Настает лето, и церковь – парилка. «Приемлемые» являются в день семьдесят и обнаруживают, что почти вся звукоизоляция содрана с витражей и на них сияют столетней давности радужные пьеты. Когда это происходит, Ладлоу на небесах от счастья.

Аш гоняет Зандера по наложению гитары для «Моей невесты-будетлянки», и Зандер выбивается из сил. Они за этим занятием уже не первый час. Аш велел ему снять все кольца, поэтому ясно же – дело серьезное. Ориана сидит в нефе, внимательно слушая, а вот Джулиан и Тэмми убивают время в «зеленой комнате» со мной и Клио.

– Не врубаюсь, почему нам сказали. Это же так подозрительно. – Клио говорит об Аномалии. Вчера та попала в новости первой полосы в «Национальном телеграфе» и стала гвоздем выпуска в «Национальном вещании» – синхронизировались в кои веки с новостным циклом всего мира. – Они же не подтверждали даже, что Король умер, сколько – десять месяцев? Почему сейчас вокруг этого такая прозрачность?

– Может, играют на опережение, – предполагаю я. – Знают, что такая крупная новость рано или поздно дорогу найдет, поэтому предпочитают сами сделать первый шаг. Контролировать нарратив.

– Так подозрительно, – говорит Клио, которая всю ночь провела, размышляя над статьей в «Телеграфе». – Так, бля, подозрительно.

Тэмми играет на китайском бильярде, но слушает.

– Небось просто ждали не дождались, чтоб нам сказать. От этого весь остальной мир выглядит еще более пугающим местом. Ты до последней строчки в той статье дочитала?

Клио цитирует:

– «Официальные лица внимательно следят за мировыми коммуникационными каналами, чтобы оценить любые возможные угрозы».

– Видишь, теперь это угроза, – говорит Тэмми. – Время – «угроза». И даже малейшее совпадение может маскировать прореху в ткани действительности. Это будь здоров какой крепкий страх, чувак. Страх этот просто первостатейный.

Клио говорит:

– Кажется, я теперь больше не смогу делать «Титаник». Наверное, придется сделать что-то вот про это.

– Прикидываешь, МТИРК тебе позволит? – осведомляется Джулиан, ковыряясь в каких-то суси.

– А что вместо этого? – спрашиваю я. – «Автопортрет за игрой в футбол во временной петле»?

– Просто такое ощущение, будто что-то поменялось, – говорит Клио. – Одно из тех мгновений, которые черта на песке, – теперь всегда будет до и после. Такое ощущение, будто настала возможность для чего-то… по-настоящему нового.

– Вот и аминь, – произносит Тэмми. Ставит новый рекорд по очкам, и шарик в ее автомате крадется к желобу.

* * *

В конце января группа берет неделю выходных. Даже после того, как «Лабиринт» установил промышленный кондиционер воздуха с реверсивным циклом, церковь непригодна для обитания. Струны на басу у Джулиана превращались в спагетти и теряли настройку за те сорок три секунды, которые уходили на то, чтобы сыграть «Выжженную землю». Старая проводка в здании шкворчала и стонала всякий раз, когда кто-нибудь включал усилок.

Ориана просит Джулиана встретиться с нею на бегах. На склоне холма, глядящего на ипподром, есть розовый сад, в который никто никогда не заглядывает. Теперь скачки устраивают круглый год, поэтому в жарком воздухе пахнет сеном, удобрениями и транквилизаторами.

– Хотела посмотреть, как у тебя всё, – говорит она.

– У меня хорошо, – отвечает Джулиан, подергивая за влажные травинки. Поливалки, должно быть, отключились всего за несколько минут до того, как они сюда пришли. – Просто скучно – в первую очередь. Аш знает, что ты здесь?

Ориана улыбается.

– Когда мы были вместе, я разве рассказывала тебе обо всем, что делала и куда и с кем ходила?

– Нет, но я же не блядский фанатик контроля.

– Немножко он.

– Ладно, может, разве что немножко. – У Джулиана внутри глаз опять этот зуд. – Что скажешь про новую музыку? Только честно.

– Думаю, в ней есть острота.

– Острота. Я честно не понимаю, что это значит.

– Мне кажется – что-то такое, что Ашу нужно выгнать из организма. Но также я думаю, что это может оказаться полезно.

