Концертный зал Перта – остистый мавзолей, расположенный в двух кварталах от реки Суон, со всех сторон над ним нависают сетчатые стеклянные небоскребы. Сегодня светодиодная вывеска над входом гласит:

ТОЛЬКО ОДИН ВЕЧЕР

ДЖУЛИАН Б «В АКУСТИКЕ»

(КАК ЕГО МОЖНО УВИДЕТЬ В «ХРОНОВАХТЕ»)

Ориана поймала Джулиана на слове, когда он запросил «минимум тысячу мест». Новый альбом он играет целиком от начала и до конца, совершенно один, аудитории из семнадцати сотен зрителей с каменными лицами – все они остаются просто сидеть на своих местах все время в зале, обыкновенно предназначенном для концертов классической музыки или церемоний выпуска в конце года. Когда Джулиан полушутя требует, чтобы все встали и пошли танцевать, обслуживающий персонал тут же приказывает зрителям вернуться на свои места, чтобы не загораживать проходы к пожарным дверям.

Джулиан прыгает по сцене, играя пулеметные арпеджио «Хьюго Валентайна». Садится на табурет и мрачно мурлычет призыв-и-отклик припева «Бескрайнего зеленого нигде». Из-за отсутствия ударной установки и струнных кульминационный отрезок «Тупика» он воет без сопровождения. Джулиан никогда не узнает, что аудитория в зале – целиком подсадная, в большинстве своем – солдаты-повстанцы, отозванные с действительной службы, кому в явном виде приказали вытерпеть весь концерт до конца.

* * *

Джулиан потом сидит один в гримерке. Рабочий сцены сдирает с двери его ламинированное имя, не сообразив, что он еще внутри.

– Извините, – буркают они.

Ориана оставила Джулиану бутылку шампанского, но никто не удосужился поставить ее в холодильник, поэтому она комнатной температуры, а стекло ее темно и гладко, хотя на нем должна быть роса.

– Сам все это пить собираешься?

Джулиан поднимает голову. В коридоре стоит Шкура – долговязый вампир, дожидающийся приглашения.

– Шкура! – Вскочив со стула, Джулиан кидается к своему прежнему директору, обхватывает руками его туловище, чувствуя, как в ответ руки Шкуры обнимают и его.

– Привет, корешок. – Шкура хлопает его по спине. – Поздравляю с концертом.

– Спасибо! – Джулиан расчувствовался. – Ты как? Что ты… ты выбрался!

– Некоторые из нас – да. Другими словами, э-э, некоторые выбрались, некоторые нет. Но батюшки-светы, как же приятно тебя видеть!

Джулиан заводит Шкуру в гримерку, сгребает свою потную одежду со свободного стула. Шкура садится.

– Ты что, загорел? – спрашивает Джулиан чуточку прямолинейно.

Шкура смеется.

– Наверное, да. Вернее, очень сильно обгорел на солнце, что через день-два может сойти за загар.

– Но выглядишь ты хорошо.

– Спасибо, Джулиан. У меня дела хорошо.

Между ними повисает заметное, однако не неприятное молчание, пока Джулиан не вспоминает про шампанское.

– Прости – ты правда хотел?

– Да я пошутил, – отвечает Шкура, выставляя ладонь. – По-прежнему это не для меня.

– Конечно. Извини.

– Нормально.

Молчание возвращается – все еще заметное, чуточку менее приятное.

– Так ты, значит, теперь сам себе оркестр, – говорит Шкура. – Ну и ну!

Джулиан скромно жмет плечами. Он вспоминает, когда видел Шкуру в последний раз. Почти год назад это было, в трюме под сценой мюзик-холла «Стойкость» – сразу после того, как мертвое тело Аша рухнуло на пол.

– Так что ты тут делаешь? – спрашивает Джулиан.

– Я тут по работе, вообще-то…

– Нет, я в смысле – что ты делаешь здесь? – Джулиан обводит рукой всю территорию ЗРА.

Взгляд Шкуры опускается к полу. Двумя пальцами он проводит себе по лбу, как бы вытирая его, затем складывает руки на коленях.

– Трудное было время после того, как ты уехал.

Джулиана уже подмывает перебить и поправить его – очень недвусмысленно дать понять, что сам он не хотел никуда уезжать, – но возможно и то, что Шкура не один месяц оттачивал свой пересказ минувших событий. Поэтому Джулиан просто слушает.

– Аш, ну… Аш не выкарабкался, как ты уже, наверное, догадался. Был большой кавардак. Нас долго продержали в заключении. Мы с Данте отделались предупреждением. А вот Тэмми – ну, на Тэмми у них много чего было. Оказывается, я не знал и половины того, что вы, ребятки, там замышляли. Поэтому Тэмми услали.

– Тэмми… – Сердце у Джулиана падает. Он воображает свою боевую подругу – голова обрита, под жгучим солнцем Брокен-Хилла высыпали веснушки.

