Элене Рохас было уже за шестьдесят, когда она нашла человека, убившего Брайдена Бёрна.

Она никогда не собиралась становиться инспектором, а ее отец никогда не просил ее продолжить его дело – но мы наследуем от родителей всякое. Что-то – когда рождаемся мы, что-то – когда умирают они. Родившись, Элена унаследовала от матери волосы, вьющиеся и неукротимые, – и отцовские брови, густые и недоуменные. От таких бровей люди становились разговорчивее. Когда же отец умер, Элена унаследовала и его последнюю одержимость.

Вообще-то, ей хотелось стать скульптором. У нее были грандиозные планы провести каникулы после окончания средней школы, работая в лавке своей тетушки Габриэлы, а потом отправиться путешествовать на север, несколько месяцев пожить в Мехико, после чего добраться до Америки. Лос-Анджелес. Ей хотелось лепить чудовищ, которые ей порою снились, отливать громадные фигуры иноземных пришельцев из бронзы и латуни. Она воображала лофт из красного кирпича где-нибудь в Корейском квартале, полученные из вторых рук приглашения на вечеринки в дома рэперов, шампанское, разрезание ленточек в галереях, подарочный ретроспективный альбом. Все это ей было так ясно видно. Родители по-прежнему считали, что она пойдет учиться на врача, однако Элена прикинула, что время на то, чтобы бережно посеять в них зерна ее истинных амбиций, у нее еще есть.

Однажды ночью за несколько недель до окончания школы они с друзьями поехали кататься на мотороллерах по городу – носились по улочкам Эль-Побладо, вспарывая собою неподвижный горный воздух. Элена сидела за спиной своего дружочка Анжело, крепко обхватив его за пояс, растягивая удовольствие от ощущенья его тугих мышц и запаха дешевого подросткового дезодоранта. На каком-то этапе ей придется посеять с ним те же самые семена – но не сегодня. Они виляли в разрозненном ночном потоке уличного движения. Когда остановились на красный свет, Элена заглянула в такси и на заднем сиденье там увидела молодого человека – какого-то гринго, волосы торчком, кожаные феньки, свободный свитер: парень смотрел на нее так, будто отыскал ее в музее. Элена выдержала его взгляд и улыбнулась. Той ночью у нее к нему не было ничего, кроме любви, – да и ко всем остальным обитателям ее города.

Наутро отец ее не вернулся домой с работы – и вечером тоже не вернулся. Прошел еще один полный день, пока он наконец не пришел, не скинул сапоги и не распустил галстук, не бросил их прямо у дверей – а затем без единого слова влил в себя полную чашку кофе, поднялся в спальню и лег в постель. Кофе помогал ему уснуть; двадцать лет в отделе убийств, половина этого времени такие вот ночные смены – метаболизм это ему вывернуло наизнанку.

В Ла-Канделарии убили ирландского туриста – и пятнадцати минут не было от того места, где Элена с друзьями катались ночью на мотороллерах, целовали ароматный воздух и впитывали ультрафиолет бензинового выхлопа. Отец ее провел двое суток, прочесывая окрестные районы, стучась в двери, расспрашивая, не видел ли кто кого подозрительного, изымал съемку камер наблюдения на заправках и в круглосуточных магазинах – все без толку.

Молодого человека звали Брайден Бёрн. Чуть за двадцать. Поехал оттянуться с корешами после выпуска из Университета Голуэя. Все они видели его раньше тем днем, когда он объявил, что пошел за продуктами. Позднее, когда отец Элены применил свои пресловутые брови, они застенчиво признались, что на самом деле пошел он раздобыть больше дряни. В порядке вещей для таких, как они, в этом городе. Но за какой именно дрянью он отправился и откуда бы он ее взял, кореша его не знали и сказать этого не могли. Вот ей-богу, мамой клянемся, говорили они, – не знаем.

