после официального начала, не говоря уж о такой подчеркнутой заблаговременности – да еще и на лучших местах в зале.

Джулиан перехватывает взгляд Тэмми, пока четверка по очереди тестит ревер на «Барабанах войны».

– Тэм. Прикинь вон Братьев Гримм.

Линия визирования Тэмми тянется в направлении, указанном подбородком Джулиана к балкону. Она за ними наблюдает, кажется, вовсе не наблюдая, все это время отбивая такт одной ногой в бочку.

– Лейбл? – одними губами спрашивает она.

– Вряд ли, – отвечает Джулиан.

– Импресарио?

– Не с такими прическами.

Аш кричит звукооператорше через весь пустой зал:

– Слишком влажно, Лиз. Чересчур хлюпает. Ревер надо чуть подсушить.

Люди на балконе задерживаются на весь саундчек. Продолжают сидеть там, даже когда «Приемлемые» уходят со сцены и в зал ручейком начинают сочиться зрители. Не проверяют свои пейджеры, ничего не записывают, не делают никаких снимков. Просто сидят и смотрят, пока время дотикивает до девяти и на сцену не вываливает состав поддержки – небольшая армия синти-поповых идиотов под названием «Вокабулирики».

Аш рвал Шкуру зубами и когтями из-за включения в программу этих «Вокабулириков», но «Лабиринт» стоял на своем. Октет стратегически склепали из результатов раунда открытых прослушиваний, и им отчаянно требовались прогоны с живой публикой. К счастью, народ в Аделаиде щедр; довольно много явилось вовремя, чтобы застать разогрев, они топчутся по бокам общего танцпола, подстукивая ногами и потягивая пиво по завышенной цене. Несколько человек даже настолько любезны, что выходят и в самом деле танцуют под пока что единственный сингл «Вокабулириков», выпущенный в широкую ротацию, амбициозный номер квази-регги под названием «Верю 3а тебя».

Джулиан отвисает за кулисами, курит сигаретку, выпрошенную у оформителя сцены, то и дело поглядывая на стриженых на балконе, когда у него за спиной, посасывая вейп, возникает Ориана.

– Это МВП, – говорит она.

– Откуда ты знаешь?

– Видела раньше.

– Что они тут делают?

– Сомневаюсь, что пришли на фон-Траппов[36]. – Ориана тычет большим пальцем через плечо на ведущего вокалиста «Вокабулириков», который без особого огонька дирижирует четвертью толпы, чтобы она подхлопывала мотивчику припева:

– Блядская поп-аганда, – бормочет Джулиан. – Шкуре скажем?

– Если только хочешь, чтоб его удар хватил.

– Что будем тогда делать?

Ориана пожимает плечами и выдувает за плечо Джулиану тучку бабблгамного пара.

– Играть хиты?

– Это дружка твоего нужно в этом убеждать, а не меня.

Она чуть кивает. Это ей известно. Она просто забавляется.

– Знаешь, – говорит Ориана, – мы с Ашем…

– Вы с Ашем что?

Ориана передумывает говорить то, что собиралась сказать.

– Ничего. В другой раз.

«Верю 3а тебя» уходит на коду упругим барабанным риффом. Игрок на «расческе» воет:

– МЫ «ВОКАБУЛИРИКИ» СПАСИБО ЧТО ПРИГЛАСИЛИ НАС ДАЛЬШЕ БУДУТ ЧЕРТОВЫ «ПРИЕМЛЕМЫЕ»!

Голова Джулиана поворачивается, стоит ему заслышать название своей группы – той, что ему до сих пор не безразлична. Группы, которую, хотелось бы ему сказать, он по-прежнему любит. Слыша, как две тысячи народу в экстазе верещат при одном упоминании ее, он переполняется гордостью. Он оборачивается и видит, как Ориана ретируется в «зеленую комнату».

В затишье между отделениями толпа принимается скандировать:

– «ПРИ-ЕМ-ЛЕ-МЫ-Е»! «ПРИ-ЕМ-ЛЕ-МЫ-Е»! – а затем: – ЧЕГО Ж МЫ ЖДЕМ / ДАЖЕ ВОДЫ НЕ ПЬЕМ? – и тому подобное. Прямо спереди, прижатые к стальным барьерам, отделяющим зал от сцены перед рвом, полным охраны, – представители национального клуба поклонников группы, на каждом – футболка, украшенная лицом их любимого «Приемлемого». Стоит там молодой человек с Тэмми на футболке, волосы у нее приглажены «Фотошопом», завиты, уложены и расчесаны. На других сеткографированный Аш выглядит отчетливо менее по-азиатски. У подобия Зандера подбородок – как у гладиатора. А у Джулиана глаза – как у идола анимэ. – «ПРИ-ЕМ-ЛЕ-МЫ-Е»! «ПРИ-ЕМ-ЛЕ-МЫ-Е»!