– Да нет, это ничего! – говорит Шкура. – Она сбежала.

– Она… что?

Шкура хмыкает, качая головой.

– Сдриснула вместе с несколькими другими и три месяца провела в бегах, скрывалась в пустыне, пока некоторые, э-э, некоторые их друзья за ними не приехали. Теперь она где-то под Таунзвиллом со своими братьями. Очевидно – самая разыскиваемая женщина в Восточной Австралии.

Джулиан удовлетворенно вздыхает: такой ярлык кажется уместным. Конечно же, Тэмми будет первой личностью в истории ФРВА, которой действительно удастся сбежать из трудового лагеря и выжить, чтобы об этом рассказать. Ему хочется сесть с нею, в руках – по свежей пинте, и выслушать все в подробностях. Но и просто знать, что она в безопасности, уже довольно.

– Если она сбежала, – размышляет вслух Джулиан, – то как насчет Пони? Уэсли?

Шкура разводит руками, пустыми ладонями вверх.

– Боюсь, ничего.

Джулиан кивает. Желаемое за действительное.

– Как бы там ни было, – продолжает Шкура, – мы с Данте снова добрались до Мельбурна вместе с учеными.

– Срань святая, там же еще ученые. Я совсем забыл.

– Приветы передают. С некоторой помощью от лейбла нам удалось посадить Минни на обратный рейс в Окленд. Эйбел, поверишь ли, решил остаться в Мельбурне. Он, похоже, как-то очень проникся к ФРВА.

– Да ты шутишь.

– Увы, нет. Он уже вписался в штат государственного университета, преподает физику. Ну или то, что там сходит за физику. Сказал, что общая нехватка критического мышления у студенчества и его общая податливость, вообще-то, полностью его устраивают.

Джулиан фыркает от легкого удивления – и потом больше никогда в жизни не думает об Эйбеле Финнигане.

– А как Эдвина?

– Она здесь, со мной, – отвечает Шкура.

– Прямо тут?

– Ну, здесь, в Перте. Сегодня прийти не смогла, к сожалению. Она, э-э, заканчивает вещи складывать.

Джулиана больше, чем он полагал, разочаровывает то, что Эдвина пропустила его сольный концерт.

– Вещи складывает – она что, тоже едет домой?

Шкура ерзает на сиденье, потом опять вытирает лоб – на сей раз полной пятерней.

– Да. И я еду с ней, – неуверенно отвечает он. – Утром мы летим в Европу.

– В Европу, – повторяет Джулиан.

Шкура кивает.

– Постой. Так вы с Эдвиной?..

Шкура был готов к такому вопросу и воздевает ладонь, как будто отказывается от добавки шампанского.

– Нет-нет, ничего подобного. Мне это льстит, но нет. Мне достаточно повезло с тем, что я могу называть Эдвину Аббакар одной из моих новейших и ближайших подруг. Вот и все. – Пяткой он постукивает по ножке своего стула. – Говорят, почти невозможно завести новых друзей после сорока. Но нипочем же не угадаешь, а? – Шкура оглядывает грим-уборную, вдруг как бы оценивая ее, словно решает, что здесь купить. – Такого просто никогда не знаешь.

– А в Европе что? – спрашивает Джулиан.

Взгляд Шкуры снова быстро возвращается к Джулиану.

– Галереи, – уверенно отвечает он. – Концерты. Рестораны. Развалины. Умирающие языки и древние колизеи. Глубокая история. Опера. Музыка и замыслы. Мне всего этого не хватало.

– Значит, возвращаешься?

Шкура улыбается.

– Типа того. Всю свою жизнь я чморил себя за то, что дилетант. А теперь мне бы хотелось позволить себе вместо этого стать почитателем.

Джулиан склоняет набок голову, немножко недопонимая, что́ это может значить.

Шкура поясняет:

– Не все умеют что-то делать, как ты, Джулиан. Но что есть искусство без публики?

Теперь Джулиану ясно.

– Падающее дерево, безлюдные леса, этсетера, этсетера…

– Этсетера.

– А что Ладлоу? А Фьють? А Клио?

– С Ладлоу все хорошо, – отвечает Шкура, глубокомысленно кивая. – Переехали в деревню. Такое старое жилье времен золотой лихорадки со специально обустроенной темной комнатой. Как раз то, что им надо. На самом деле они выпустили тот свой фотоальбом, как и обещали. Как дань группе. Его тут же зачистили, само собой, но экземпляры все еще можно найти, если знаешь, где искать.

– Ладлоу, – произносит Джулиан только для того, чтобы вновь услышать их имя.

– У Фелиши все ничего, хотя никто о ней ничего особенного не слышал после Куксленда. Похоже, одна работа у нее привела к другой, и она теперь довольно высоко залетела в Министерство семьи и пропаганды.

