После ста тридцати двух дней записи и месячного перерыва, в котором члены группы едва ли обмениваются друг с дружкой хоть одним словом, «Приемлемые» отправляются на свои вторые, и последние, национальные гастроли. План «Лабиринта» заключался в том, чтобы раскочегарить интерес к новому альбому, пока он еще сводится, вдарить по нескольким ключевым точкам в стране разовыми концертами, чтобы дать фанатам отведать нового дерзкого направления группы. Для начала они отправятся на запад и выступят хедлайнерами в пятничном вечернем шоу в Тебартонском театре в Аделаиде. После этого – Энморский театр в Сиднее и мюзик-холл «Стойкость» в Брисбене, а следом – извилистое трехнедельное путешествие обратно вдоль по восточному побережью, с заездами на несколько выступлений-сюрпризов в Ньюкасл и Вуллонгонг, после чего – триумфальное возвращение в родной Мельбурн, где они все выходные будут играть концерты в «Палэ»[29]. Сверху спустили указание, что в сет-листе должна отражаться здоровая смесь радиохитов с «Пляжей», которые публика узнала и полюбила, и присутствовать лишь дразнящая толика нового материала из «В конце». Естественно, у Аша имелись другие соображения.

После того как «Лабиринт» спустил небольшое состояние на звукозаписывающую студию в джунглях, они приобрели потрясающе здоровенный хромированно-черный гастрольный автобус, который однажды рано поутру и ждал группу на пустой парковке пригородного магазина хозтоваров; он оказался слишком велик для того, чтобы подбирать кого бы то ни было прямо в городе.

Все приехали в такси, походили вокруг этого автобуса, словно оценивали какое-то опасное копытное, которое повстречали в глухомани. Я подъезжаю вместе с Клио, которая урвала себе место на гастролях после того, как попросила Ориану попросить Аша попросить Шкуру очень любезно. Сказала, что ей нужна «устойчиво динамическая творческая среда», для того чтобы задумать и исполнить свою новую творческую работу как надо, чем бы та в конце ни оказалась. Двумя днями раньше она вывезла все свое барахло из нашего общего дома ко мне в складскую ячейку, а бедняга Кайл остался искать себе двух новых съемщиков.

– Ебаный ад, – говорю я, скручивая сигаретку и выгибая шею, чтобы окинуть транспортное средство взглядом во всей его полноте.

– Тебе нравится? – спрашивает Шкура, спархивая с передних ступенек. Он купил себе козырек и куртку водителя автобуса.

– Это непристойно, – говорит Клио.

Шкура считает, что это, возможно, комплемент.

– Погодите, вы еще внутри не видели!

Последними подъезжают Аш и Ориана – в спортивных костюмах в тон, на что Джулиан подчеркнуто не обращает внимания. Аш стоит с минуту, держа в руках старую спортивную сумку, разглядывая автобус, любуясь вручную нанесенным трафаретом, провозглашающим имя этого транспортного средства: «Женевьева» (так называлась одна из не слишком звучных баллад с «Пляжей» – Джулиан утверждал, что сочинил ее о какой-то прежней своей подружке). Дальше, в том же стиле, – элементы оформления альбома «В конце», которое Аш уже разработал собственноручно: единственный человеческий глаз, открытый, в обрамлении изящных ресниц, само глазное яблоко украшено разметкой часового циферблата вместе с часовой и минутной стрелками, торчащими из зрачка и показывающими без пяти минут полночь. Аш показал макет оформления остальной банде, пока все зависали в студии, когда никому не доставало энергии предлагать какие-то альтернативы.

Тэмми сочла все это вполне забавным.

– Просто на случай, если и без того не очевидно, что мы употребляем незаконные наркотики, – еще бы, давайте вывесим это на передвижной рекламный щит, – говорит она, заскакивая по ступенькам внутрь.

Внутри «Женевьева» – скорее лимузин, чем общественный транспорт: кожаные кресла с холодильниками для напитков в подлокотниках; королевского размера двухъярусные койки с двойными светонепроницаемыми жалюзи у каждой; коктейль-бар; небольшой винный погребок; три отдельные уборные (одна с душем, одна со спа); и звуковая система по последнему слову техники, включая проигрыватель на подвесе, на котором пластинка не будет колыхаться даже на самой ухабистой дороге. Проигрыватель позлащали полки покупных пластинок, одобренных МТИРК, но Шкура пронес на борт и запирающийся ящик с зачищенным винилом из студии.

