Вот список треков первого, и единственного, сольного лонгплея Джулиана Беримена «МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА»:

1) Тихоня на измене

2) Женевьева (возвратом)

3) Хьюго Валентайн

4) Конец дней

5) Эхо-отель

6) Мыс Перпендикулярный

7) Облачный город

8) Сдайся и начни

9) Акульи зубы

10) Бескрайнее зеленое нигде

11) Вечеринка-сюрприз для чужака

12) План Б

13) Тупик

14) Ширь времени

В тот миг, когда Джулиан пересекает сто двадцать девятый меридиан, мелодии и припевы примерно половины этих песен уже у него в голове. Некоторые он начал сочинять еще в Южной Америке, с какими-то возился на непродолжительных вторых гастролях «Приемлемых», а некоторые лежали у него в заднем кармане уже много лет. «Хьюго Валентайном» он чуть не поделился с Ашем еще на начальных сессиях «Пляжей» и втайне был вполне уверен, что, если бы так и сделал, в альбом бы эта песня попала. Но Джулиан ее придержал, быть может – предчувствуя, что однажды станет сочинять свою музыку, и не желая – как говорится – уступать все за так. Вторая половина этих треков будет зачата и записана в месяцы после прибытия Джулиана в ЗРА.

* * *

Первое, что замечает он, пока они приближаются к пригородам Перта, – гематитового цвета эстакады: исполинские решетки мерцающих автомобильных виадуков, подающих каждый день миллионы пассажиров во все стороны, нависающие над городским горизонтом, словно распяленные пальцы. Еще выше эстакад – солнечные отражатели, здоровенные черные крапины размером с футбольное поле, трепещущие на ветру в охраняемой военными бесполетной зоне где-то в восьмистах метрах над вершиной высочайшего небоскреба, – они ловят ультрафиолетовые лучи и отправляют их обратно в космос: сизифов труд, если такой можно вообще себе представить (трек 7: «Облачный город»).

Вторым Джулиан замечает времена – во множественном числе. Иными словами, в ЗРА, похоже, время не просто одно. Хотя восток упрямо решил продержаться на системе Скоординированного Всемирного Времени, несмотря на его все более подозрительную деятельность, по эту сторону меридиана реакцией на Аномалию Элефтерио Кабреры и Небесные Пленки Юми Атако стали неистовые поиски альтернативы понадежнее. Но людям еще только предстояло остановиться на каком-то одном, поэтому вместо него – пока что – их существовало много.

Пока некие группы маргиналов предпринимали несколько радикальный подход к этой проблеме – исчезали в автономку и сжигали свои хронометры на громадных кострах в пустыне, – основное течение общества оставалось в общем согласии относительно того, что нашим жизням все же необходимо покоиться на хоть какой-то форме поступательно развивающейся единицы измерения. Для начала люди вернулись к древним системам учета времени, произраставшим из мира природы. У себя в садах они возводили здоровенные гномоны и создавали миниатюрные лунные часы, чтобы носить в карманах, покуда пораженцы не указали им на то, что солнце постоянно сжигает свои древние запасы водорода и подвержено непредсказуемым флуктуациям, а Луна медленно, но верно отплывает от Земли со скоростью примерно 3,9 сантиметра в год. Сама по себе проблема не насущная, но что толку устанавливать какую-то новую вездесущую систему, которую все равно придется переоценивать и, возможно, списывать в утиль всего через несколько сотен лет.

Раз Луна оказалась ненадежна, системы, основанные на приливах, тоже пришлось исключить, поэтому люди заглянули дальше – на звезды. Предложили использовать сидерические дни – измеряемые вращением Земли относительно неподвижных небесных тел, – но кто мог дать гарантию, что такие тела окажутся надежнее нашего собственного Солнца? Целые созвездия, возможно, погасли тысячи лет назад, а мы об этом пока что не знаем. Сама Вселенная – в постоянном течении, она замедляется, остывает и расширяется: едва ли с нею можно сверять свои часы. Мало того: фоновый шум спутников, космический мусор и переизбыток исследовательских станций на околоземных орбитах все больше затрудняет неспециалисту проведение астрономических наблюдений, если вообще не делает их невозможными.

