Ориана пропала, дружков ее тут больше не осталось – и без еженедельных поездок в студию «ХроноВахты» или подслушанных новостей о повстанческом движении дома на востоке Джулиану казалось, что и само время для него тоже исчезло. Часы с радиоприемником у кровати сдохли, а аккумулятор в гараже то включался, то выключался, и потому цифровые часы на духовке и микроволновке постоянно переустанавливались. Смартфоном Джулиан так и не обзавелся, телевидение не подключал и в свое время попросил, чтоб оборвали выход дома в «ВольноСеть». Настенный календарь он изрезал на карты для солитера. Свои наручные часы он обменял на ящик манго в придорожном фруктовом ларьке. Одно съел, уснул, а наутро обнаружил, что остальные расцвели плесенью цвета барвинков.

Секунд, минут или часов у Джулиана больше не осталось. Не осталось дней, недель или месяцев. А были у Джулиана только солнце и луна, день и ночь, короткие дни и длинные дни. У него были перемены температуры и переключения ветра – такие времена, когда тот задувал с моря, переполненный острой солью, а в другие нес с собой асфальтовую пыль из его тупика через тысячи километров, лежавшие между ним и Мадагаскаром.

Еще у Джулиана было собственное тело – оно менялось, обызвествлялось, сдувалось. Тление создавало собственную разновидность времени. Он сбрил бороду и выкрасил себе волосы, чтобы его не узнали, когда он стопом ездит в Карнарвон, но примерно знал, через сколько у него опять отрастут корни волос и борода. Немного погодя он вообще бросил эту уловку: и лицо, и тело у него изменились настолько, что сама собой отпала опасность того, что его остановят и попросят автограф, или сняться вместе, или об импровизированном предсказании. Он чувствовал, как стопы у него отекают, колени хрустят, как обвисает подбородок и болят зубы. Из ушей и носа у него росли волосы. Мягкие бородавки росли там, где их было не достать. Карманы жира на бедрах выпирали, хотя икры и предплечья ссыхались от недоедания.

Время от времени он получал письма на адрес склада в Сидз-Блаффе: его приглашали выступить на свадьбах, днях рождения, бат-мицвах, просили сказать о будущем что-нибудь многообещающее, поделиться добрым знаком для счастливой пары или определить, мальчик или девочка. Ни на одно из таких он никогда не отвечал. Никакими добрыми знаками поделиться он больше не мог, а приличной одежды, в какой не стыдно показаться на людях, уже не осталось.

У него, правда, сохранилось сколько-то личных клиентов – знаменитостей, банкиров и профессиональных преступников, – которые не прочь были закрыть глаза на его последнее несбывшееся пророчество в «ХроноВахте». Они проделывали весь путь до Кювье-Хайтс и сидели подле Джулиана, пока он отмокал в ванне, перескакивая вперед и выламываясь обратно, и рассказывая им правду о том, что видел. Ему они оставляли подношения в виде консервов, бумаги и карандашей, спичек и свечей, новых сандалий. И неизменно – добавку Б, которое в ЗРА было таким же неуловимым товаром, как и во всем остальном мире. Без неистощимых Орианиных поставок Джулиан говорил клиентам, что это ему необходимо более всего – больше банок спагетти, книжек-раскрасок или настольных игр. Он копил литры и литры вещества, а когда клиенты навещали его снова, просил у них еще. Время от времени они ненавязчиво предлагали Джулиану съездить с ними в город за новой одеждой, подстричься или к врачу – спрашивали, не хочет ли он, чтобы они с кем-нибудь от его имени связались, – но он от всего отказывался. И они оставили его в покое, а со временем и вообще бросили приезжать. Знаменитости стали преступниками, банкиры – знаменитостями, а преступники завязали с преступным прошлым.