Судмедэксперт постановил, что это непреднамеренное убийство. С одной стороны головы у Бёрна имелась единственная рана – самой по себе ее бы не хватило, чтобы его прикончить, но от удара об пол он, скорее всего, потерял сознание и, как следствие, умер от потери крови. Токсикологический анализ обнаружил в крови Бёрна следы кокаина, а в водянистой влаге обоих глаз – какого-то иного, неопределенного вещества. Судмедэксперт взял образцы и отправил их в Боготу на дальнейшие исследования.

Когда Элена окончила школу, отец крепко обнял ее и поцеловал в лоб и сказал, что он ею гордится, а после этого тут же вернулся к работе. Дело Брайдена Бёрна поглотило собой все остальное, и на отца Элены неимоверно давило Министерство обороны, чтобы он нашел виновника(-ов?). Смертность от убийств в Медельине оставалась камнем преткновения для международных СМИ, и последнее, чего хотел генерал Национальной полиции, – выглядеть так, будто он праздно стоит и ничего не делает, пока какая-то банда головорезов забивает дубинками до смерти европейских туристов из верхушки среднего класса.

Вновь и вновь опрашивали друзей Брайдена Бёрна, беспрерывно рассматривали под лупой каждое их движение, покупку и занятие с того мига, как они прибыли в Медельин. У них конфисковали паспорта до тех пор, покуда отец Элены не удостоверился, что они больше не могут предоставить никаких полезных сведений, после чего их отпустили и посадили на обратный рейс в Дублин. Они вернулись по отчим домам, затем в университетские общежития, где лакали ярдовыми стаканами лагер и выплакивали все глаза из-за таинственной кончины их неуклюжего, но такого славного дружбана. Брайдена. Рыжеватого блондина с тоненькой шеей. С костлявыми плечами и голубоглазого. Любившего наркоту, но не терпевшего алкоголя. Он хотел стать морским юристом.

После того как друзья Бёрна покинули Колумбию, пустоту не заполнил ни один подозреваемый. Элена мельком видела отца, пока тот просиживал у себя в кабинете и в два, и в три, и в четыре утра, изучал результаты вскрытия, пересверял местоположение общественного туалета, в котором нашли тело Бёрна, с сообщениями о деятельности известных банд. Он снова и снова возвращался в тот переулок Ла-Канделарии, иногда на заре, иногда посреди ночи – оценить его под разными углами и с разным освещением. Лабораторию в Боготе он осаждал запросами, есть ли какие-то известия о том веществе, которое нашли в глазах мертвеца, но тем не удавалось сопоставить его ни с какими известными медицинскими препаратами, как разрешенными, так и запрещенными. Вскорости пришлось выдать тело – репатриировать его через Атлантику, – и оно увезло с собой свои тайны домой.

Однажды Элена спросила у отца об этом деле вечером за ужином, когда матери наконец-то удалось запереть мужа дома, чтобы запоздало отпраздновать выпуск их дочери. Отец Элены всегда терпеть не мог что-то терять – ключи, носки, безделушки либо совершенно сентиментальной ценности, либо одноразовые, чем бы ни было оно: ему противна была сама мысль о том, что нечто до сих пор существующее – где-то в таком месте, где до него не дотянуться. Вещи попросту не перестают существовать, провозглашал он, слегка перебрав «Апостола». Таков закон сохранения материи. Должно быть, тебя в школе этому учили, Элена. Это означает, что люди не исчезают просто так. Никто на самом деле не теряется. Вещи не прекращаются – прекращается наше их восприятие. Они вне сознания – или же за пределами времени. Каждая потерянная вещь, с потерей которой мы смирились. Каждый виновный в каждом глухом деле. Все они – по-прежнему где-то есть, таятся. Нескончаемая череда пропавших вещей. Если б у нас только были нужные инструменты и достаточно времени на то, чтобы их найти.

