Джулиан просыпается после сна без снов под сердитый шорох душа. Горло у него обложено гладким безвкусием медикаментозного отдыха, а лоб тяжелый – настолько, что вся остальная голова остается пришпиленной к подушке. Он вновь закрывает глаза и вслушивается в звукопись падающей воды в ванной комнатке, применяя звук как сонар, чтобы расчислить отрицательное пространство и разместить в нем Ориану. Он совершенно забыл, каково это – быть с нею, даже касаться ее, – и теперь эта мысль возникает вместе со странным, антропологическим чувством. Джулиан однажды пробил кулаком сточную трубу, потому что Ориана не смогла прийти на одно его выступление. Теперь ему нравится думать, что ему было бы все равно, выйди она из душа прямо в пустыню и никогда больше не вернись.

Джулиан садится и тянется позвоночником, сколько может, затем шевелит пальцами ног. От ребер до бедер в нем растягивается тошный вакуум. После многих дней баночных спагетти желудок его воет по настоящей пище.

Джулиан стаскивает с себя майку из благотворительного ларя, всю промокшую от пота, но уже начавшую сохнуть, – она светлеет и становится соленой, как топляк. В открытом гардеробе находит совершенно чистую, совершенно хрусткую, совершенно белую футболку, парящую как призрак на дешевой проволочной вешалке. Должно быть, ее забыл здесь предыдущий постоялец. Джулиан натягивает ее себе на плечи и щупает себе руки через короткие рукава. В ней он чувствует себя совершенно новым.

Ждет еще миг – вдруг Ориана уже почти закончила в душе, но, судя по неуклонному бою воды, Джулиан догадывается, что она села на плитку – так она часто поступала раньше, пока они были вместе: просто сидела по часу или даже больше, даже после того, как вытечет вся горячая вода. Казалось, ей всегда было хоть бы что.

«Чем холоднее, тем чище себя ощущаешь», – говорила тогда она.

Джулиан отваживается выйти наружу и тут же начинает потеть, оскверняя белую футболку. Жаркий солнечный свет протекает сквозь монолит белого облака, присевшего на дальнюю грядку гор. Лишь горсть машин разбросана по парковке, окруженной тяжелым бурым кирпичом буквы «П» мотеля. Все остальные двери с латунными номерами на них закрыты, все шторы в тот же оскорбительный цветочек в каждой комнате задернуты. Джулиан принюхивается к воздуху: яичница, бекон, блинчики, кофе. В дальнем конце «П» располагается неряшливая столовка для водителей грузовиков.

О его прибытии возвещает ржавый колокольчик. Ему кивает подавальщица под пятьдесят, чей фартук не распадается только из-за пятен томатного соуса и сиропа. Засаленного вида жарщик с бегающими глазками и карандашными усиками, видимый едва-едва сквозь узкую бойницу на кухню, одной рукой бьет яйца в промышленную сковороду. В кабинке у окна – молодая парочка, сплошь зубы и веснушки, разглядывают карту Уэйкфилда, решая, что им посмотреть, как только заедут дальше на юг.

Посреди столовки сидит мужчина в начищенных сапогах, штанах из чертовой кожи и бурой акубре набекрень, спиной к Джулиану. На весу он держит кофейную кружку – на странной высоте, словно застрял, решая, допить ли ему то, что осталось на донышке, или попросить долить. У него на столике – тарелка омлета с беконом, стоит на уголке «Национального телеграфа».

– Садись, милок. Сейчас подойду, – говорит Джулиану подавальщица, неся уродливую горку тушеной фасоли молодой паре.

Джулиан шагает к стойке. Подавальщица встречает его там.

– Можно попросить две чашки кофе, немного блинчиков и один такой сэндвич с омлетом и беконом для номера одиннадцать? – негромко спрашивает Джулиан.

– Номера не обслуживаем, милок, – отвечает подавальщица, у которой на бирке написано имя: «ШЕРОН». – Садись.

Джулиан чувствует, как на него смотрит молодая пара. И он еще не услышал, как человек в акубре поставил свою кофейную чашку на стол.

– Я немного спешу, – произносит Джулиан в вялой попытке подольститься, – и вы окажете мне громадную услугу…

– Вот уж не понесу я поднос еды, да еще и с горячим кофе, аж до одиннадцатого номера. С моим-то больным коленом. Садись, я тебе сюда все подам.