Как только речь зашла о космосе, включились ученые из Агентства аэрокосмических исследований Западной Австралии и предложили использование дарийского календаря: двадцать четыре месяца, каждый состоит из двадцати восьми солов, в конце один високосный месяц, – уж точно так лучше подготовить человечество к жонглированию расписаниями по многочисленным часовым поясам планеты. Но коалиция топ-менеджеров (главным образом – из компаний по производству игрушек, поздравительных открыток и ресторанного обслуживания) восстала против этой мысли, озаботившись тем, что праздновать Рождество лишь каждые двадцать четыре месяца (да еще и не когда-нибудь, а в месяц Вришика) сведет на нет все их годовые доходы. Ученые ответили, что просто пытаются помочь, и вернулись на свои симуляционные станции в Антарктику.

В Торонто один старт-ап вызвался надзирать за глобальным переходом на десятичное время, но школьные учителя выставили пикеты против мысли о десятидневной рабочей неделе, и, опять же, на дыбы встал частный сектор, когда профсоюзы постановили, что десятичасовые сутки потребуют «3,333333333333 ЧАСОВ ТРУДА, 3,3333333333333 ЧАСОВ ДОСУГА И 3,333333333333 ЧАСОВ ОТДЫХА».

Выдвигались доводы в пользу принятия юниксового времени, которое единообразно ведет подсчет секундам с 1 января 1970 года, но никому не понравилась мысль о том, что необходимо будет пытаться запоминать, что прием у стоматолога им назначен на 2368786183. Хотя в том же ключе люди прикинули, что время можно отсчитывать от начала примерно чего угодно. Некоторые объявили, что самый очевидный поворотный момент для начала новой системы отсчета – открытие Аномалии, и принялись отмерять циклы от этого рубежа и дальше. Другие угрожающе поставили эту концепцию с ног на голову, утверждая, что миру будет легче производить отсчет до чего-то – прохождения кометы, следующего ледникового периода, тепловой смерти Вселенной, – но использование интервалов петасекундного масштаба миллиардов лет не вполне практично, когда пытаешься организовать ранний воскресный обед с друзьями.

Были там шестнадцатеричное время и бинарное, сантисекунды, миллиминуты, килонедели и гигамесяцы, инкские колеса времени и египетские мерхеты, режимы и способы измерения хронологии как древние, так и фантастические. В духе инклюзивности – и в попытке предотвратить полный отказ еще большего числа граждан от общества, когда они сожгут свои «бреге» в пустыне Гибсона, – ЗРА попыталась соответствовать всем этим новым системам одновременно, утверждая, что предпочитаемый метод измерения времени – не просто личный выбор человека, а его неотъемлемое право, такое же особенное и защищенное, как любой другой аспект его идентичности. А это означало, что любую маркировку времени по всей стране – от табло вылетов в аэропортах до часов работы ресторанов и экранов на бирже – нужно демонстрировать в пяти-шести различных форматах, а порой и до дюжины, и видоизменялись они изо дня в день.

Однако вскоре после того, как Джулиан прибывает на запад, неверно прочтенное железнодорожное расписание приведет к трагической железнодорожной катастрофе, отчего погибнет сорок три человека. То будет поезд в 8:28 утра / 3.52.77 ДКТ / 010110:100100:111110 БКТ / 2286145680 ЮнТ / 8843D090 УВТ / 1349.3.52 СЦПК (солнечных циклов после Кабреры) / 6986.6.48 СЦДКХ (солнечных циклов до кометы Хэлли) / –5.4 МЛ ДУСС (миллиардов лет до уничтожения Солнечной системы) из Перта в Манджеру. В результате этого президент объявят полный разворот – распорядятся убрать время любого вида с каждого окна, табло, поверхности и экрана, отчего ЗРА, по сути, окажутся в безвременье. Правительство соберет мозговой центр из руководства промышленности и общественности, который объявит конкурсное предложение на много миллиардов долларов. Международная консультационная фирма выиграет этот тендер, запустит длительный процесс консультаций всех влиятельных сторон и рыночных исследований, чтобы разработать новую одностороннюю систему, которая позволит ЗРА и ее гражданам успешно отмечать и отмерять прохождение их жизней. Общественность они призовут сохранять терпение в этот период консультаций, который, по оценке, займет где-то между восемнадцатью и двадцатью восемью месяцами – но, разумеется, к тому времени, как они придут к этой оценке, президент уже издадут свой указ, и ни юридического, ни точного способа выразить ее уже не останется. (Трек 4: «Конец дней».)