Одна за другой миновали недели. Настали и закончились каникулы. Элене так и не удалось ничего сказать родителям ни про Мехико, ни про Лос-Анджелес. Время притупляет даже самые острые планы. Она работала в лавке тетушки Габриэлы, часто возвращалась домой и видела, что отец ее спит на кушетке, или отключился в одном их потертом кожаном кресле, или, куря трубку, расхаживает по кабинету, отчего в ковре уже протопталась колея, поворачивается на пятках, все еще раздумывая о невозможном. Его отправили в Ирландию особым представителем от правительства Колумбии – сопровождать останки Брайдена Бёрна. Жестом доброй воли. Знаком покаяния. Символическим извинением за то, что их соотечественника прислали обратно в ящике, и безмолвным козлом отпущения – постоять в уголке на похоронах, а потом неуверенно потоптаться дома у Бёрнов, отхлебывая чай и «Джеймсон» с видом на Кельтское море.

Когда отец вернулся на следующей неделе домой, Элена спросила у него, какая она, Ирландия.

– Холодная и зеленая, – ответил он.

* * *

Год спустя отец Элены перенес обширный инсульт – в отделе фруктов и овощей их местного супермаркета. Он по-прежнему не отлипал от дела Бёрна, но в тот день у него был выходной, и он решил расстараться и помочь жене наготовить еды на грядущую неделю. Но внезапно весь обмяк влево и выронил корзину для покупок, и полдюжины лаймов раскатилось по блестящим плиткам пола. Чтобы не упасть, он схватился за витрину с физалисом, однако ноги не выдержали, а это означало, что последний образ, который формально вылепился у него перед глазами и распознался его мозгом, был таков: мягкие оранжевые сферы плодов, неподвижные и спелые, впитывающие в себя сверхъестественное освещение супермаркета.

Инсульт стал побочным результатом двух прежних сердечных приступов, которые случились у него, когда ему было под пятьдесят, а те, в свою очередь, были побочным результатом ослабленной аорты, каковая была симптомом того же заболевания, что привело к осложнениям после операции, которая прикончила и его отца примерно в том же возрасте и, вероятно, однажды прикончит Элену. Наследственная особенность кровотока. Тупое везенье и обстоятельства. Непременно ли всё мы наследуем?

Его держали на системе жизнеобеспечения и окружали цветами, превратив тем самым в алтарь самому себе. Элена сидела с ним и держала его за руку, пела песенку, которую, бывало, пел ей он, когда она была маленькой:

Даже после того, как аппараты отключили и больничная палата утонула в тишине, Элену не покинуло ощущение, что отец все еще где-то тут, вот только до него уже не дотянуться. За сознанием или вне времени. Странно, думала Элена, как нечто такое, что убивает тысячи любимых людей каждый год, все еще способно ударить по тебе так, будто ты такой один.

Той ночью она лежала на кровати, не расстелив постели, слушала, как с гор слетает дождь и проламывает стоки на крыше. Свет от экранной заставки ее лэптопа окрашивал потолок болезненной пляшущей синевой – бессмысленным калейдоскопом, меняющим цвета каждую минуту.

Затем экран ее моргнул и ожил сообщением в непримечательном окошке:

> Соболезную вашей утрате

Элена воззрилась на сообщение, борясь с позывом немедленно допустить, что таково средство, избранное ее отцом для того, чтобы связаться с нею из послежизни. Как только Элена проиграла все до единого варианты развития этого сценария у себя в голове и отставила их в сторону – написала в ответ:

Спасибо.

> Терять отца трудно

Элена напечатала: Так и есть.

И стала ждать. Ждала она так долго, что уснула, но, когда проснулась на следующее утро, ей прилетело новое сообщение:

> Я знаю кто это сделал

Элена фыркнула, затем зевнула. Стало быть, чья-то скверная шутка. Какой-то малолетний идиот ее разыгрывает.

Он умер от инсульта, estúpida[67].

Курсор дернулся.

> Не отец ваш – ирландский парнишка

Элена быстро села, ощущая, как прерывистый ночной сон сливается в мышцы у нее на спине и там застывает.