– Полезно?

Ориана пожимает одним плечом.

– Социетально.

Джулиан чуть ли не хохочет.

– Совсем сбрендила, чувак.

Но Ориана пришла не об альбоме разговаривать. Ей хочется знать про улеты Джулиана по Б. Насколько далеко он видит? Стали его видения детальнее или нет? Подтвердил ли он или опроверг точность каких-нибудь?

– Все просто стало терпимее, – отвечает он. – Я наперед знаю, что́ мы будем в этот день записывать. Знаю, какие именно микроагрессии мне будет подбрасывать Аш. И знаю, придешь ты или нет.

Ориана кивает.

– Когда терпимо – это хорошо.

Оба смотрят прямо перед собой. От толпы ниже по склону доносится вопль.

– Раз уж речь зашла, – говорит Джулиан, – у тебя есть чего?

Джулиан откидывается навзничь на влажную подстриженную траву и открывает глаза солнцу. Ориана достает латунный пузырек с пипеткой из хирургического стекла – по заказу сделано, говорит она, высокоточная система доставки, говорит она, со встроенным механизмом очистки – и высаживает по одной идеальной сфере на каждую сетчатку Джулиана.

– Не всякий доверится с этим кому-то, – говорит Ориана. – А что, если из-за меня твоему мозгу настал полный пиздец?

– Поздняк метаться, – отвечает Джулиан.

Грудь его тает от сладкого жгучего холода. Зрение мечется. Стискиваются челюсти. Затем – и минуты не проходит – он видит, как развертывается день: видит, как в заездах побеждают лошади, все зубы у них в пене. Слышит дальнее эхо, в котором признает красноречивый звук будущего: временные шкалы накладываются на единственную звуковую дорожку. Джулиан видит, как снова включаются поливалки и мочат им всю одежду насквозь, а потом Ориана переворачивается и целует его в губы. Но когда он выламывается обратно с кашлем, ее уже нет. Он впервые видел что-то и оказался не прав.

* * *

День сто двадцать второй. Проводку в церкви полностью переналадили, на витражах заменили звукоизоляцию. Кирпичная кладка на стенах и полу, отчищенная и высушенная за летние месяцы, уже снова населилась ползучими щупальцами черной плесени. Предпоследняя неделя «Приемлемых» в студии, предположительно, но осталось записать еще горсть треков.

Я сижу на диванах за микшерским пультом с Орианой, жую карандаш до огрызка, а сам меж тем наблюдаю, как по церкви скачет Фьють, снимая группу на свой старый 8-миллиметровый «болекс».

– Не так она это делает, – говорю я, хмурясь.

Шкура пристрастился носить майки-алкоголички – отчасти для того, чтобы слиться с группой, отчасти потому, что ему все равно слишком жарко, даже если кондер шпарит на полную мощность, даже осенью. Видны шрамы на месте удаленных татух у него на груди, а на спине – лоскутья пересаженной кожи после ночных бунтов сецессионистов. Нэту пришлось обзавестись очками по рецепту. Соломон сбросил около семи кило.

– С самого начала, – говорит Аш. – Поехали.

«Нахуй панику» – гвоздь всего «В конце» и уж точно самая трудная песня в альбоме. Непреклонный 190 уд/мин – это ближе всего к чистому панку из всего, что Аш сочинил. Там присутствуют некоторые поистине неприятные риффы, чуть ли не мутантовый фанк, и кое-какие дерзкие басовые ритмы. Пальцы у Зандера в лоскуты, а спортивный костюм Тэмми весь пожелтел от пота, Джулиан же – кто видел весь этот день и знает, что́ произойдет, – просто глубоко дышит и играет свою партию.

вопит Аш, разбивая губы о поп-фильтр дорогого конденсаторного микрофона.

У колка лопается ре-струна Зандера, сворачивается назад и раскраивает ему щеку.

– БЛЯДЬ, – верещит он. К нему бросается Пони, а Нэт останавливает запись.

– Боже милосердный, – произносит Шкура. – Соломон, тащи аптечку. Это зашибенски звучало, народ! Так держать!

– Две минуты, Зан, потом продолжаем, – говорит Аш, промакивая лоб полотенцем.

– Ох да пошел ты, – произносит Джулиан в точности тогда, когда он знал, что это произнесет.