Зандер и его младший братец уже расположились на своих местах, сворачивали косяки (Зандер сам выращивал одно растение, как он верил, ультрачистое, и никогда не курил ничего другого), а гастрольный администратор группы на полной ставке Данте складывал усилители в багажное отделение, и зрачки его выдавали пожизненную (и счастливо активную) подсадку на амфетамины. Кроме того, Данте у них играл на саксофоне.

За исключением доморощенной гидропоники Плутосов, запас наркотиков для группы был ответственностью Орианы. В искусственное отделение в дне ее изумрудно-зеленого чемодана было заложено почти три литра Б, разлитого по пятидесяти латунным флакончикам и восьмидесяти пробникам от духов, а также двадцать граммов импортного кокаина, пять перфорированных картонных листов ЛСД, пятьсот граммов марихуаны, десяток листов фентанила, сотня капсул МДМА и триста таблеток каптагона. В ФРВА отчаянно не хватало детской смеси, никогда не доставало пенициллина и существовал вечный дефицит кремниевых чипов, необходимых для работы даже самой примитивной айтишной инфраструктуры. У мошенников из Индонезии и Новой Зеландии имелось сколько угодно способов зарабатывать себе состояния с их судами-невидимками и аквалангами – но классика есть классика не просто так.

* * *

До Аделаиды езды девять часов. Как только «Приемлемые» и свита их размещаются на борту, развесив на спинках свои худи и скинув заплечные сумки, поделили койки и кресла, у Шкуры уходит четыре попытки на то, чтобы выехать со стоянки и не поцарапать автобусную жопу о стенку магазина хозтоваров. Данте приходится вылезать в самую середку утреннего потока транспорта и направлять автобус, маша руками. Но вскоре они уже выкатываются на трассу.

Зандер и Пони приятственно улетают, пощипывают свои гитарки. Пони громко объявляет, что у них с братом мажется небольшой побочный проектик, – ему явно хочется, чтобы кто-нибудь, не важно кто, взялся его расспрашивать, но никого не тянет. Шкура, Аш и Данте обсуждают гастрольную декларацию; Аш хочет, чтобы они втиснули в каждую точку еще по одному концерту. Ладлоу запрыгнули на верхнюю койку в наушниках и задвинули шторки. Джулиан, Ориана, Тэмми, Клио и я перебираем пластинки на большом раскладном столе в глубине, решая, что станет официальным гимном гастролей.

– Как насчет «Звучанья молчанья»?[30] В предвкушении толп, – острит Тэмми, которая последний месяц все больше и больше тревожилась насчет того, что ей снова придется играть перед публикой – впервые больше чем за год.

Джулиан вытаскивает Джексона Брауна.

– «Перед применением пропитать». Вы, парни, такой слыхали?

Ориана кивает:

– Ты мне этот альбом покупал.

– «Перед применением пропитать» – это не название, – говорю я, подливая бурбон себе в кофе. – Люди приняли оформление альбома за название.

– Так как он тогда называется? – раздраженно спрашивает Джулиан.

Я пьяненько жму плечами:

– Без названия? Эпонимный?[31]

– А у «Рамоунз» разве не было гастрольной песни? – спрашивает Клио.

– Была. Называется «На гастролях»[32]. Немножко лобовая такая.

Джулиан ставит Джексона Брауна. Аш слышит начальный трек и мечет взгляд в глубину автобуса.

– «АвСеть» вчера вечером упала, – говорит Ориана, ни к кому в особенности не обращаясь.

– Херня, – отзывается Клио.

– Правда, – говорит Ориана.

Тэмми стаскивает свои берцы. Носки у нее смердят.

– Как упала? – спрашиваю я.

– Атака. Очень организованная. Залатали довольно быстро, но примерно три с половиной минуты сразу перед полуночью ФРВА была открыта всему миру.

– Чтоб меня, – говорит Клио.

Джулиан спрашивает:

– Кто это сделал?

– Смутьяны, – прикидываю я. – Наверняка из-за рубежа.

Джулиан замечает, что Ориана повернула свое кресло так, чтобы не смотреть на Шкуру, Аша и Данте.