> Однажды я вам скажу

Скажите сейчас, – напечатала Элена.

> Скажу когда будете готовы

Как мне подготовиться?

> Зависит от вас – я на вас выйду – время за нас

Наутро Элена села в автобус на Боготу и поступила в полицейскую академию.

* * *

Эти таинственные сообщения время от времени отыскивали Элену Рохас все последующие десятилетия – когда она выпускалась из академии, переезжала обратно в Медельин, взбиралась по карьерной лестнице в Dirección de Seguridad Ciudadana[68], выходила замуж и разводилась, затем опять выходила замуж, опять разводилась, когда у нее случился один выкидыш, а потом один аборт, когда она смотрела, как умирает ее мать, и наблюдала, как у нее самой седеют волосы, как бессчетные убийства остаются нераскрытыми, когда ее отстраняли от работы без сохранения заработной платы и подозревали в коррупции, когда ее расследовал отдел собственной безопасности и в итоге освободил от всех обвинений в злоупотреблениях, когда она взяла себе кошку, а потом нашла кошку мертвой и плакала по этой кошке даже дольше, чем по собственной матери, когда ей удалось уехать всего в один приличный отпуск, всего лишь раз, самой по себе, в Пуэрто-Вальярту.

Посреди всего этого, когда Элена как-то раз спросила, как ей их называть, сообщения ответили:

> Зовите меня Маль Виванте

Маль – это как имя Малькольм? – написала Элена.

> Нет – как шутка

Маль был призрачным другом Элены по переписке. Они разговаривали о жизни. О своих отцах. Маль давал Элене советы – иногда невнятные и философские, а в другие разы пугающе конкретные. Именно Маль подбросил Элене ту наколку, которая и привела к тому, что ее в итоге перестали подозревать в чем бы то ни было после гибели ее коллеги-инспектора. Именно Маль потом дал Элене еще одну наколку, недвусмысленно подразумевавшую, что в убийстве виновен другой ее коллега. Тем коллегой оказался второй бывший муж Элены. Она эту победу списала на свои инстинкты.

Когда у Элены разыгрывалось нетерпение и она вспоминала о Бёрне – после одного дела о другом убитом иностранце, – или по ночам, когда просыпалась, цепляясь за обрывки снов об отце, – она приставала к Малю, угрожая прервать общение, если они ей не расскажут все, что знают.

> Теперь уже недолго, – осторожно отвечал Маль – это обещание становилось все большей правдой по мере того, как миновала жизнь.

* * *

За неделю до ухода на пенсию (вялые разноцветные ленточки и полунадутые шарики в конторе, клеклый торт tres leches[69] в бальном зале с кондиционированным воздухом, близких друзей для человека, прожившего жизнь, не то чтобы достаточно), на журнальном столике блямкнул телефон Элены.

> Счастливой пенсии – вот подарочек – простите что так долго

Элена подождала, затем увидела, как на экране возникает закладка видео. Нажав на воспроизведение, она посмотрела закольцованную зернистую съемку из переулка в Ла-Канделарии – того переулка, который ее отец исходил вдоль и поперек бессчетное число раз за все те годы до своей смерти. Кадры показывали знакомого щуплого с виду туриста, который бочком заскочил в общественный туалет. Потом с другой стороны появился второй человек и тоже зашел туда. Минута времени. Поспешно вышел второй человек, а вот первый – Брайден Бёрн – так больше и не появился.

> Bonne chance[70], – написал Маль Виванте и откланялся навсегда.