– Ты это мне? – Аш прекрасно знает, что ему.

– Дай человеку хоть пластырь наклеить, а?

– Если прервемся, потеряем драйв.

– Нам бы этот драйв и нафиг не сдался, если б ты не сочинил эту насквозь ебнутую песнюху.

Могу сказать, что Фьють не знает толком, кого снимать. В миг журналистской солидарности с ней передаю телепатически: держи на Джулиане, держи на Джулиане.

– Типа, мы когда это сочиняли такое вот? Вообще когда? – желает знать Джулиан.

– Мы и не сочиняли, – просто отвечает ему Аш, покручивая микрофонным шнуром.

Джулиан не желает отступать. Не может, поскольку знает, что не отступал. Потому и не отступает. Он шелестит партитурой перед собой и читает:

Вот честно – что это за херня?

Шкура промакивает лоб и вставляет:

– А мне «ламба» вполне нравится. Просторечно так. Такой вот народный говорок очень даже помогает в уме у слушателя геолоцировать музыку.

Джулиан разъясняет: он не пытается разобрать песню на части с художественной точки зрения. Ему вообще насрать на внутреннего художника Аша. Знать ему хочется вот что: они действительно хотят, чтоб им этот альбом зачистили, не успеет он толком и выйти?

– Мы в этом уже не первый месяц, – говорит он. – Играем твою музыку. Соглашаемся с твоим видением, как будто мы наемные работники. Я все понял, чувак. Ты Аш. У лейбла на тебя большие надежды, я в этом уверен. Но говорю я не про это. Я о слоне в комнате – у которого на морде маска, чтоб не дрался, и полная юрисдикционная безнаказанность. Хорошая это музыка, плохая или еще какая там, вообще, нахер, не важно – а важно вот что: это опасно.

Тэмми пыталась все это время хранить нейтралитет, но наконец и она подает голос:

– Ты вообще когда-нибудь демки слушал, дядя?

Джулиан не слушал. Из лени или гордыни, он сам не уверен.

– Лейбл дал отмашку по демкам, – говорит Тэмми.

Шкура прокашливается и смаргивает с глаз пот. Да, «Лабиринт» дал отмашку по демкам. Треки разделили, разъяли на части, проанализировали, затем снова собрали воедино проприетарным алгоритмом, который, как утверждается, способен предсказать позицию альбома в чартах в первую неделю с точностью в 96 процентов. Но «Лабиринту» и не нужна была машинка, чтобы понять: новая музыка – просто огонь, чистая политика, но такая грубо вытесанная. Немножко недополированная, но уж точно большевистская. Именно такую диатрибу можно ожидать от группы зажиточных обитателей предместья, заработавших немного денег, им от этого стало нехорошо, и они зрелищно перегнули палку, корректируя свое поведение при самом первом вщелкивании в реальный мировой порядок. Содержание «В конце» никак особенно не шокировало и не было неожиданным, но, возможно, его хватит, чтобы свернуть какие-нибудь не те носы. Люди-аналитики «Лабиринта» прокрутили демки своим юристам и экспертам по маркетингу, все посчитали, после чего представили совету директоров несколько возможных сценариев. Вне зависимости от того, что произойдет с самими членами группы, не существовало такого исхода, при котором противоречивый второй альбом группы инженю с сильным культурным капиталом и здоровой аудиторией поклонников не будет означать финансового успеха для лейбла. Мало того, материнская компания «Лабиринта» располагалась в ЗРА, где альбомы, зачищаемые на востоке, регулярно побивали по всем показателям все остальные релизы. Они даже подняли группе бюджет.

– Пора нам рисковать, – говорит Аш. – Пора что-то отстаивать.

– Вроде твоей драгоценной блядской церкви? – Джулиан размашисто подходит к нему, обводя одной рукой парапеты. – Это просто красивенькое пустое здание, Аш. Ничто здесь ничего не значит, и у тебя не получится просто делать вид, будто вещи что-то значат, когда они не значат. Ты вообще чего добиваешься? Кем вообще пытаешься быть? Поэтом-битником? Прорицателем? Несколько месяцев ширялся Б и уже весь из себя Хенри-нахуй-Роллинз?[28]

– Люди нас слушают, – спокойно отвечает Аш. – Что б мы ни сделали, они и дальше будут слушать. А когда слушают, что б ты хотел, чтоб они слышали?