* * *

На первом стратегическом заседании в «Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» Джулиан сидит почти исключительно молча, угрюмо пиная ковер и все глубже утопая в итальянском кожаном кресле во главе длинного стола, капюшон худи надвинут вглухую, солнечные очки из долларовой лавчонки прочно сидят на месте, а ему статично лыбятся двадцать бойцов пиара. (Трек 9: «Акульи зубы».)

«Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» недавно попали в заголовки международных новостей, когда оказались первой компанией, которая (судя по всему) успешно заключила спонсорскую сделку на послежизнь. Они утверждали, что их клиент – канадская пончиковая сеть «Квакли» – отныне будет располагать витриной в небесном всеобщем торговом центре. Никому из ныне живущих это проверить никак не удастся – и «Цзяньхун-Уотерфорд-Спраус» подвели черту, наняв «Neue Götter» для того, чтобы они это обеспечили, – но их пресс-релизы звучали крайне убедительно.

Люди за столом хотят называть его «Джулиан Б». Хотят постричь ему волосы вот по сюда и обрядить его в одежду именных марок. Они уже начали пускать слухи о талантах Джулиана среди некоторого числа своих влиятельных клиентов, политиков и знаменитостей – тех, кто заплатит высшие цены в долларах за частные консультации, а затем публично подтвердит достоверность его заявок. Джулиану они организовали еженедельное гостевое участие в информационно-развлекательной новостной программе «ХроноВахта с Томасом Кабрерой».

Уши у Джулиана навостряются.

– Кабрера?

– Да, – отвечает Цзяньхун.

– Сын Элефтерио Кабреры, – поясняет Уотерфорд.

– Он еще один из наших клиентов, – прибавляет Спраус.

– Когда впервые узнали об Аномалии, он жил тут – и уже работал на телевидении! – говорит Цзяньхун.

– Телеоператором в студии, – дополняет Уотерфорд, – но все равно.

– А теперь, можно сказать наверное, – продолжает дело своего отца, – молвит Спраус.

– На каком он канале? – спрашивает Джулиан.

Все за столом подавляют деликатный смешок.

– Такое у нас тут, вообще-то, не в ходу, – говорит Цзяньхун.

Джулиан изгибается в кресле и выглядывает в окно. В ответ на него пялится город. На зуде у себя за глазными яблоками Джулиан пытается не сосредоточиваться. Перт Джулиан терпеть не может. Его придавливает эстакадами, солнечными отражателями, всеми этими разными временами, всей этой сверкающей титановой техникой, которую люди носят приделанной к глазам, ушам, пальцам и торсам. Его ошеломляют запахи импортной пищи повсюду, международной кухни, заказных химикатов, дизайнерских духов. Его смущают углы архитектуры, высота небоскребов, плотность толп, наглость моды. Его оглушает звук стольких языков: кантонского и нунгарского, бенгальского и африкаанса, португальского, фарси и нгаанъятджарра. Его ослепляют различные оттенки кожи – в ФРВА увлажнитель-отбеливатель продавался в аптеках, как горячие пирожки (и даже Аш втихомолку им пользовался), – а тут нет. Здесь его сбивают с панталыку движущиеся рекламные щиты с текстом, ползущим сразу во все стороны, громадные говорящие головы, сияющие ему из дальних стран и произносящие слова, которых он не понимает, о людях и местах, которых он не узнаёт. Да, Джулиан относительно недавно побывал за пределами ФРВА, но даже в Южной Америке, когда это было возможно, городов избегал. Чурался рыночных площадей, артистических уборных, деловых районов и всего, что казалось ему слишком чуждым, а вместо этого его тянуло к деревням в глубинке, где он спал в гамаках, на лодках и пляжах. Целыми неделями жил в джунглях или на прибрежных архипелагах. Джулиана инстинктивно влекло к простоте и уже известному. К уюту. В Джулиане Беримене имелась некая часть, которой всегда хотелось двигаться назад.

