Следующий год Джулиан делит свое время более-менее поровну между теперь и потом.

В теперь он остается заперт в Кювье-Хайтс. Надзирает за переоборудованием гаража в импровизированную студию звукозаписи, наблюдает, как еще одни «друзья» Орианы пришпиливают скобками к стенам акустическую изоляцию. Поначалу Джулиан полагал, что эти ребята состоят в Орианиной милиции, но потом прикидывает, что они, вероятно, просто подрядчики. Бунтовщикам, возможно, и без того есть чем заняться. Больше тренья в терне, эт сетера, эт сетера, тыры-пыры.

Он дописывает остаток альбома. Ходит подолгу гулять к солевым отвалам в поисках вдохновения, парочка безымянных телохранителей тенями следует за ним поодаль. Он стоит на непрочных утесах и пялится на Индийский океан. Если б он просто взял и поплыл, и мог бы так плыть недели напролет, где б он тогда очутился? На Шри-Ланке? На Мадагаскаре? Можно было б посмотреть в интернете и точно все выяснить, но по прибытии в ЗРА он несколько раз выходил в «ВольноСеть» (местные это название считали потешным), и то, что увидел там, ему не понравилось. Там были платформы, которыми он не умел пользоваться, изобиловавшие сленгом, которого он не понимал. Новости сообщали о хитовых альбомах, написанных и спродюсированных исключительно ИИ. В одну статью было вставлено интервью со стареющей рок-звездой, который был крупной величиной на бруклинской сцене в середине нулевых, так он говорил: подумаешь, этим по-любому все мы неуклонно становились почти все текущее столетие, все мы – ИИ, перевариваем всё как единицы информации, как тренировочные данные для нейронной сети, чтоб можно было синтезировать и изрыгнуть их обратно в надежде на то, что будущие поколения поймут, до чего значимо все это для нас было. Джулиан закрыл статью и отсоединил от стены роутер, приняв решение пользоваться интернетом только в крайних или особых случаях. В тот единственный раз, когда он решил задать поиск на «ХОСЕ РОХАС ИНСПЕКТОР КОЛУМБИЯ», выяснилось, что Ориана так выставила на его компьютере родительский контроль, чтобы блокировать результаты поиска: ее собственная мини-«АвСеть».

Неделю покрутив пленки, присланные для прослушивания в ответ на сравнительно загадочное объявление, размещенное Орианой в сети, Джулиан останавливается на троице аккомпаниаторов из Перта. Им завязывают глаза и привозят в Кювье-Хайтс в фургоне без опознавательных знаков на пятидневные звукозаписывающие сессии. По ночам Джулиан выглядывает и смотрит на «Янссен» и «Готье», воображая, как внутри музыканты корешатся с его безымянными телохранителями. Он быстро не находит общего языка со всеми тремя, увольняет их и заказывает замену. Затем не находит общего языка и с теми. Каждую неделю по заброшенным дорогам к недостроенному жилому комплексу подвозят кого-нибудь новенького, помогают им выбраться из фургона – когда снимают с глаз повязку, зрачки их осуждают внезапное яркое солнце, – и провожают в гараж. Некоторым удается продержаться дольше одной недели. Кое-кому не удается и полдня. Это не музыка для них слишком трудная: все четырнадцать треков написаны в стандартном размере 4/4, а аранжировки в лучшем случае рудиментарны. Дело просто в том, что Джулиан наотрез отказался записывать на бумагу хоть одну ноту или строку текста и остальным музыкантам тоже запретил это делать – и даже не сказал почему. (Его неотступно преследовали картинки в песеннике Аша, и он никогда не знал, когда к ним может заглянуть Ориана.)

Каждый четверг глаза завязывают самому Джулиану. Уши ему заковывают в белые наушники с генерацией шума, и его перемещают (сам он в этом не уверен, но ему кажется, что по воздуху, – всякий раз возникает заметная встряска в животе, такого ощущения у него не было после полета домой из Окленда) в душную студию без окон в засекреченном местоположении, на съемку еженедельного сегмента передачи с Томасом Кабрерой. Такая таинственность, выясняет он, – оттого, что «ХроноВахта» стримится по всему миру 24/7 посредством неприступных, безупречно зашифрованных пиратских серверов. Нет на Земле такого правительства, которое бы немедленно и зверски не прихлопнуло все это предприятие, эту вот твердыню безрассудной дезинформации, если б только кто-нибудь сумел вычислить, откуда ведется вещание.