* * *

Рудиментарный анализ лица быстро разобрался с этим видео. С вероятностью 99,99 процента человека на кадрах съемки он определил как Джулиана Беримена, больше известного как «Джулиан Б». Десятки лет назад Беримен стал печально знаменит из-за череды пугающе точных предсказаний, которые транслировала пиратская информационно-развлекательная сеть, в чьих студиях произвели облаву вскоре после того, как Джулиан прекратил появляться в ее эфирах, и закрыли ее. До этого Беримен играл на басу в незапамятной восточноавстралийской рок-группе под названием «Приемлемые», чей дебютный альбом стал неожиданным хитом примерно в то время, когда Элена заканчивала школу, а ее отец работал над делом Бёрна. Она хорошо помнила тот период – Эффект Кабреры и те так называемые «Небесные пленки». В то время каждый день приносил новые сообщения о причудливых происшествиях и необъяснимых явлениях. В одночасье возникали новые отрасли науки, ставившие под сомнение природу нашей реальности и всенаправленный поток времени. Людей это поглощало. В свои первые несколько лет на работе Элена занималась бессчетным множеством убийств, в которых единственным мотивом преступника было истовое подозрение, что его жертва – или «враждебный путешественник во времени», или «петлевой гремлин», или вызвал предполагаемое «отклонение от временно́го потока». Эти диванные хронофеноменологи набрались подобной терминологии у комментаторов вроде опозоренного Деметриса Фама или программ вроде «ХроноВахты», осмосом всасывая в себя модные мании, а затем выплевывая их обратно в мир. И все это подчеркивалось заразительными невинными поп-балладами той единственной группы.

Но живите достаточно долго – и поймете, что людям может прискучить что угодно: скверные новости, хорошая музыка, все на свете. Навязчивый, подстрекательский анализ той эпохи со временем отмер до фоновой статики, и суетный вопрос о верности времени превратился просто в очередную повседневную заботу наряду со всеми прочими. Очередная мелочь, за которой нужно постоянно присматривать. Такое выволакивается на поверхность, когда это политически или общественно удобно, однако гораздо чаще затмевается какой-нибудь новой мнимой угрозой – поэкзотичнее, поубедительней и повыгодней.

Элена считала себя личностью скорее духовной, нежели набожной, но, возможно, к ней пристало что-то от пожизненного благочестия ее матери. Потому что все те годы, когда мир боксировал с тенью случая, трепеща от малейшего дуновенья неожиданности, Элена так и не влилась, так ни разу и не поучаствовала в этом достославном всемирном причащении страхом. Она смотрела на все те «аномалии», которых люди так боялись, от которых всех так выматывало и сводило с ума, и думала: «Подумать только, экая неблагодарность за чудо».

В эти дни Элена в основном слышала, как музыку «Приемлемых» играют на фортепиано в барах-салонах, она разносилась из динамиков в универмагах или ревела на пьяных конторских вечеринках из караоке, все резкие грани ее сгладились, а слова песен забылись – не осталось ничего, кроме хуков да припевов. Гомогенизированное кладбище, к которому ведет любой успех: уютная ностальгия для чужаков.

* * *

Иммиграционные документы указывали на то, что Джулиан Беримен родился в стране, которая впоследствии станет Федеративной республикой Восточной Австралии. Колумбию он навещал, когда ему еще не исполнилось и тридцати, и отбыл из страны в тот день, когда погиб Брайден Бёрн. Полгода спустя он возник в Западной республике Австралии, сыграл горсть сольных концертов примерно в то же время, когда начал появляться в эфирах «ХроноВахты». Через год после этого он исчез с лица Земли, и с тех пор о нем ничего не было слышно и его нигде не видели – вот уже почти полвека.

Элена дурой не была. Она знала, что, по всей вероятности, Беримена больше нет в живых. Беглец из пресловутого государства-изгоя в розыске, который целый год транслировал пророчества, губившие жизни и сотрясавшие правительства? Да миллионам, вероятно, хотелось бы его прикончить, а еще большему числу было бы все равно, жив он или мертв.