* * *

В их третью ночь в Перте Ориана говорит Джулиану, что у нее для него есть сюрприз (трек 11: «Вечеринка-сюрприз для чужака»). Он выходит за нею из гостиницы и, пока они пробираются по городской координатной сетке, не поднимает головы. Ориана ведет его по переулку к незаметной металлической двери, где с носков на пятки переминается вышибала, делая вид, будто не слышит троицу молодых людей, явно слишком охуевших, чтобы пропускать их вовнутрь, – они громко жалуются, в виде довода заявляя о своей верности этому заведению.

– Вечер, ребятки, – вы как? – произносит вышибала, тепло улыбаясь, открывая двери Ориане и Джулиану и жестом пропуская их.

– Что мы тут делаем? – спрашивает Джулиан, когда лысая женщина с татуировками на черепе взимает с Орианы две платы за вход и ставит штампики им на запястья.

– Нам выпали трудные недели, – отвечает Ориана. – Я и подумала – может, ты потанцевать хочешь.

В груди у Джулиана рокочет бас. Ориана берет Джулиана за руку и тянет его вниз по еще одному лестничному пролету – во чрево клуба, в тысячную толпу. Там низкий потолок из красного кирпича сверху и бетонная площадка липкого пола снизу, все пропитано ультрафиолетовой синевой. Группа парней без рубашек поблизости раздает всем ампухи. Предлагают одну Джулиану, и тот качает головой.

– На, – произносит Ориана, вытаскивая чек молотых блескучих осколочков бежевого МДМА. Сердцебиение у Джулиана не спускалось ниже ста пятидесяти примерно девяносто шесть часов, поэтому в смысле наркотика ему просто: не нравится – не бери. Но музыка хороша. Диджей в дальнем углу подвала бесшовно сращивал поп-панк 20-х, катбит начала 30-х и корейский трэп. Пока Ориана вытрясает чекуху, постукивая пакетиком по краю стакана водки с газировкой, Джулиан задается вопросом, когда она вообще успела добыть. Получившийся напиток она размешивает пальцем, залпом выпивает половину стакана, а оставшееся затем протягивает ему.

– Ты, вообще, почему никогда Б не ширяешься? – спрашивает у нее Джулиан, стараясь перекричать музыку.

– Жизнь и без того странна, – отвечает Ориана, крича в глубины его худи.

– Не так уж странна, если знаешь, что произойдет.

– Может, я предпочитаю жить в моменте.

Она снова предлагает ему стакан. Джулиан быстро обмахивает помещение взглядом. Старые привычки.

– Ты же знаешь, что мы теперь в безопасности, верно? – спрашивает Ориана.

Джулиан вроде бы кивает, вроде бы жмет плечами. Знание – это же не чувство.

Он берет стакан и тоже выпивает залпом, ощущая этот мгновенный резкий привкус химии на деснах, взбрык старого рвотного рефлекса, который затем успокаивается.

Ориана покачивается, пристукивая одной ногой. Оглядывает других женщин в толпе. Джулиан помнит, что танцует она очень даже неплохо, и вдруг ему становится худо оттого, что он такой обломщик. Может, Ориана ждала этого не один месяц. Возможности оторваться. Вспомнить, для чего оно все было. Ну… ей придется обождать всего минут двадцать пять.

– Иногда я думаю о том, как однажды ничего этого тут уже не будет, – говорит она. – Этих людей, этого здания, этого города, этой страны. Всей планеты. Тебе от такого не грустно? Или ты чувствуешь, что тебе повезло?

Джулиан думает о тех своих улетах по Б, что длились дольше: чем дальше уходишь, тем меньше чувствуешь.

– От этого я вообще ничего не чувствую, – честно отвечает он.

Музыка неощутимо переключается, один бит сбрасывается, и включается другой. Что-то знакомое. Сердце у Джулиана взмывает куда-то – он слышит голос Аша, тот поет:

Барабаны Тэмми ободрали, заменили качким брейкбитом, а бас Джулиана подкрутили, электрифицировали и расширили бумкающими «808»-ми, – но ошибиться невозможно. Парни без рубашек начинают прыгать, размахивая руками над головами, пот летит от них во все стороны ливнем, торсы мокры, а глаза распахнуты настежь – они вопят и подпевают:

– Да ты, блядь, должно быть, издеваешься, – говорит Джулиан. Они не видели ни цента ни от каких продаж за рубеж.

Ориана протягивает руку и стаскивает с него солнечные очки, переворачивает их и надевает себе на лицо.