Когда Джулиан не ездил в городок торговаться за припасы, чтобы поддержать свой быстро разрушавшийся дом, не накрывал глаза тряпицей и не шептал клиентам свои пророчества, он пытался разведать, насколько далеко ему удастся сигануть. Было лишь два раза в жизни Джулиана, когда он думал, будто умирает: однажды мать защекотала его так сильно, что он начал давиться, а в другой раз он схватился за истрепанный шнур от новогодней гирлянды – поэтому ему было знакомо внезапное опаляющее ощущение того, что подступил так близко к своей смертности, что больше не в состоянии сосредоточиться на ее отдельных чертах. Но когда он ширялся Б, такого ощущения у него не возникало, как бы далеко ни сигал. Шли месяцы, годы и десятилетия, и Джулиан начал приближаться к верхнему пределу человеческой жизни мужчины, но даже тогда он не боялся ни разу. На самом деле он даже жаждал того дня, когда увидит, как скатывается по ступенькам из своей одинокой спальни, или рушится от сердечного приступа у соляных отвалов, или ломает себе бедро в душе и медленно умирает под потоком холодной воды, или его подстерегает и арестовывает инспектор Хосе Муньос Рохас, перевозит самолетом в Колумбию, где его отдают под суд и приговаривают, швыряют в тюрьму, а там ему проламывает череп банда распаленных уголовников, которые помнили «Джулиана Б», – и вот он мгновенно воскресает в стеклянных вестибюлях его личного небесного торгового центра. Но такие видения никогда ему не являлись. Джулиан сигал на недели, месяцы вперед – а как-то раз был вполне убежден, что сиганул года на три минимум, потому что после того, как выломился, именно столько его не покидало ощущение, будто он ходит по жизни во сне, обалдело ступая по собственным следам.

Многие утверждают, будто способны видеть, как перед ними тянется весь остаток их жизни – непрерывная, пугающе прямая линия, которая все не кончается и не кончается, а затем постепенно замедляется и наконец угасает. Но только Джулиан буквально видел такое на самом деле. Чем дальше заходил он, тем больше уверялся, что бояться там нечего – но также и особо не о чем рассказывать. Поскольку чем дальше уходишь, тем меньше чувствуешь. Это правда применительно ко всему.

* * *

Почти каждый день Джулиан навещает утесы – под пылающим солнцем или проливным дождем циклона, – желая, чтобы они раскрошились у него под ногами и предали его уединенный мыс безмолвному океанскому дну. Неопределенный отрезок времени он проводит за попытками сочинить некую музыку без тактового размера, стараясь освободить то, что до сих пор любит больше всего, от того, что ему меньше всего нравится, – от счета времени. Убежденный в том, что это станет его магнум-опусом, Джулиан пишет от руки диссертации об этом в сто тысяч слов и рассылает их по академическим заведениям. Он призывает всемирно известных музыковедов и хронофеноменологов присоединиться к нему в проведении этого великого эксперимента, но никакого ответа ни от кого не получает.

* * *

Его часы бодрствования отвязаны от дня и ночи. Он считает себя медведем – подверженным ежегодным приступам гиперактивности и спячки. Когда же спит он, ему вновь и вновь снится, что его зовут выступать в мельбурнский «Палэ». Сольный концерт. Полный аншлаг. Лишь он с гитарой перед тысячей восторженных чужаков.

Я здесь, – говорит им он. – Я знаю, чего вы хотите.

Проснувшись, он репетирует свой треп со сцены перед заплесневелым зеркалом в ванной: заплывшие глаза, седина в бороде, весь череп в пигментных пятнах под поредевшими волосами. Все так боятся того, что происходит одинаково дважды, – шутит он своей домашней публике. – Но это единственное, чего я хотел! – Смех, аплодисменты. – Так приятно вернуться. Мне кажется, именно это на самом деле и называется пёром.

* * *

Джулиан закладывает в ломбард почти всю записывающую технику из гаража, но оставляет одну гитару. Щиплет струну, и от нее поднимается прямая линия пыли, зависает в воздухе на одну совершенную долю секунды. К нему приходят слова – последние стихи к песне, что он когда-либо напишет:

На полуфразе его отвлекает чайка.

Позже в тот же день Джулиан объявляет о своем окончательном официальном уходе из музыки пустому жилому массиву. Раскурочивает гитару, древесину пускает на растопку. Затем наполняет себе ванну, равномерно ширяется в каждое глазное яблоко триптолизидом глютохрономина с нефтяной пленкой и смотрит, как разворачивается следующий оборот земного шара.