Элена сидела на диване, хрустя костяшками, допивая остатки из бутылки aguardiente, разглядывая вырезки и распечатки объемом с солидный распухший альбом, которые она разложила в хронологическом порядке по всему полу у себя в гостиной. Рядом с зернистыми увеличенными изображениями лица Беримена в том проклятом переулке Ла-Канделарии лежал отчет судмедэксперта, включавший в себя и результаты токсикологического исследования того загадочного вещества, которое ее отец некогда посылал на анализ в Боготу. Элена попросила о нескольких послепенсионных услугах, и лаборанты в столице еще раз проверили те архивные образцы – и то, что в то время было неопределимым, сейчас стало ясно как божий день: веществом в глазах Брайдена Бёрна, когда он умер, был триптолизид глютохрономина. Когда «Джулиан Б» появлялся в эфире «ХроноВахты», он был неофициальным символом этого наркотика, но до сего дня оставалось практически невозможным добыть вещество где бы то ни было, кроме его предполагаемого места производства – ФРВА.

Последние десять лет Элена провела, подозревая и даже предвкушая, что она в любую минуту может упасть замертво. До отцовой кончины в том же возрасте ей оставался еще один сердечный приступ, но она прикидывала, что день этот может оказаться недалек. Вероятно, именно поэтому она так и не вышла замуж в третий раз – и не озаботилась завести себе еще одну кошку: если работа в отделе убийств ее чему-то и научила, то лишь тому, сколько бумажной волокиты влечет за собой каждая смерть. Уж лучше она избавит кого-нибудь от всего этого чуть погодя.

Коли поиски Джулиана Беримена – последнее, чем Элене Рохас суждено заняться, ей придется с этим смириться. И вот с целой горой улик у ног ее и с запинчивым сердцем в груди Элена сложила сумки и забронировала билет в один конец до ЗРА.

* * *

В Перте Элене быстро напомнили, а потом напомнили еще далеко не раз, что она – иностранный полицейский инспектор вне собственной юрисдикции. Правительственные чиновники вставляли ей палки в колеса, автоматизированные справочные отправляли ее ходить кругами, пиарщики музыкальной индустрии подвешивали ее звонки на перманентном удержании, а множество библиотек и архивов запрещали ей доступ после того, как она пыталась незаконно скопировать или вынести с собой материалы. Много месяцев она пыталась отыскать старых друзей и коллег-музыкантов – но те, кто не погиб на сцене буквально, скорее всего, загнулись в трудовых лагерях вместе со многими художниками и активистами ФРВА. Горсть его сотоварищей сбежала из страны и пропала навсегда, а другие остались сражаться в рядах сопротивления. Одна из бывших подружек Беримена в настоящее время удерживала рекорд по самому длительному «красному уведомлению» Интерпола и до сих пор возглавляла все глобальные розыскные списки опасных террористов.

Существовала хорошо развитая кустарная индустрия для искателей приключений – туристов, надеявшихся украдкой проникнуть в ФРВА, поснимать скрытой камерой трудовые лагеря и истощенных граждан и втайне вывезти эти снимки, отведать странной безвкусной еды и полюбоваться причудливой техникой. Элена попробовала устроить себе такую поездку, но контрабандисты людей и маклеры, которых она нанимала, либо исчезали на ходу, либо брали у нее деньги и испарялись.

Через полтора месяца после приезда в Перт Элена оказалась в баре гостиницы – напивалась каберне из долины реки Маргарет, ощущая смутное отвращение к мурлыканью кавер-группы, занимавшей эстраду в углу, но чувствовала себя слишком подшофе и слишком старой, чтобы предпринимать целое путешествие обратно к себе в номер. И вот, когда она уже собирала в себе силы, чтобы попросить счет и тащиться наверх, перед ней возник новый бокал вина. Встроенные потолочные светильники сияли сквозь него, как в аквариуме, проецируя алую жидкость ей на руки. Элена вытерла достаточно крови в своей жизни и прошла на цыпочках через целые моря ее – той крови хватило бы на двадцать ее тел, – и потому она по-прежнему видела ее повсюду.