– Скажи мне правду, – произносит Джулиан. – «Лабиринт» нас наебал?

– О да! – Ориана танцует. Стаккатный сэмпл Аша мурлычет «ТЫ И Я-Я-Я-Я» и разносится эхом по всей великолепной звуковой системе. Ориана припадает низко к полу и скользом снова взмывает вверх, руки изгибаются, плечи перекатываются. Волосы у нее дергаются в мареве и спадают ей на лицо. Она скидывает с Джулиана капюшон худи и подводит рот свой совсем близко к его уху. – Но у тебя сейчас новый менеджмент, – говорит она.

С этими словами Ориана подплывает к парням без рубашек, отыскивает естественное положение в центре их кружка и лупит кулаком воздух, подскакивая на месте, а все они орут:

Почти ровно через двадцать три минуты Джулиана рвет в мусорную корзину. Это хорошо, так лучше. Иногда такое просто нужно сделать. Кислород у него из легких волнами распространяется по всему телу, и оно теперь начинает ощущаться как исключительно маленькое и сосредоточенное. Челюсть ему смыкает наглухо, а в ушах начинает жужжать. Во рту у него, по ощущениям, до крайности чисто.

Ориана отыскивает Джулиана под столом – он сидит, скрестив ноги, клокоча щеками и отбивая ритм себе по лодыжкам, выглядывает в толпу.

– Ты норм? – орет она.

Он что-то отвечает – она не может разобрать.

– ЧТО?

– Определенные люди просто существуют в большей мере, чем другие, – вот что он сказал.

– Как ты это замеряешь? – спрашивает Ориана.

– По наследию.

– А наследие как замеряешь?

– Памятью.

– А как ты замеряешь память?

– Временем.

– А что мы знаем о времени?

Пальцы Джулиана перестают отстукивать – он теряет ритм. Он прекращает и разговаривать, поскольку больше не знает, что еще сказать. Глаза перестают двигаться, потому что он уже не знает, куда смотреть. Он ложится навзничь на пол и складывает руки на груди, как мумия. Ориана уходит, танцует, возвращается. Трясет его, но он не реагирует. Она зовет охранника, чтоб вынес его наружу, где три молодых человека, что были здесь раньше, уже бросили свои попытки проникнуть в клуб и вместо этого курят сигареты в канаве, положив голову друг другу на плечи, рассуждают обо всех ошибках, что совершили они, и о том, что отныне станут делать иначе.

Джулиан заперся у себя в теле – закрыл дверь и опустил жалюзи, выключил везде свет, одну лампу за другой. Таким он и остается, несмотря на все попытки простимулировать его снаружи. В гостинице Сита водит тонким лучом фонарика ему по зрачкам. Ориана ставит музыку его любимых зачищенных групп, говоря ему, что теперь они могут слушать все, чего б ни пожелали. (Трек 5: «Эхо-отель».) Проходит еще три дня, когда он не разговаривает и не ест, – три дня слежения за его дыханием, замены подкладных суден, стягивания с него одежды и переодевания в махровые гостиничные кимоно, – и Ориана доставляет его к врачу, сочувствующему их делу. Врач диагностирует у Джулиана «футурошок»[63] и предписывает как минимум шесть недель постельного режима под наблюдением, где-нибудь в тихом и спокойном месте как можно дальше от города.

* * *

Кювье-Хайтс как раз и было таким местом – новостройка на самом берегу океана в полутора часах езды от Карнарвона и в девяти часах к северу от Перта. Строительство здесь началось больше десяти лет назад – тогда это было б самое западное предместье на Австралийском континенте, но все застопорилось, когда восток захлопнул границы. Компании-грузоперевозчики закрыли свои штаб-квартиры, а торговые пути пересохли. Соляные копи озера Маклеод перешли под внешнее управление, отчего некогда стратегическое расположение Кювье-Хайтс сделалось совершенно ненужным. Вскорости после по всему побережью пронесся тропический циклон, и весь променад на вершине обрыва смыло в Индийский океан. Оценка внешними инспекторами сочла весь район опасно подверженным эрозии, провалам и обрушениям утесов, а потому он не подлежал страхованию. Застройщики – парочка братьев, первоначально сделавшие себе состояние на детской косметике, – проект забросили, подались на банкротство и переехали обратно в отчий дом в Рокингеме. Снова почву под ногами они обрели вскоре – с новой концепцией домов престарелых, с опорой на дизайн и размеры японских капсульных гостиниц.