Джулиан трясется всем телом, когда орет в ответ:

– Ебаную МУЗЫКУ!

Слово «МУЗЫКА» кружит под куполом церкви, отскакивая от балюстрад. Все в церкви – лишь на краткий миг – делают маленькую мысленную уступку: акустика тут в самом деле не так уж и плоха.

Джулиан немного натягивает поводья.

– От групп, которые они любят, люди хотят, чтоб они еще делали ту же музыку, какую играли, когда эти люди в них влюбились. Что тут плохого? Что не так с тем, чтобы просто приносить людям счастье? Мне казалось, этим мы и заняты. Я думал, это мы и есть.

Аш ему напоминает:

– Ты свалил, Жюль. И вернулся ради вот этого. Никто тебя обманом сюда не заманивал. Но ты уехал – и потерял любое право голоса на то, что мы такое и что – нет.

Вспомнив то утро, когда он торопливо сложил сумки и сбежал из Мельбурна, даже слова не сказав всей остальной банде, Джулиан смолкает. Он ворошит партитуры, доходит до «Сапогом по шее», швыряет ноты к ногам Аша и валит в «зеленую комнату», плюнув напоследок:

– Порепетируйте-ка лучше эту, а? Тут все равно никакого блядского баса.

* * *

В последний день записи – только Аш, Зандер, Шкура, Соломон и Нэт. Зандер заканчивает писать какие-то вставки в мелодическую линию к «Барабанам войны», забирает из пивного холодильника коробку пива, прыгает в ожидающую машину Пони и скрывается в холмах.

Аш вынуждает инженеров ждать, пока не переслушивает все свои вокальные партии. Перезаписывает несколько наложений и говорит, чтобы Нэт добавил ревера на его припев «Мизантропатопии». Потом встречается с шофером из «Лабиринта» на гравии автостоянки, и его везут на ближайшие горячие источники, где у него забронировано пятидневное духовное очищение и отдых для связок под приглядом специалиста.

Шкура говорит Нэту и Соломону, чтоб на остаток дня взяли себе отгул, хоть уже и шесть вечера. Все они вернутся после выходных продолжать микширование. Оставшись в одиночестве, Шкура проходится по нефу, тщательно переступая толстые артерии кабелей с трехконтактными разъемами. Грязным ногтем постукивает по тарелке Тэмми и подумывает, не спеть ли что-нибудь в микрофон Аша, но не поет.

Он запирает церковь и идет к своей машине – старому «дацуну» 1983 года, который любовно отреставрировал вместе с братом в спаренном гараже их родительского дома в Малгрейве десятки лет назад. Шкура мало за что держится из своей предыдущей жизни, но вот эту машину себе оставил. Каждые выходные мыл ее вручную, а в Джилонге у него есть особый механик, к которому он ее отвозит, когда что-то нужно сделать. На гастролях этой машины с ним не будет, поэтому он на ней ездит сейчас как можно больше, слушает гул двигателя, ощущает, как его держат кожаные сиденья-ковши, упивается запахом топлива.

Шкура едет домой из Белгрейва, вдоль линии древних холмов, поддает газу под древними деревьями, у которых кроны каждую пару лет опаляются лесными пожарами, а почернелые стволы обновляются слабой зеленью, что как водоросли. У самого подножия гор, перед скоростной автотрассой – здоровенное светодиодное табло на передвижном трейлере, запаркованном на обочине. За последние пять с половиной месяцев Шкура видел его каждый вечер, наблюдал, как с переменой времен года или сиюминутными заботами местных властей меняется на нем сообщение. Иногда там говорилось: «ОПАСНОСТЬ КАТАСТРОФИЧЕСКОГО ПОЖАРА» или «МИКРОСОН МОЖЕТ УБИТЬ». «БЕРЕГИТЕСЬ ЛИВНЕВОГО ПАВОДКА», «НА ПРАЗДНИКАХ ПЕЙТЕ ОТВЕТСТВЕННО» – такое вот.

Сегодня же вечером его оранжевые буквы гласят: «СООБЩАЙТЕ ОБО ВСЕХ КРАЙНИХ СОВПАДЕНИЯХ».