– От дамы, – произнес бармен, показывая на женщину, сидевшую у дальнего конца стойки.

Она была лет на десять старше Элены, со зрелищной копной переливчатых седых волос. Лицо у нее было исшрамлено, но ранам этим, похоже, исполнились уже десятки лет, они давно зажили и заросли. Пила женщина водку из низкого широкого стакана, который чуть и приподняла в сторону Элены. В баре вечером было оживленно, но они там легко могли оказаться самым старшими посетительницами. Элена сощурилась. Женщина казалась смутно знакомой. Мелкая знаменитость или древняя «икона»? Да какая разница. Элена подняла бокал, кивнула в благодарность и сделала большой глоток.

Кавер-группа пустилась в едва узнаваемую версию медляка, которому исполнился уже не один десяток лет. Элене было за сорок, когда она наконец поняла, почему каждое поколение неизбежно начинает презирать то, что являлось за ним следом. То было не превосходство, а ревность – от простого факта, что им достанется увидеть то, что случится дальше. Пройдет тридцать лет – и эта кавер-группа станет увечить песни, написанные через день после смерти Элены, и называть их классикой.

Десять минут спустя возникло еще одно вино. Элена задумчиво цокнула языком. Она никогда не бывала с женщиной и сейчас просто не в настроении пробовать – если это то, чем оно выглядело. Но женщина с серебряными волосами не сделала ни малейшего движения в ее сторону, никак не показала, что ей хочется поговорить или вообще как-то взаимодействовать. Казалось, ее вполне устраивает, что Элена просто здесь.

Вот так вот вместе они и провели ночь – во многих метрах друг от дружки, со смесью всепонимающей приязни и смиренного негодования безмолвно оценивая молодых посетителей гостиничного бара. Парочка рюкзачников в углу пыталась и никак не могла поссориться. Предприниматель при галстуке и в блейзере поверял своим коллегам, что он уже давно несчастен. Выводок подростков заявился как раз к счастливому часу – они пили, орали и что-то замышляли, и весь мир лежал у их ног.

Женщина взяла Элене еще бокал вина, тем самым принудив ее остаться. Голова у Элены кружилась от выпивки, и на секунду она забыла, где – или даже когда – она. Элена вообразила, будто может сделать шаг за дверь и оказаться в теплом воздухе Медельина, вскочить на мотороллер Анжело за спину, прижаться к его спине и вместе с ним рассекать этот ночной воздух. Так вот она когда-то себя и ощущала: ножом, еще теплым после наковальни, сверкающим и верным – и невозможно острым. Нынче ж ей скорее казалось, что ее держат в нижнем выдвижном ящике: заржавленную, гнутую, никому особо не нужную.

Ей стало интересно, смогла бы понять такие чувства женщина на дальнем конце бара. У нее возник внезапный позыв заказать выпивку и ей, в ответ, и спросить об этом – встать с табурета и сомкнуть расстояние между ними и рассказать ей о своей жизни, рассказать об отце, – но, когда она опять посмотрела в ту сторону, женщины там уже не оказалось.

Солист кавер-группы плавно перешел к их следующему треку с классическим представлением:

– Эта следующая песня в представлениях не нуждается.

Элене стало интересно, знает ли басист группы из этого гостиничного бара, что вот сейчас он в точности копирует перебор того человека, которого она ищет всю свою жизнь. Но откуда ему? Людей люди забывают. Люди помнят только музыку.

* * *

После предрассветного блева и завтрака, состоявшего из черного кофе и мятных пастилок для освежения дыхания, Элена нашла во Фримантле магазин пластинок – один из последних остававшихся в стране музыкальных магазинов, где торговали физическими носителями, – и забрела внутрь. Там имелись индивидуальные кабинки с наушниками, а по всем стенам – полки, уставленные тысячами альбомов, выпущенных во всех форматах, какие только представить себе можно. Она шагала вдоль винилового ряда, двигаясь по алфавиту от конца к началу. Ф, У, Т, С, Р, П. «Приемлемые». Вытащила ремастированное переиздание альбома «Искусственные пляжи на каждой горе / Искусственные горы на каждом пляже» (включавшее в себя пять ранее не слышанных треков). Перевернула конверт – и вот он, Джулиан Беримен, глазеет на нее с гиперстилизованной фотографии группы.