Джулиана глянцует и пудрит команда гримеров, затем выкатывают перед кислотно-зеленым экраном, на который накладывается бесстыжая полноформатная графика – его новое погоняло и название сегмента: «ОБЛИК ГРЯДУЩЕГО С ДЖУЛИАНОМ Б»[64]. Он – метеоролог страшного суда, провозвестник всего, от мелких неудобств до грандиозных катаклизмов. В первую неделю он предсказывает исход турнира по гольфу в Дубае. Во вторую – результаты грядущих выборов в Намибии. На третьей неделе он извиняется перед Агнес Хоторн из Уэст-Бромича, Англия, за неотвратимую гибель ее любимой кошки под колесами автомобиля. Гольфиста-победителя лишают титула, намибийские выборы пересматривают, но Агнес Хоторн хотя бы имеет возможность попрощаться.

Довольно рано Джулиану открылось: вместо того чтобы откалываться от собственной перспективы при длительных улетах по Б и бродить по всей планете, выискивая сюжетики, достойные попадания в новости, ему нужно только в среду ширнуться Орианиной еженедельной дозой Б, перескочить достаточно далеко вперед, чтобы посмотреть собственное появление в четверговой передаче, затем выломиться обратно и в сам день съемок повторить то, что услышал из собственных уст. Аккуратная такая завершенная петля, требующая от него самого минимальных усилий, но показывающая поразительно точные результаты.

Люди, ясное тело, ломают головы. Даже сам Томас Кабрера – которого Джулиан представлял себе эдаким громоздким свенгали, если судить по тому, с каким почтением все шептали его имя в «зеленой комнате» «ХроноВахты», хотя на самом деле он оказался низеньким скособоченным человечком с жидкими волосами и кривыми зубами, – неимоверно впечатлен предсказаниями Джулиана. Каждую неделю после того, как Джулиан заканчивает свой сегмент, Томас знакомит его с какой-нибудь компашкой богатых параноидных тусовщиков, и большинство их тут же назначают консультации с Джулианом один на один. Он ездит к ним в дома по всему западному побережью (так же с завязанными глазами, так же, возможно, по воздуху), пьет их шампанское и ест их устрицы, рассказывает им, что их младенец родится с хрупкой Х-хромосомой, что их облачный сервер (прямо-таки лопающийся от незаконных изображений) вскорости окажется скомпрометирован и его возьмут в заложники, что сейчас, возможно, не лучшая пора сажать артишоки. Конечно, всем этим звездоебам превыше всего прочего хочется знать, когда они умрут, но Джулиана недвусмысленно предупредили не делиться этими данными, даже если они у него имеются, – из соображений страхования.

Тем не менее клиенты счастливы. Счастлив Томас Кабрера. Счастливой кажется и публика – или же если она не счастлива, то уж во всяком случае не отлипает от экранов. «ОБЛИК ГРЯДУЩЕГО С ДЖУЛИАНОМ Б» стримится на громадные наружные экраны на городских площадях по всему миру, и каждую неделю программу смотрят миллионы и миллионы. После нового ожесточенного торга с Орианой Джулиану позволяют сыграть горстку маленьких концертов в залах Фримантла, Брума и Маргарет-Ривер, якобы для разогрева интереса к его сольному альбому, – но публика собирается туда не ради музыки. Они желают лишь знать, что́ он видел.

– Эта называется «Мыс Перпендикулярный», – говорит он посреди отделения.

– Расскажи нам, кто выиграет «Холостяка»![65] – вопит кто-то из толпы.

Исследователи данных стараются отыскивать бреши в предсказаниях Джулиана. Букмекерские конторы набирают потрясающие джекпоты, предвкушая тот день, когда он в чем-нибудь ошибется, – он никогда не ошибается. Джулиан предсказывает оползни, сели, лавины, землетрясения. Он предугадывает раскрытие разлома Сан-Адреас, который поглощает Сан-Хосе. Он видит, как с неба падают самолеты, на орбите взрываются космические корабли, детей забирают из родительского дома. Он указывает на причастность не менее тринадцати человек с семи различных континентов к преступлениям, караемым смертной казнью (и троих из них казнят). Он перечисляет – своим узнаваемым монотонным голосом – имена побеждающих политиков, передозирующихся актеров, эпатирующих предпринимателей. Своим тягучим выговором мельбурнской частной школы он объявляет о судьбе целых наций и контролирует мировые фондовые рынки, слегка вздергивая бровь. Многие международные спортивные организации, что лишь недавно возвратились хоть к какому-то ощущению нормальности после воздействия Эффекта Кабреры, превентивно отменяют все свои грядущие игровые сезоны. Джулиан предсказывает кончину самого Элефтерио Кабреры всего за несколько дней до его семьдесят седьмого дня рождения и объявляет об этом в прямом эфире перед камерой в присутствии его собственного сына.