Шерон с чего-то взяла, что на этом их беседа закончится, но Джулиан упорен.

– Знаете что? Я только что понял, что у меня при себе нет денег. – Он театральным жестом оттягивает на себе треники. – У моей партнерши кредитка, а она сейчас в душе. Если б я просто мог…

– Мы не обслуживаем номера. И плату берем вперед. – Шерон явно препиралась с жуликами и гораздо хитроумнее его.

Вниз по ложбине между лопатками Джулиана завивается одинокая капля пота.

– Тогда я, наверное, позже зайду. – Он поворачивается и направляется к двери.

Раздается голос:

– Беримен.

Джулиан замирает. Возможно, замирает он слишком уж резко. Возможно, ему вообще не следовало замирать.

Голос доносится из-под акубры.

– Ирландская?

Человек наконец ставит чашку кофе и сплетает на столе пальцы.

– Не похож ты на ирландца.

Замер Джулиан как раз у его столика.

– Не ирландская, – говорит он. – Просто… англо. Мои прапрапредки приехали из Норфолка или где-то рядом. Я, вообще-то, не очень уверен.

– Для человека трагедия – не знать, откуда он.

– Не понимаю, какое значение это может иметь.

– Какое значение? – Человек снимает шляпу, являя грубую лысую полусферу исшрамленной меланомой кожи. У Джулиана уходит секунда на то, чтобы узнать его без «кевлара». – Да только это и имеет значение, – произносит сотрудник Барнз.

При жгучем дневном свете, лицом к лицу, Джулиана поражает потрясающая синева глаз патрульного МВГМ – это два сапфира посреди пустоши его кожистого, обветренного лица. Череп и щеки гладко выбриты, а подбородок украшен маленьким четырехконечным шрамом.

– Садись, сынок, – произносит он, подталкивая стул сапогом.

Джулиан садится напротив сотрудника Барнза, ощущая, как сердце бьется у него в стопах, спрашивая себя, не совсем ли уже остыл душ, спрашивая себя, не спрашивает ли себя Ориана, куда он подевался.

– Ты кофе тут хотел? – спрашивает Барнз. – Чего-то поесть? – Вздрогнув, Джулиан осознает, что Барнз пользуется тем же универмаговским одеколоном, который, бывало, покупал и его отец.

– Ну да, – говорит Джулиан.

– Вы, ребятки, давненько уже в пути, э? Должно быть, стосковались по приличной пище. – Не поворачивая головы и не отрывая взгляда от Джулиана, Барнз окликает подавальщицу: – Шерон, голубка, принеси этому кренделю завтрак, будь добра? Что там у тебя – блинчики?..

– И сэндвич с омлетом и беконом, – говорит Джулиан, закусывая губу.

– И завтрачный сэндвич, – повторяет Барнз. – Да и новый кофейник поставить не помешает. Прибавь к моему счету.

– Ща будет, Фрэнк.

– Салют, Шерон.

Барнз берет газету, перелистывает до третьей полосы и кладет перед Джулианом, а затем откидывается на спинку своего шаткого стула и складывает руки на животе.

– Догадываюсь, газет вы тоже не читали.

Взгляд Джулиана спархивает на страницу Барнзова «Национального телеграфа» – на двухдюймовую колонку со старым рекламным снимком Аша, который ему подмигивает. Заголовок гласит: «ЛАБУХ-ВОЛЬНОДУМЕЦ, РАЗЫСКИВАЕМЫЙ МВП, УБИТ ПРИ НЕЛЕПОМ НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ, СВЯЗИ С АНАРХИСТАМИ РАССЛЕДУЮТСЯ». Читать статью он не удосуживается.

– Я знаю, что случилось, – говорит Джулиан. – Сам был там.

– И все-таки. Гадкое это дело. – Барнз прицокивает языком. – Твоя подружка из-за этого, должно быть, вся извелась.

– Она не моя…

– Конечно. Прошу простить. Если просматривать дела на всех, трудновато бывает отследить, кто с кем.

Шаркая, подходит подавальщица со свежим, затуманившимся от пара кофейником.