Подъезжая к Кювье-Хайтс с юга, видишь вот что: громадный вылинявший рекламный щит с картинкой – девочка и ее мать стоят в океане под словами: «ЖИЗНЬ У МОРЯ – ВОТ ЖИЗНЬ ДЛЯ МЕНЯ: КЮВЬЕ-ХАЙТС. СПРАШИВАЙТЕ СЕГОДНЯ». Дальше – двенадцать кварталов недостроенных домов, среди которых чередуются модель «Янссен» с тремя спальнями / двумя ванными и модель «Готье»: четыре спальни / две с половиной ванных, – содрогающиеся скелеты из строительного леса, увенчанные проржавевшими железными крышами. Дома эти там соединены шестью идеально проложенными и заасфальтированными дорогами, они с интервалами утыканы неработающими светофорами и съездами, которые ни к чему не ведут. Есть две завершенные постройки – один «Янссен» и один «Готье», которые застройщики намеревались оставить себе как вложения в недвижимость. И в тупике в одном квартале от изломанного побережья с его свежими известняковыми ранами – полностью обустроенный образцовый дом, на переднем и заднем газонах с пышным зеленым торфом жизнь поддерживается автоматическим разбрызгивателем, кода от которого никто не знает. Дом работает от солнечных панелей, привинченных к крыше, и литиевого аккумулятора, сладко урчащего в гараже. Дом этот – «Маркиз»: модель с пятью спальнями / тремя ванными, – и Джулиан в нем лежит в постели наверху.

Когда он просыпается – иначе говоря, когда глаза его начинают смотреть куда-то еще, а не только прямо вперед, и горло издает какой-то звук впервые за много дней, – Ориана сидит в углу и пьет кофе.

– Ну и вот, – говорит она.

Джулиан моргает и озирает обиталище. Полированная деревянная мебель, сделанная в Индии, постельное белье из Бангладеш, стенные украшения в рамах из Португалии, бумажные абажуры из Швеции, кондиционер воздуха из Кореи, благовония из Китая, кофейные зерна из Индонезии, половики из Буркина-Фасо. Весь мир выпарился до одной безжизненной комнаты шесть-на-четыре.

– Где я? – спрашивает он.

Ориана ему рассказывает о Кювье-Хайтс – о том, как ее «друзья», как она их по-прежнему называет, налетели и скупили всю новостройку, когда застройщики ликвидировали свой портфель. То было стратегическое приобретение: далеко от пытливых глаз, зато близко к работающим портам и взлетным полосам в глубине суши. Ориана говорит, что время от времени они приезжают сюда перегруппироваться – что-то спланировать или отсидеться, и обычно заселяются в «Янссен» или «Готье». Тот дом, в котором они сейчас, образцовый, «Маркиз» – теперь его дом.

– И не беспокойся, – говорит она, когда глаза его немного дергаются при упоминании о недавнем обрушении прибрежного утеса, – у нас это свои люди расследовали. До того, как этому кварталу начнет грозить какая-то реальная опасность, еще много лет.

Джулиан стонет, приподнимаясь на ослабевших от бездвижности локтях.

– Ты окно можешь открыть? Холодина.

Ориана проходит по комнате к французским дверям, открывающимся на выложенный плиткой балкон с видом на алчное, хваткое море. Чуть приотворяет их навстречу нахлыву океанского шума. Нос у Джулиана морщится.

– Это все соль, – говорит Ориана в порядке объяснения внезапного резкого запаха, наполнившего комнату. – Прямо к северу отсюда – Сидз-Блафф, там был склад соли с копей. Когда копи закрылись, а суда перестали сюда заходить, вся соль осталась вывариваться. Иногда мы пользуемся тамошним причалом.

– Я просто закутаюсь. – Джулиан ложится обратно и накручивает простыни себе на шею. Ориана закрывает потуже французские двери, и в комнате вновь все стихает.

– Я знаю, ты многое перенес, – произносит Ориана, вновь усаживаясь, – но, когда почувствуешь, что готов… нам нужно приступать к работе. – На тумбочку у кровати она ставит латунный пузырек.