«В конце все алё» – первый из двух заглавных треков, первый трек на альбоме и первый трек живого выступления группы – открывается примерно сорока пятью секундами медленно нарастающего эмбиентного звукоискажения. Задачу утихомирить толпу это выполняет успешно. Шум нарастает, заполняя собой весь «Тебартон». Стриженые вглядываются вниз со своего балкона, когда Аш начинает петь еще из-за кулис:

Затем весь театр заливается светом, и на сцену выходят «Приемлемые». Вопящая толпа заглушает следующие строчки Аша, а их бы им расслышать было полезно:

Вот только трудно танцевать под песню, которой ты не знаешь, – в особенности если написана она в размере 11/8. Джулиан замечает парочку рьяных фанатов, которые решают попробовать, машут руками, но вскоре уж махнули рукой, после чего останавливаются и стоят, просто слушают, разинув рты, вовлеченные, но растерянные.

Тот, который Клубный Тэмми, смотрит на того, который Клубный Зандер, с надеждой пожимая плечами, типа: может, это хорошо? Два Клубных Джулиана сгребают свои пива и направляются обратно к бару.

Песня заканчивается, и сцену омывает волна теплых многообещающих аплодисментов. Аш втирается губами в микрофон и произносит:

– Спасибо, что пришли сегодня. Надеюсь, вы здесь потому, что в самом деле этого хотите. Надеюсь, вы сделали активный выбор. Скажите мне – когда вы в последний раз думали своей головой?

Кто-то орет:

– Сыграй «Что за время твое сердце»!

Рябь хохота. Аш терпеливо улыбается.

– Сегодня вечером эта песня представлена не будет.

Никто в зале не может сказать, всерьез он это или нет. «Что за время твое сердце» была номером первым на всех трех радиостанциях восточного побережья одиннадцать недель подряд. Ее лицензировали для рекламы автомобиля, использовали как гимн розыгрыша АФЛ в том сезоне и приспособили для начальных титров новой мыльной оперы. Двадцать семь человек из двухтысячной толпы незаконно вытатуировали у себя на телах те или иные строчки из песни или вариации оных. Они рассчитывали, что этой песней откроют концерт. Или, возможно, закроют. Или хотя бы сыграют ее на бис.

Аш ломит дальше:

– Эта называется «Выжженная земля». Каждый год ФРВА добывает и экспортирует триста миллионов тонн угля, несмотря на международные санкции. Песня об этом. Три-четыре!

Живой вариант «Выжженной земли» расширили от ее начальных сорока трех секунд до щедрой минуты-двадцати. Что-то вроде погребальной песни, в которой Тэмми, Джулиан и Зандер все вместе мотают головами, пока Аш полупоет-полуорет:

Когда песня заканчивается, стриженые встают со своих сидений на балконе и сваливают через пожарный выход. Какое-то количество народу уходит тоже. Ашу это видно. Джулиан знает, что видно.

– Возврата не будет! – смеется Аш, чуть покачивая головой. – Ни для вас, ни для кого из нас. Рубимся!

«Моя невеста-будетлянка» требовала, чтобы Зандер раскачал свои скудные навыки игры на клавишных, что, по крайней мере, дало повод его упертым поклонникам в первом ряду лишиться чувств. Они пожимают друг дружке руки, когда Зандер откидывает назад сальную копну волос и принимает позу рок-бога, тщась отыскать до-минор.

Аш поет:

Я стою с Клио и Пони на общем танцполе. Клио грызет ногти, взгляд ее мечется взад-вперед между сценой и неуклонно рассасывающейся публикой. Люди бросают даже недопитые пластиковые стаканы пива. Пони подбирает один и выпивает.

– Мне больше достанется! – говорит он.

За сценой кто-то орет. Джулиан не может толком разобрать, что именно, за треском рабочего барабана Тэмми. Там происходит еще и какое-то движение, кто-то пихается и толкается. С их наблюдательного поста у подножия сцены, во рву с охраной Ладлоу видят: это вопят друг на друга Шкура и какой-то усатый дядька.