* * *

В тогда все смутно. Джулиан больше не умеет различать свои улеты по Б и свои же сны. Он видит себя на самом шатком краю утесов мыса Кювье, известняк под ним проседает, и весь жилой комплекс рушится у него за спиной, погребая его под собою на дне океана, – а затем он резко приходит в себя, кашляя и крича. Он у себя в постели, в спальне наверху, в ладони – пустая пипетка, пальцы соленого воздуха просовываются в каждую щель в каждом окне. Дурной трип или дурной сон?

Снизу доносятся шаги. Не телохранители, которые никогда с ним не разговаривают. Не музыканты, которые терпеть его не могут. Не Ориана. В дом проникли какие-то люди. Они разглядывают его инструменты и педали эффектов. Ищут его тексты песен. Поднимаются по лестнице. Это люди, которым навредили его предсказания, те, кто потерял деньги или работу, гордость или любовь, самоуважение или уверенность. Те, кто хочет, чтобы все вернулось к тому, как оно было раньше. Это наемные убийцы Центрального правительства, засланные сюда ФРВА. Бывшие мокрушники АСБР[66] из старых кротовьих нор Канберры. Они его не убьют – по крайней мере, не сразу: сперва они вырвут ему глаза. Один продадут на черном рынке, а другой подарят науке. Кондиционированный воздух наполняет череп Джулиана, а сам он орет имя Орианы – и тут же просыпается. Он у себя в постели, в спальне наверху. Дурной трип внутри дурного сна.

В иные разы Джулиан видит сон и знает, что видит сон. Он видит в нем друзей, которых потерял. Ту жизнь, что у него была. Те места, куда раньше ходил. Дом родителей Зандера и Пони. Церковь в Белгрейве. Гастрольный автобус. «Тебартон». «Энмор». Мюзик-холл «Стойкость». Гостиничные номера. Рестораны. Дома и квартиры. Какая уже разница. Стены и полы, крыши и двери. Четыре угла, перпендикуляры, нескончаемое время.

Джулиан постепенно устает от этих снов.

* * *

«МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА» наконец-то завершен – на четыре месяца позже, с перебором бюджета в тысячи долларов, и для него потребовалось не меньше тридцати четырех разных музыкантов в группу поддержки и семнадцать отдельных звукоинженеров. Джулиан зарубает восемь разных версий оформления обложки, а в конце концов – несколько невдохновенно – останавливается на черно-белом снимке, который сделала Ориана: он под открытым небом у солевых отвалов, гитара неловко уперта в колено. Он щурится на солнце, и глаза у него едва видны. Справочная информация примерно такая же: альбомчик монохромных фотоснимков Джулиана вокруг Кювье-Хайтс, на которых он позирует на пустых улицах, сидит, развалившись, в недостроенных домах, смотрит вдаль с обрывов, щеголяя нечесаной бородкой бушрейнджера – он ею очень гордился, а между ними разбросаны тексты всех четырнадцати треков. Как только досвели окончательный мастер, Джулиан лихорадочно записал их все от руки. Строчными буквами он писать так никогда и не научился, поэтому всё у него там прописными – брошюрка с составленным из кусков либретто, орущим на тебя отфотокопированной шариковой ручкой. Общее название нигде на альбоме не упоминается, потому что Джулиан его еще не выбрал. («МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА» возникнет позже.)

Несмотря на то что «Пляжи» располагали очевидной силой оставаться в чартах ЗРА, никакое благоволение их, казалось, на сольную карьеру Джулиана Беримена не распространялось. Он сидел на свеженьком альбоме, который никому не интересно было нигде крутить, не говоря уж о том, чтобы покупать. Совсем не так, как бывало дома, где можно было сочинить хороший хук, сварганить и-пи-шку, добиться ротации на одной из трех национальных радиостанций и в одночасье стать знаменитым. За границами ФРВА музыкальная индустрия была зверем капризным и сложным. Когда Джулиан жалуется на это в одно из еженедельных посещений Орианы, та холодно сообщает ему, что свою часть их сделки она выполнила. Джулиану хотелось записать альбом – он же не оговаривал, насколько успешным тот должен стать.