Элена принесла альбом человеку за стойкой.

– Прошу прощенья, – промолвила она на ломаном английском, которого набралась из американских судебных драм и трехмесячного романа со студентом из Ванкувера, оказавшегося у них по обмену. – У вас есть другая музыка этой группы?

Юноша глянул на альбом, затем понимающе улыбнулся.

– Вам повезло, – сказал он. – Их второй альбом – единственный другой альбом, который они только записали, – выходит на следующей неделе, впервые. Вот прямо пока мы разговариваем, его отгружают.

– Окей, – произнесла Элена.

Человек явно рассчитывал на отклик посильней, поэтому счел нужным пояснить:

– Это один из величайших утраченных альбомов. После того как Аш Хуан, их солист, погиб – предположительно несчастный случай, но не тяните меня за язык, – в общем, после того, как его убили, все считали, что второй альбом уничтожен. Но потом он всплыл где-то в сейфе после того, как их прежний лейбл обанкротился. Невероятная штука. – Он томно осмотрел конверт. – Я там, вообще-то, сам родился, знаете. На востоке. Мой старик – он раньше управлял театром в Аделаиде, и однажды у него они там играли. «Приемлемые». Они играли тот альбом в его зале. Папа мой, он рассказывал, что полиция пыталась дверь ему высадить и прервать концерт, а он их не пускал, пока группа не доиграла. «Только не сегодня, свиньи!» – сказал он. Всю свою оставшуюся жизнь он надеялся вновь услышать ту музыку, а теперь мне удастся ее послушать – всего через несколько дней. Тогда вот я и пойму, из-за чего он в тот день высунулся. Во что он верил. С ума сойти, а?

Элена кивала, слушая его и улавливая то, что он говорит, через слово.

– Значит, нет другой музыки? – прямо уточнила она.

Губа у юноши задрожала. У него все саднило оттого, что он так раскрылся перед этой старой чужой теткой.

– Вы ж не из полиции, правда? – вдруг спросил он: слова его сулили возможное непослушание.

– Нет, – усмехнувшись, ответила Элена – ей не хватало ни знания языка, ни намерения объяснять технические сложности более полного ответа.

Юноша скрылся на секунду за стойкой, потом возник опять, держа в руках еще одну пластинку.

– У меня этого быть не должно, – понизив голос, произнес он, – но я знаю кое-кого, кто знает еще кое-кого там, на востоке. Это еще одна утраченная запись – сольный проект их басиста Джулиана Беримена, и там она только-только выходит. Лично мне оно никак. Вполне себе пошлятина. Но уж точно диковинка.

Элена приняла пластинку из рук юноши – двенадцать на двенадцать дюймов черно-белого картона с золотой наклейкой в углу, объявляющей, что это «МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА». На конверте опять был Беримен – только теперь уже один, в колено неловко уперта гитара, щурится на солнце. Все еще молод, но за время между первым альбомом и этим ощутимо переменился. За ним – две громадные нечеткие кучи – вроде пирамид фальшивого снега или же девственно чистого песка.

– Где это? – спросила Элена, постукивая по конверту пластинки.

Юноша пожал плечами.

– Понятия не имею.

Прищурившись, Элена вновь вгляделась в фотографию. Не снег, это ясно – земля вокруг них казалась голой и горячей. Что-то вроде пустыни. Она показала юноше на эти две высящиеся горы.

– Знаете, что это?

Юноша склонился, явно впервые серьезно изучая фон снимка.

– Фиг его знает. Простите, дама. В смысле, на мой взгляд, это, что ли, вроде как соль.