Семь минут спустя «Моя невеста-будетлянка» заканчивается громким:

– ДАВАЙ! – Аша. Усилки стихают. Быстро гаснет ревер от клавишных Зандера. «Приемлемые» оказываются окруженными мертвой тишиной. В зале по-прежнему еще где-то полторы тысячи человек – смотрят на них остекленевшими глазами.

Аш начинает перемещаться из одного угла сцены в другой. Ладлоу следуют за ним своим объективом. Аш доходит до края, поднимает микрофон, задумывается – а потом качает головой и идет обратно.

Наконец он произносит:

– Пока я рос под Уоррендайтом, мы с отцом ходили в походы в буш. Однажды мы увидели змею. Смертоносную коричневую змею, та лежала прямо поперек нашей тропы. Я замер на месте. А отец не испугался – подобрал палку и прогнал эту змею. Я сказал ему: «Пап, надеюсь, я никогда больше змей не увижу». А он ответил, что, если даже перестать их видеть, они всегда будут рядом. Миллионы змей. Прятаться в траве. Лежать под землей. На берегах каждой реки. Он сказал, что в среднем на каждые пять квадратных метров австралийского континента приходится по змее. Это означает – по змее на каждую комнату твоего дома. По змее на каждую машину на каждой подъездной дорожке и на каждый проход в каждом супермаркете. После этого я их видел повсюду, куда б ни посмотрел, даже если на самом деле их не видел. И я боялся.

Он стоит на самой авансцене, покачиваясь над лысой головой охранника.

– Как только увидишь что-то, уже никогда не сумеешь это развидеть. Даже если не будешь обращать внимания. Оно всегда – всегда – там будет.

Всего в паре метров от Аша все до единого члены фан-клуба «Приемлемых» без иронии играют на своих телефонах в «змейку». Аш вытирает лицо полотенцем, швыряет полотенце за кулисы, закидывает микрофонный шнур за плечо и описывает круг по сцене, пыхтя:

– Давайте сделаем так. ННАААААААААААААXXXXУУУУУУУУЙЙЙЙЙЙЙЙ…

Неумолимая муштровка Аша на «Нахуй панику» при звукозаписывающих сессиях должна была принести свои плоды. Как только Аш орет:

– ННАААААААААААААXXXXУУУУУУУУЙЙЙЙЙЙЙЙ… – «Приемлемые» набирают обороты и выходят на полную мощность – играют гладко, неуклонно, плотно держатся в кильватерах друг у дружки. Все звучит невероятно туго. Никакого кислорода, никто не киксует. Если б убывающая толпа в Тербартонском театре не пребывала в таком ошеломлении, не охренела так от этой перемены в художественном курсе своей некогда любимой группы, они б сообразили, что это – с легкостью лучший раз из всех, какие эта четверка играла вместе.

За первый куплет Ладлоу также сделали несколько лучших снимков группы всех ее времен: Аш воет в микрофон, а вены у него на шее готовы лопнуть; перебинтованные руки Зандера мельтешат по стальным струнам «Стратокастера»; Тэмми с закрытыми глазами, потеряла палочку через двадцать секунд после начала и теперь лупит по хай-хету голым кулаком; и Джулиан, натужный и кипящий, бас-гитара болтается у колен, руки работают по-обезьяньи, из-под глубокого выреза футболки торчат ключицы. То был один из последних разов, когда Джулиан играл концерт, предварительно не увидев его под Б, – один из последних разов, когда он ощущал весь нахлыв живого выступления, то, отчего он и влюбился в исполнение музыки с самого начала.

Вот он подступал – этот скачок вниз в конце первого куплета.

За пультом Лиз выпихивает уровни наверх, надеясь изменить весь ход вечера. Ее коллега за светом выставляет в особенности дикую последовательность, которую они запрограммировали спецом для этого мига. Сцена со всех сторон затоплена кипящими плюмажами сухого льда.

За шестнадцать тактов трек все набирает и набирает. Фан-клуб отлип от своих телефонов. Люди медлят у выходов, поворачиваясь и прислушиваясь, чтобы понять, к чему все это приведет.