Джулиан смотрит на него. Глазным яблокам его так, будто они тянутся у него из черепа к тумбочке, словно подыхающие лошади в пустыне, отчаянно жаждущие воды. Но так легко он не сдастся.

– Насчет этого, – произносит Джулиан. – Я тут думал. Я ради тебя рискую своим умом и своим телом. Не то чтоб у меня был какой-то выбор.

Ориана складывает руки, терпеливая, как святая. Должно быть, она хоть отчасти чего-то подобного ожидала.

– Поэтому у меня кое-какие новые условия, – говорит Джулиан, стараясь выглядеть самоуверенно.

– С чего ты взял, что ты в положении торговаться?

– Потому что если я откажусь делать то, что ты просишь, ты меня сдашь, и я остаток жизни проведу в колумбийской тюрьме, а ты вернешься к тому, с чего и начинала. Ни я этого не хочу, ни ты.

Ориана не перебивает.

– Я намерен делать все, о чем ты просишь, – продолжает Джулиан, – но твой же дружок Чарли обещал, что мне компенсируют. Поэтому я и хочу чего-то такого, что будет только для меня. – Он смотрит на нее в упор. – Я хочу записать альбом.

Ориана кивает, а между тем думает. Просьба мелкотравчатая, но не невозможная. Мог бы потребовать чего-нибудь гораздо нелепее и труднее.

– Я бы могла тебе оборудовать гараж кое-каким записывающим оборудованием.

– Нет. Это нужно делать в студии, с настоящими звуковиками. Мне понадобится пять сессионных музыкантов, по меньшей мере полгода на репетиции, три месяца на запись и два месяца на сведение и мастеринг.

С губ Орианы срывается горький смешок. После всего, через что прошла она за последние несколько лет, вот к чему все свелось: они обговаривают райдер ее бывшего бойфренда.

– Не может быть и речи, – говорит она. – Кроме громадного и необязательного истощения наших ресурсов, в городе тебе будет небезопасно, как только начнет возрастать твоя видимость. Нам бы хотелось держать тебя тут.

– Ладно, – уступает Джулиан. – Но мне потребуется переоборудовать гараж как полагается. Звукоизоляция и прочее.

– Это можно.

– И пятерых музыкантов.

– Троих.

– Пятерых, – стоит на своем он.

– Троих, плюс ты сам – это четверо. Лучшие группы в истории состояли из четырех человек. Обойдешься.

– Прекрасно, – уступает Джулиан. – Три музыканта на шесть месяцев репетиций…

– Один месяц репетиций, – перебивает его Ориана, – один месяц на запись и один месяц на микширование.

– Три месяца на репетиции, два месяца на запись и шесть недель на сведение, – парирует Джулиан.

– Заметано.

У Джулиана открывается рот – он готов спорить, но тут же закрывает его, когда осознает, что победил.

– Ладно, – произносит он. – Договорились.

– Это больше, чем у вас было на «Пляжи», – говорит, вставая, Ориана. – И я уверена, получится так же хорошо.

Она выключает кондиционер, затем снова приоткрывает французские двери, затопляя комнату соленым воздухом.

– Тебе нужно попробовать обвыкнуться, – говорит она, выходя.

Джулиан прячет голову под одеяла, скрываясь от вони. Этот дом вдохновит его на предпоследний трек «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» – «Тупик», семиминутную балладу, которая начинается с простой мелодии для голоса и гитарного аккомпанемента, а потом в ней нарастает вышибная линия ударных (томтомы и вкрадчивый, расширяющийся малый барабан), равно как и единственный выход Джулиана в струнные (урчащие виолончели и обморочные скрипки). На отметке в пять минут возникает такое ощущение, будто это уместная кульминация всего альбома. Песня начинает уходить от самоуглубленных рассуждений Джулиана, принимается уступать место чему-то большему. Слова призрачно завораживают. Струнные яростны. На миг кажется, что сейчас Джулиан выпустит из мешка что-то поистине особенное. Но затем, на последней минуте, все это съеживается и испаряется, чтобы вновь смениться Джулианом – впереди по центру, с каким-то близоруким запилом фальцетом. «Тупик» заканчивается примерно так же, как та улочка, на которой его сочинили, – ничем.