– Можешь прямо тут его оставить, Шерон. Мы выпьем, – говорит Барнз.

Шерон оставляет кофейник на столе и, шаркая, удаляется. Барнз наливает кружку Джулиану, затем наполняет свою, берет ее и очень медленно отхлебывает. Джулиан делает то же самое – сербает через тонкий фарфоровый край. Припоминает, как читал когда-то в книжке что-то про то, что, если зеркалить язык тела других, это может психологически их обезоружить, что-то типа, – вот он это сейчас и пытается сделать, шевелясь и прихлебывая в совершенном синхроне с патрульным. На самом деле ему удается лишь обжечь себе язык.

– Можем просто потрепаться, пока тебе эти блинчики не принесут, – говорит Барнз.

– О чем?

Барнз цокает языком.

– Как тут не спросить: почему вас двоих так туда тянет? Что вообще там такого? Отчего вы считаете, что там будет намного лучше, чем здесь?

Джулиан не может придумать ни одной причины не ответить ему честно.

– Это все вообще не я придумал.

– Вот что на самом деле мне поперек горла, – жалобно произносит Барнз. – Недостаток благодарности. Вишь, я оглядываю эту страну – смотрю на все, что мы построили, что сохранили, что намерены передать потомкам, – и просто думаю, насколько же все это до чертиков прекрасно. Ну а я ж не поэт, не писатель или что там еще, в отличие от тебя, поэтому нет у меня никаких вычурных слов, чтоб это выразить. Я могу сказать только, до чего все это меня трогает. А вот когда на это смотришь ты, тебе кажется, что этого недостаточно. Больше того – ты убежден, что все это отчего-то ущербное. Однако мы ж оба смотрим на одно, к черту, и то же! Я так прикидываю, что никогда не смогу втиснуть это себе в голову. Нам приходится физически вынуждать тебя остаться здесь, когда лично я не могу придумать ни единой причины, почему мне могло бы захотеться отсюда уехать.

– Вы почему здесь? – спрашивает Джулиан. – А не в Ботани?

– А вот это интересная история. – Барнз ухмыляется, сверкая золотым зубом. – Я нутром чуял, что ваша братия не так уж проста, еще когда мы нашли вас в том автобусе. Потому и звякнул в МВП и очень познавательно поболтал с несколькими министерскими мужиками. Послушал довольно-таки интересных историй про кореша твоего Аша и твою подружку мисс Деверо. Но когда они мне сказали, что планируют сделать свой ход в Брисбене, у меня просто возникло такое чувство. Считай, наитие. Что-то мне подсказало, что там может кое-что пролиться. И я был прав, разве нет? Услыхав, что вы с девчонкой сдриснули, я тут же затребовал себе немедленный личный отпуск, чтобы поехать на север и поискать вас самостоятельно. На меридиане они удвоили войска, поэтому проскочить там у вас бы не было ни шанса. Вопрос лишь в том, кто вас сцапает – и где. Парняги из МВП – они прикидывали, что вы поедете на крайний север через Тимбер-Крик, постараетесь слиться с транспортом на автотрассах. А мои кореша из МВГМ – они ставили свои деньги на то, что вы двинете на юг, попробуете удачу где-то в Наллэрборе. А вот у меня было такое чувство, что я вас найду посреди самой что ни есть середки. – Он развел руками гордо, мудро. – И вот, пожалуйста.

Джулиан моргает.

– Вы в отпуске?

Барнз хохочет, это крепкий звук – чарующе слышать его в сельском пабе, ужасающе – в конвойном помещении.

– Что я тут могу сказать? Я женат на своей работе.

– Так вы тут один, что ли, сами по себе? – прощупывает его Джулиан.

– Ох нет, – фыркает Барнз. – Я вышел на вас под Давенпортом и вызвал подкрепление. На шоссе в полукилометре отсюда в каждую сторону – по полудюжине штурмовиков, да еще с дюжину в пустыне, все только и ждут моей отмашки.

Он отстегивает с ремня любительскую рацию, театрально помавает ею.

– Но чего ради я все это тебе рассказываю? Ну, рассказываю я тебе это затем, чтоб ты не делал никаких глупостей – вроде как пускаться в бега. Это будет, к черту, просто пустой тратой всехнего времени. Особенно моего.