Классическая тебе Фьють. Блядская перебежчица.

– А Клио? – с нежностью уточняет Джулиан.

Шкура пригибает голову, вытирает влажные ладони о штанины на бедрах. Джулиан чувствует, как у него каменеют плечи.

– Шкура, что с Клио?

– Она болела, – отвечает тот, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Какое-то время болела. Тот кашель. Она-то думала, что это все просто, сам знаешь, ночная жизнь, сигареты… но то было вовсе не оно. Рак.

Джулиан в ужасе. Рак? В наше-то время? Что-то настолько обыденное у кого-то настолько исключительного?

– Ладлоу были с ней до конца. Даже помогли ей вести видеодневник всего этого. Вот что стало ее, э-э, последним проектом. Ладлоу снимали ее, когда она, э-э.

Шкура кусает себе ноготь, сдирает зубами заусенец. Отрывается мягкая плоть, выступает кровь. Он посасывает ранку. Не сообщает он Джулиану того, что Ладлоу помогали Клио каждый день перед смертью вводить значительную дозу Б. Ее последняя работа – которую никогда нигде не покажут – называлась «Автопортрет с убегающим временем (в подражание Рэн Хасимото)». При своем улете по Б за день до кончины она увидела торговый центр. Там праздновали Рождество.

Джулиан прокашливается и запрокидывает голову, надеясь, что Шкура не заметит его заблестевших глаз. Ему вдруг очень хочется побыть одному.

– Шкура, старина, я только что вспомнил – тут где-то сегодня есть кто-то из «Лабиринта», поэтому мне, вообще-то, надо…

Шкура, похоже так же готовый сменить тему, шлепает себя по коленке и разводит руками, словно ярмарочный клоун. Безмолвные аплодисменты.

– Та-да-а!

Джулиан давится.

– Так это ты?

– Мое последнее задание, – бодро отвечает Шкура, как будто это было величайшим из возможных падений сов. – Когда я приехал на запад, первым делом взялся подвязывать концы по старым счетам группы. Ты не поверишь, сколько их было, таких неподвязанных концов. Но когда в «Лабиринте» сказали, что ты на них вышел, они прикинули: кому лучше сходить и проверить, что там этот старый дезертир замышляет, как не его бывшему директору?

Джулиан сглатывает. Шкура как-то так произнес слово дезертир, что прозвучало намеком на такой эмоциональный процесс, на какой, считал он раньше, Шкура не способен: пренебрежение.

И потому Джулиан улыбается, вдруг становясь пай-мальчиком.

– Обалденно, – говорит он, закидывая ногу на ногу и постукивая себя по подбородку. – И… что скажешь?

Долгое, долгое время Шкура выдерживает взгляд Джулиана. Затем произносит:

– Возможность поработать с тобой и Ашем, с Зандером и Тэмми – самое богатое переживание в моей жизни. А теперь я, должно быть, просто стареющий панк. Да и, возможно, я никогда не подходил этой индустрии. Но кое-что в красоте я все-таки смыслю. И у вас вчетвером было это нечто поистине красивое.

Отрепетировав эту реплику за двадцать минут в нижнем фойе, Шкура надеется, что изложил это так, что Джулиан ее запомнит навсегда – что эти слова он понесет с собой как талисман. Вот бы кто-нибудь сказал что-то подобное самому Шкуре хотя бы разок за всю его жизнь.

– Тогда, по крайней мере, – уточняет он, вставая и застегивая блейзер. Все тем же оценивающим взглядом снова окидывает гримерку – хотя теперь уже кажется ясным: ничего покупать здесь он не хочет.

Шкура кладет руку на плечо Джулиану.

– Все просто не так, как раньше, да?

Джулиан не притрагивался к Орианиному Б уже много дней. Хоть и дурак, но понимал, что это будет в новиночку – пережить свой сольный дебют в концертном зале без того, чтобы сперва его увидеть. А теперь у него в голове не умещается, что его угораздило оставить такую важную вещь на волю случая – что он позволил реальной жизни так застать его врасплох.

– Прошу тебя, – говорит Джулиан. Неожиданно он плачет, слезы украдкой стекают у него с подбородка и впитываются в безмолвное забвение вымытого шампунем ковра. – Пожалуйста.

Шкура направляется к двери.

– Попробуй вспомнить, зачем ты вообще в самом начале влез в эту игру. Не для денег же, не для славы или поклонников. – Он приостанавливается в коридоре и поворачивается к Джулиану, который искательно взирает на него из гримерки.

Шкура позволяет себе единственный смешок – и задает единственный по-настоящему важный вопрос в жизни:

– Тебя прет, Жюль?

Легкие Джулиана заполняют всю его грудь, и он орет – сиплым ревом, который, чувствует он, порвет ему голосовые связки, хоть они и выталкивают его наружу. Он вскакивает со стула и захлопывает дверь перед носом у Шкуры.