Домой Джулиан летит один – лишь он да пилот вертолета, который весь полет безмолвствует, козырек его упорно глядит только вперед. Когда прилетают в Кювье-Хайтс на следующее утро, весь жилой комплекс безлюден. «Янссен» и «Готье», обычно принимающие ротирующий состав повстанцев, телохранителей и пресыщенных музыкантов, опустели – и в них не осталось ни предмета мебели, ни кусочка пищи. Аккумуляторы в гараже обесточены, все машины уехали.

– Эй? – кричит Джулиан в глубину «Янссена», и ему тут же вспоминается, до чего враждебно может звучать голос в пустом доме.

Он проходит по тупику до «Маркиза» и с облегчением обнаруживает, что дом по-прежнему запечатан и нетронут. Жалюзи опущены. Гудит кондиционер. Он подходит к холодильнику. Еще утро, но утро значительное. Памятное утро. Он щелкает пивным ушком.

– Что ты натворил?

Джулиан поперхивается первым же глотком лагера и поворачивается – из неосвещенной столовой на него смотрит Сита.

– Глупый ты говнюк. Что ты натворил?

Такого Джулиан ожидал. Знал, что ему придется как-то объясняться, и потому принимается барабанить ответ, заготовленный заранее:

– Я понимаю, что вы недовольны. Я не выполнил свою часть сделки. Но с моей точки зрения, у меня просто не было выбора. Только так могу я вообще сохранить какую-то власть в нашем договоре.

– Я ей говорила, – произносит Сита. – Ты мерзкий маленький хорек. Я все время пыталась донести до нее эту мысль.

– Вы не замечаете того, – говорит Джулиан, направляясь к столовой с разведенными руками: идет он с миром, – какую выгоду принесет это вам и вашему делу на длинном пробеге. Я поставил вас в трудное положение. Это я понимаю. Вам с Орианой нужно проделать много работы, если вы желаете поддерживать иллюзию того, что все мои предсказания сбываются. Но бунтам нужны деньги, так? Ну а я всего лишь скромный артист. Я вполне согласен на сорок процентов. Вам остается шестьдесят процентов доходов от самого выгодного альбома года. Ваша контора останется на плаву не один десяток лет.

– Десяток лет уже прошел. Не предполагалось, что это займет еще десятки лет.

Джулиану видно, что Сита плакала. Теперь она соразмеряет дыхание, выдохи делает через сжатые губы. И все равно Джулиан ощущает, что она не настолько восприимчива к его словам, как ей бы следовало, – с учетом той возможности, которую он ей обрисовал.

– Знаю, – произносит он, напуская на себя раскаяние, подходя к ней поближе. – И мне очень жаль. Но что-то занимает столько времени, сколько занимает.

Сита бьет Джулиана по левой скуле. Голова его дергается в сторону. Он чувствует, что у него рассечена кожа: это глубокий порез от одного бронзового кольца Ситы, – и не успевает понять, что уронил пиво, но банка оказывается на полу.

– ЖАЛЬ? – воет Сита. – Да ты понятия не имеешь, что значит жалеть. Тебе не ведомы утраты. Ты не знаешь стыда. Ты ничего не знаешь, кроме своих крохотных жалких амбиций.

– ЭЙ! – ревет Джулиан, все тело у него сотрясается. – Да я много чего потерял!

Сита тычет в него пальцем.

– Скажи мне правду: ты действительно видел, как твой «грядущий дебютный сольный альбом становится трижды платиновым за первый же месяц после своего выхода»?

– Я видел, как говорю, что это произойдет. – И Джулиан жмет плечами, как будто этого объяснения достаточно.

– Вот-вот, – шипит Сита. – Ты можешь перемещаться во времени, Джулиан. Можешь видеть все, что захочешь увидеть. Но небезразличен тебе при этом только ты сам.

– Я не мог так дальше продолжать. Мне нужно было что-то сделать.

– Люди жизни свои отдали за то, чтобы добраться туда, где мы сейчас, – рычит Сита, надвигаясь на него. – А ты… ты хочешь всю нашу революцию подогнать под свое тщеславие.

– Я же сказал, что в этом есть деньги.

Сита опять его бьет – другой рукой по другой щеке. Джулиан отпрядывает, вздев руки в позе немощного боксера в обороне, в ушах у него звенит.

– ЭТА МУЗЫКА – ГОВНО! – воет Сита, и голос у нее хрупок, звучит он как что-то среднее между смешком и воплем. – Даже если б у нас было время – или ресурсы, – все равно ЭТА МУЗЫКА ГОВНО!

Джулиан скрещивает руки на груди, стараясь держаться вызывающе.

– Где Ориана? Я хочу поговорить с Орианой.

Сита смеется, собирая с кухонной стойки разбросанное по ней – какие-то разрозненные документы, карты, что-то секретное.

– Ориану ты больше не увидишь.

Такая мысль Джулиану в голову не приходила.

– Меня это не устраивает, – запинчиво произносит он. – Мне нужно с ней поговорить.

– Ей некогда, – отвечает Сита. – Она подтирает за тобой. А потом ей будет не до тебя, потому что она начнет все сначала.

– Мы тут говорим о судьбе нации, а она даже не удостоит меня личной встречи?

– Ты еще не понял? – рявкает Сита, хватая Джулиана за рубашку и подтаскивая так близко к себе, что на него веет кофе и никотином у нее изо рта, – так близко, что он видит лопнувшие сосуды у нее во влажных, налитых кровью глазах. – Сегодня ты разбил ей сердце. Вторично.

– Так а что с… – Джулиан задумывается, как бы половчее спросить. – Что с инспектором Рохасом?

Сита резко разжимает хватку – руки ее внезапно раскрываются, словно она только что поняла: в пакете с обедом, который она держала, полно червей.

– Это Ориане решать, – отвечает она. – Если по мне, так мы и без того слишком много времени на тебя потратили. – И она идет к двери.

– Мне же нужно ее когда-то увидеть! – кричит Джулиан, следуя за нею. – В смысле, что мне теперь делать?

Сита поворачивается к Джулиану – ее терпение сточилось до огрызка.

– Запиши еще один альбом. Повидай мир. Напиши воспоминания. Ни на что мне так не насрать, как на это. К нам оно не имеет никакого отношения.

– Сита, постойте. Это же безумие…

– Ты отрезанный ломоть, Джулиан. Наши дела закончены. Больше никакого пиара. Никаких телохранителей. Здесь можешь оставаться, сколько захочешь. Но сам по себе.

Желудок у Джулиана рушится вниз, как будто он снова в вертолете.

– Так же нельзя, – заикается он. – Я тут умру.

– Постарайся не умереть, наверное, – щедро дозволяет Сита, пинком распахивая переднюю дверь и шагая к поджидающему ее внедорожнику.

– Херня это! – вопит Джулиан, выбегая за нею туда, где по нему лупят ветер и жара.

– Успехов, Джулиан, – произносит Сита. – И от всего сердца – чтоб тебе провалиться.