– Нет, – произносит она. – Это из местных. Где-то на востоке. Кто-то с ником «Маль Виванте»[33].

Это уже не впервой. За тот год, что ушел на установку «АвСети», она проявила себя как крайне нестабильная сущность; какое-то время даже казалось, что по всему миру люди выстраиваются в очередь, чтоб ее опрокинуть. Литовские сепары, английские анархо-монархисты, корейские банды вымогателей, экспериментаторы с вредоносными программами из МИТа[34], равно как и хакеры-честолюбцы из каждого крупного города ФРВА. Но как только Центральное правительство выгладило все выверты и ограничило импорт технологий, предписав использовать телефоны-кирпичи, коммутационные модемы и государственные серверы, атаки сошли на нет. Люди снаружи перестали видеть в этом потеху. Внутри же это послужило напоминанием того, насколько быстро люди умеют ко всему привыкнуть.

– «Маль Виванте», – повторяет Тэмми. – Хорошее название для группы.

* * *

Где-то возле Маунт-Гамбиер Аш ставит пластинку «Тысячелетия» 1968 года – «Начинаем»[35].

Я спрашиваю:

– Каковы твои личные надежды на альбом номер два? – и записываю его ответы на микрокассетный диктофон, чтоб можно было послушать ответ потом, когда протрезвею.

Аш сидит напротив меня. Одной рукой теребит замусоленную записную книжку в кожаном переплете, где содержатся все оригиналы написанных от руки текстов ко всем песням «Приемлемых». Он говорит:

– Я хочу, чтобы этот альбом стал совершеннолетием. Хочу, чтобы люди знали, что страсть, талант и новаторство, которые мы привнесли в «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже», были не просто мыльным пузырем. Это не глюк. Ведь наверняка же такое в приоритетах у всех, кто делает продолжение чего бы то ни было. Верно? Если сделал что-то раз, ты ломишься сделать это и еще раз – и хочешь сам себя обскакать. Верно?

– Верно, – отвечаю я. – Потому что это был не глюк.

– То было только начало, – с улыбкой произносит Аш. Зубы у него – как «тик-таки», одинаковые и гладкие. Он в том кратком золотом проеме между двадцатью и тридцатью, когда частое злоупотребление наркотиками отчего-то заставляет тебя выглядеть только клевее. Видно, почему «Лабиринт» так много на него ставит.

– Что ты мне можешь рассказать о производстве нового альбома? Как процесс сочинения отличался от прошлого раза? – Да, я мудак: у нас в поле слышимости Джулиан. Иногда мне просто нравится смотреть, как из разного выпутываются люди настолько лощеные, как Аш.

Он отвечает:

– Процесс очень отличался. Я знаю, что на сей раз выдвинул свои замыслы на передний план и поставил их в самую середку, и знаю, что другим время от времени это не нравилось. Но я надеюсь, что они поймут – это мой им дар. Кроме того, когда есть замысел, когда есть что сказать – это типа один процент драки. А вот заставить это случиться, вывести это в мир – действительно это сказать – это девяносто девять процентов. И вот тут мне нужны все остальные. Я б ничего не мог сказать без них.

Недурно. Зандер отключился у себя в койке, поэтому ничего из сказанного не уловил. Тэмми слышит, равно как и Джулиан, но лица их не выдают ничего.

– И как замыслы конкретно этого альбома пришли к тебе?

Аш чуть было не хохочет, накрывая мой диктофон ладонью.

– Ты хочешь печатный ответ или настоящий?

– Давай оба, а я напишу тот, что получше.

– Пиши то, из-за чего мы не окажемся в обезьяннике МВП, будь любезен, – встревает Джулиан.

Аш не обращает на него внимания.

– Печатный ответ таков: я стал немного старше. Мне нравится думать, что и немного помудрел. Повидал всякое. Мне расширяли горизонты разные люди и переживания. Думаю, что этот альбом и песни из него – непосредственный отклик на мое нынешнее мировоззрение.

– И как бы ты определил это мировоззрение?

– Вне себя.

Я дотягиваюсь и выключаю диктофон. Излишняя осторожность никогда не помешает.

– А настоящий ответ?

Аш с минуту думает, бросая взгляд в переднюю часть автобуса, где в козырьке Шкуры отражается встречное движение в умирающем свете дня. После чего отвечает:

– Это Б. Все это из-за Б.