Солнце середины утра ползет по столу между ними. Барнз подается вперед и вновь сплетает пальцы. Фаланги между всеми костяшками у него плотные, бледные и грубые, словно обструганные деревянные чурочки.

– Я тебе все это сообщаю, – говорит он, – потому что ты спутался кое с какими опасными личностями. И хотя я временами бываю немножко душнилой, к тому же я верю: люди способны приходить в чувство. Я рад, что нам выпало тут поговорить – нам с тобой, с глазу на глаз. Потому что, надеюсь, ты увидишь здравый смысл. Надеюсь, вернешься к себе в номер и откровенно поболтаешь с мисс Деверо – может, отговоришь ее делать что-нибудь… пагубное. Так даже сможешь улучить мгновение – если будет уместно, это совершенно на твое усмотрение, – но так вам даже может выпасть мгновение попрощаться.

Рядом с Джулианом возникает подавальщица Шерон – протягивает громадную стопку крахмалистых бежевых блинчиков, увенчанную комком полурастаявшего сливочного масла.

– Бутер на подходе.

– Нямки, – произносит Барнз, вздевая брови.

На блинчики Джулиан ноль внимания.

– Если от нас такой гимор – если мы такая чума для Республики, – то почему же просто нас не выпустить? Все вашим тогда останется?

Барнз вставляет один квадратно обрезанный ноготь себе между зубов – достать застрявший ошметок бекона.

– Мир – это зоопарк, – произносит он. – Надеюсь, ты извинишь мне метафору, но мир – это зоопарк, а каждая страна в нем – вольер. Ну а какова первейшая функция зоопарка?

– Туризм?

– Как-то цинично это, сынок. Конечно, туризм – возможно. Но я собирался сказать – сохранение. Дело зоопарка – сохранять различные формы жизни. Что произойдет, если зоопарк просто даст всем различным животным осатанело бегать и перемешиваться? Без клеток, без рвов, без загонов?

– Ну… – Джулиан представляет себе такое.

– Пандемониум и трагедия. Мартышки забредают в загон к снежному барсу? Хряп! Дохлые мартышки. Снежные барсы путаются под ногами у носорогов? Бум! Дохлые снежные барсы. Так подорвется весь смысл предприятия. Мы тут говорим о биологических видах под угрозой исчезновения – если не держать их в контролируемой среде, они вымрут. Таким образом, ключ к сохранению – удержание. Ты что-то блинчики свои даже не попробуешь, кореш.

Джулиан бросает на них взгляд – они медленно остывают и склеиваются друг с дружкой. Барнз берет кувшинчик с сиропом из подносика с приправами и медленно, нарочито поливает густым бурым потоком всю тарелку Джулиана нескончаемыми концентрическими кругами.

– Только через удержание сохраняем мы то, что есть в мире великого, – мурлычет патрульный. – Без него? Разжиж. Хаос. И исчезновение. Животным нужны загоны, чтобы через сто лет они еще были здесь и оставались теми же. Именно для этого нам нужны и границы. Ты же, вероятно, считаешь, что границы – не более чем невидимые произвольные линии на карте. Но границы – не стены, не заборы, не мосты и не баррикады. Границы – это люди.

Он выливает остаток сиропа Джулиану на блины. Стопка их безмолвно проседает под собственным промокшим весом. Барнз ставит кувшинчик обратно в подносик с приправами и смотрит прямо на Джулиана своими огорченными сапфировыми глазами.

– Я – граница.

Позволив этим словам немного повисеть в воздухе, выискивая в лице Джулиана хоть какой-нибудь признак либо понимания, либо ужаса, Барнз шмыгает, втягивая в себя громадный комок слизи. Джулиан слышит, как тот ударяется к заднюю стенку его гортани.

– А теперь ступай скажи своей подружке, что, если она не выйдет через три минуты, я войду туда и сам ее казню.

Звонит ржавый колокольчик. Вспыхивает солнечный свет.

– Джулиан? – В дверях столовки стоит Ориана, опасливо рассматривая лысый затылок Барнза.

– О, добрыдень, милочка, – воркует патрульный, оборачиваясь к ней лицом. – Мы только что о тебе говорили.