Тэмми впряглась в постоянное нарастание: бум-а-бум-а-бум-бум-а-бум-а-бум-а-бум. Джулиан идет с ней удар в удар. Пальцы Зандера играют в классики по всем порожкам грифа. Баритон Аша вздувается, взмывает:

Дальше должен раздаться торжествующий начальный залп совершенно нового, смещающего парадигму гимна «Приемлемых» против истэблишмента:

Но едва Тэмми вскакивает с табурета, воздев кулаки, а Зандер подпрыгивает, чтобы приготовиться к атаке на раскатистый понижающий аккорд, и едва Джулиан падает на колени, задрав свой бас к небесам, а костяшки Аша белеют, когда он стискивает микрофон, едва Лиз выводит порталы на максимум, а полог светодиодов обращается в свирепо красный, крутясь и нацеливаясь на банду, мы слышим лишь:

– и все умирает. Звук, чпокнув и взвыв, замолкает. Мигнув, гаснет свет. Толпа перешептывается, затем хмыкает, затем воет. Летят и в темноте описывают дуги пивные стаканы. Из зала нам с Клио видно только группу, а вот группе не видно ни хрена; сетчатки у них обожжены и ослеплены тысячами ватт жесткого электричества, в которое они пялились лишь несколько секунд назад.

* * *

Усатым дядькой был Билли Хоффмен, генеральный управляющий заведением. Когда Аш уносится со сцены за кулисы, Хоффмен и Шкура все еще не закончили свою перебранку.

Аш рычит:

– Даю вам пять секунд, чтобы объяснить мне, что за хуйня только что произошла.

Хоффмен наполовину в ярости, наполовину в смущении.

– Послушайте, – говорит он. – Тут ничего личного. У нас тут просто нельзя исполнять такую музыку.

– Это какую же «такую»? – Аш хочет, чтобы он произнес это вслух.

– Сами знаете… подстрекательскую.

Шкура смахивает с лица вал пота.

– Это грубое нарушение контракта. Если вы не дадите им доиграть отделение – будете нести ответственность за наши дорожные расходы, стоимость проживания, полный гонорар за выступление…

– А вы еще раз свой контракт перечитайте, – рявкает в ответ Хоффмен. – В частности тот кусок, где говорится, что «артист» – это вы – настоящим застраховывает «организатора» – это я – от любых ответственности, ущерба, штрафов, рекламаций или потерь, могущих произойти в результате «выступления». Я потерял четверть нашей обычной пятничной аудитории уже через четверть часа после начала. У меня легавые в кассе требуют предъявить им лицензию на спиртное. Они желают видеть ваш блядский сет-лист! Это вы контракт нарушаете, дружок. – И он тычет Аша в грудь волосатым пальцем.

Аш прикусывает губу. Шкура мечется туда-сюда.

– Никому тут не нужно больше хлопот, чем у нас и так уже есть, – говорит Хоффмен. – На вашем месте я б уехал быстро и спокойно – пока это еще можно сделать.

Он резко разворачивается и направляется прямиком к «зеленой комнате». «Вокабулирики» еще там – наливаются бесплатным пивом, в ужасе прислушиваются к интеркому. Хоффмен говорит им, что нужно выйти на бис.

Шкура обращается к остальной банде, которая вяло трется вокруг, все еще подключенная к своим усилкам.

– Что ж, ладно. Давайте шевелить мослами. За железом вернется Данте.

* * *

На гастролях с «Пляжами» «Приемлемые» привыкли ко множеству вызовов на бис, к подаркам и букетам, к бухлу у себя в гримерках, к ждущим в коридорах за сценой юношам и девушкам, у кого манящие глаза и кто шепотом предлагает места, куда могла б завести их ночь. Они привыкли вываливаться из служебного выхода и посвятить двадцать минут тому, чтоб дойти до гастрольного автобуса, – бредя сквозь армию орущих, трясущихся, падающих в обмороки поклонников. Они подписывали пластинки, футболки, лбы, груди. Они позировали для фотографий и записывали сообщения для недужной родни. Повсюду, куда б ни пошли они, оказывалось, что они – конечный пункт чьего-нибудь паломничества.

Но сегодня вечером «Приемлемые» тащатся по пустому дебаркадеру. В мусорном баке роется семейство бродячих кошек. Горсть техников курит на обочине, а когда видят группу – отворачиваются.

Как только все оказываются на борту, Шкура заводит «Женевьеву».

– Кто проголодался? – спрашивает он.

Никто ничего не отвечает.

– А я бы поел, – говорит Шкура.