Джулиану приходится рассылать записки от руки различным промоутерам и лейблам, базирующимся в Перте, прилагая их к самопальным копиям записи. В них он выставляет себя «последним из „Приемлемых“», кем-то вроде духовного выживальца в Холокосте, осколка восточно-австралийской музыкальной сцены, между прочим опуская какие бы то ни было упоминания своей дневной работы – всемирно известного телеторговца страшным судом. Ближайший почтовый ящик – в полутора часах отсюда, в Карнарвоне, поэтому ему приходится просить «друзей» Орианы их для него отправлять; а поскольку Кювье-Хайтс так и не заслужили себе почтового индекса, в качестве обратного адреса он использует старый склад в Сидз-Блафф, который необъяснимо сохранил приделанным к себе почтовый ящик, выжженный до яркой сини и бури высохшей крови после бесконечности проведенной на всеразъедающем соленом воздухе. Дважды в неделю Джулиан доходит пешком до этого склада и проверяет ящик – и дважды в неделю возвращается домой с пустыми руками, ковыряя коросту под бородой, выкрикивая оскорбления безымянным телохранителям, которые держатся на таком отдалении, чтоб иметь возможность делать вид, будто его не слышат. «Дома им бы мое понравилось, – говорит себе Джулиан дважды в неделю. – Там бы они в это врубились».

* * *

Затем однажды приходит письмо. Джулиан вскрывает его дрожащими руками. В нем говорится:

Уважаемый мистер Беримен,

мы с удовольствием получили вашу запись, поскольку мы всегда высматриваем свежие таланты. Хотя на этом рубеже мы пока не можем вам ничего обещать, можно с уверенностью сказать, что нам хочется послушать вас еще. Когда в следующий раз будете выступать живьем, мы постараемся прислать на ваш концерт нашего представителя.

Всего наилучшего,

Он пускается бегом обратно к «Маркизу», телохранители с трудом поспевают за ним, а затем ждет, как ему кажется, целую вечность (хотя на самом деле – три часа) (но в ЗРА это могло быть сколько угодно), чтобы Ориана приехала и привезла свою еженедельную поставку Б. Вот только сегодня Джулиан отказывается принимать лекарство.

– Пока ты не пообещаешь мне еще один концерт, – говорит он. – В котором я хедлайнер. Зал минимум на тысячу мест.

– Какая это муха тебя укусила? – спрашивает Ориана, не привыкшая видеть Джулиана таким энергичным. Обычно он ширялся своим Б и без единого слова убредал обратно к себе в «игровую комнату».

Джулиан машет у нее перед носом письмом.

– Это от «Лабиринта», – говорит он. – Они заинтересовались! Сказали, что, если я сыграю еще концерт, они кого-нибудь пришлют!

– «Лабиринт»? – смеется Ориана. – «Лабиринт», которые придержали у себя ваши международные роялти и, по сути, сдали вас МВП?

У Джулиана еле отложилось в уме, что в письме никак не отмечалась его долгая, удручающая личная история с этим лейблом, а вместо этого на него предпочли повесить несколько зловещий ярлык «свежего таланта».

– То был Аш, – безразлично отвечает Джулиан. – Его музыка, его повестка.

– Как только вышел «В конце», они намеревались распустить группу и поддерживать дальше одного Аша как сольного артиста. Ты это знал?

Джулиан ее даже не слышит.

– На этом все, – подчеркивает он. – Это последнее, чего я прошу. После я и дальше буду делать то другое столько, сколько тебе понадобится.

Ориана жмурится – это верный прогноз накатывающей головной боли. Ей о стольком нужно беспокоиться помимо вот этого – о таком Джулиану и в голову не придет переживать или вообще даже у нее спрашивать.

– Ладно, – говорит она, отчего Джулиан пускается бегом кругом по комнате. – Свяжусь с той командой, которая устраивала нам концерт во Фримантле.

– Спасибо тебе, – произносит Джулиан. – Спасибо. – Он искренен.

– Что же до того другого, – зловеще говорит Ориана, ставя на кухонную стойку новый латунный пузырек. – Теперь осталось уже недолго.