– Продолжай.

– Настоящий ответ такой: я думал, что во мне только один альбом. Бля, да я считал, что во мне лишь с полдюжины песен, край. И после того, как мы закончили «Пляжи», ебать-колотить, мне было страшно. Чтобы альбом пошел так успешно, как он пошел? А потом еще рассчитывают, что ты это повторишь? Да я был в ужасе. И потом, ну… потом была Ориана.

Будто по условному сигналу подходит Ориана и усаживается на колени к Ашу. Следующую свою реплику он произносит непосредственно ей, как будто это она берет у него интервью, – но произносит все и в третьем лице, как будто ее тут вообще нет:

– Она открыла мне глаза. Само собой, мне было любопытно, когда я впервые услышал о Б. Но именно она убедила меня его попробовать. В наших отношениях она выкроила такое пространство для меня, чтобы я мог отправляться кое в какие по-настоящему неведомые, новые места. Она знала, что во мне что-то есть такое, что лишь нужно отомкнуть.

– И это отомкнуло Б?

– Бывали дни, когда я выламывался из улета по Б и вспоминал, что видел, как сочиняю новую песню. Поэтому я больше и не думал о том, чтобы сочинить эту песню, – я же ее уже сочинил. Я просто записывал то, что и так уже знал наизусть.

– Но ты же все равно ее сочинил.

– Конечно. Петля, ага? А в другие дни выламывался и – богом клянусь – слова уже были у меня в записной книжке. Как будто я их написал, когда был под воздействием.

– Как ты считаешь, вот эта диссоциация – это отстранение от интеллектуального процесса – сделала музыку более по сути тобой?

– Да. Именно так я б это и выразил. Как только отбрасываешь мысль, удается отбросить и страх, отбросить и эго. И когда все это огибаешь, что остается? Только ты сам. Весь ты. И ничего и никого больше.

Ориана целует его в висок, встает и уходит вперед автобуса, где молча садится за спиной у Шкуры – наблюдать минующее шествие дорожных отражателей.

Я снова включаю диктофон.

– Аш Хуан, – выдаю ему я, – ты не отступишься от тех слов, которые записаны на этой новой пластинке?

Он подается вперед, глаза широко распахнуты и блестят. У Аша ответ готов на всё.

– Эти песни – мои дети, – говорит он. – Я бы с радостью умер за любую из них.

* * *

На границе с Уэйкфилдом автобус останавливается, и по ступенькам в него вшагивают трое патрульных в мундирах и шлемах – сотрудники Министерства внутренних границ и миграции. Мы держим наготове свои карточки удостоверений, а они светят ультрафиолетовыми фонариками нам в глаза. Шкура излагает цель нашей поездки и показывает распечатки переписки между звукозаписывающей компанией и концертной площадкой в Аделаиде. Сотрудники легонько шмонают несколько предметов ручной клади. Роются в спортивной сумке Аша, но зеленым чемоданом Орианы пренебрегают. Она и глазом не моргнет, не поежится. Вообще-то, она им улыбается.

– Этими постелями можно пользоваться только тогда, когда автобус стоит, – говорит один сотрудник.

Ладлоу выскальзывают с верхней койки, откидывая волосы назад.

– Мои извинения. Простите. Сэр.

Сотрудники заканчивают осмотр, отмечая стойку с гитарными чехлами в задней части.

– Вы, народ, что ли, оркестр или как? – фыркает один.

– Они – сами «Приемлемые», – подсказываю я с сознанием важности.

– Никогда про таких не слыхал, – произносит другой сотрудник, когда они вновь выползают на дорогу, оставив на ступеньках грязь.

Как только нас пропускают, снова на трассе почти все на борту удаляются в откидные свои кожаные кресла или в уединение коек. Ориана исправно выдает парфюмерные флакончики, блаженно улыбается, выуживая их из тайного отсека чемодана.

Когда передает один Джулиану, тот шепотом интересуется:

– Откуда ты столько этого вообще берешь?

Шепотом же она отвечает:

– Может, однажды и тебе покажу.

Шкура заканчивает поездку в одиночестве, молча, пока все остальные мы переживаем нахлыв, улет, сощип, высвобождение, складывание космического оригами у себя в мозгах. Мы видим, как перед нами тянутся вечер и ночь – минута за минутой, миля за милей.