Джулиан взметается со своего места. Стол качается. Разлетаются блинчики. Он хватает за пластиковую ручку полупустой кофейник, отводит руку назад и со всего маху вламывает им сбоку по голове Барнза. Кофейник попадает в ухо и взрывается, как стеклянный шар, осыпая весь столик горячими блестками кофеина и стекла. Зазубренное полушарие, оставшееся у Джулиана в руке, вонзается патрульному в висок. Стекло бьет в череп – тупой удар отдается вибрацией в пальцы Джулиана, его кулак и предплечье. Тело Барнза ужасно содрогается, изгибаясь и валясь со стула, падает на линолеум, маринуется в поблескивающей луже сиропа, крови и кофе.

Вопит Шерон. Джулиан отшатывается назад. Ориана хватается за него и смотрит вниз на Барнза. Что он ей некогда сказал? На потом.

Молодая пара забилась в угол своей кабинки, выгребая из карманов мелочь, – они предвидят ограбление. Руки у Джулиана замерли на высоте пояса. Он не может их опустить, вообще не может ими шевельнуть. Они больше не ощущаются его руками.

– Жюль, – произносит Ориана, тряся его. – За нами приехали.

Джулиан смотрит на новую белую футболку – загублена. Густым красным и бурым. Пейзаж аутбэка.

– Там люди, – умудряется вымолвить он. – Ждут его сигнала.

– Что ж, – ровно произносит Ориана, – сейчас он никаких сигналов не подает. Ты выгадал нам немного времени. – Взгляд ее мечется между Шерон и учащенно дышащей парочкой. – Но ехать нам нужно.

Она тащит Джулиана в дверь «ВХОД ТОЛЬКО ПЕРСОНАЛУ» на кухню, где повар поворачивается и немо взирает на них, а ленточки бекона, оставленные без его внимания, яростно самовозгораются на рашпере. Ориана с натугой распахивает дверь заднего выхода, и они вываливаются, спотыкаясь, в ничем не занятую пустыню, в картинку, расколотую на две идеальные горизонтальные половины: сто восемьдесят градусов нескончаемой, гладкой, марсианской земли под ста восемьюдесятью градусами нескончаемого лазоревого неба. И прямо посередине этого сонного, прозаического пейзажа – черный седан.

Из него выходит женщина, одетая в мундир министерства. Джулиан узнает ее по кинотеатру в Ботани.

– Теперь живо, – говорит Сита, заводя их за машину. Со щелчком открывает багажник. Внутри опять спальники, закуска и вода в бутылках.

Джулиан мямлит:

– Там люди в пустыне.

– Я их видела, – отвечает Сита. – Будем держаться старых верблюжьих троп. Займет несколько часов. У меня дипломатический пропуск, поэтому машину они обыскивать не станут.

– Давай, Джулиан, – говорит Ориана, помогает ему забраться в багажник. Он забивается в глубину, нашаривая одну бутылку воды.

– Снова выпущу вас, как только смогу, – произносит Сита, когда за ним следом забирается Ориана. – Просто потерпите. Вы уже почти добрались.

* * *

Забившись в ночную прохладу багажника, Джулиан и Ориана ракетой несутся по пустыне. Воздух недвижен и сперт. Всего в нескольких дюймах от их лиц незримо скрежещут шины. Крышка багажника снизу горяча на ощупь. Джулиан думает, что так же, должно быть, вновь входить в атмосферу Земли, возвращаясь откуда-нибудь с внешней орбиты: все конечности свело, горячий металл, слепая вера. Ориана думает о чем-то сходном, но никто из них мыслями своими не делится. Джулиан обхватил ее ложечкой из чистой необходимости и понимает, что носом тычется ей в загривок. Знакомый запах.

– Думаешь, выберемся? – спрашивает Джулиан.

– Да, – отвечает Ориана.

– Думаешь, мы когда-нибудь вернемся?

– Может быть.

– Может быть?

– Это зависит от тебя.

Рука Джулиана с часами пришпилена у него за спиной, поэтому он не может сказать, сколько прошло времени, – но вскоре после выезда из Питерманна он чувствует, как машина со скрежетом останавливается.

– Что-то не так, – шепчет Ориана.

– В смысле?

– Слишком рано. Мы еще не должны доехать до меридиана.

Сквозь гул мотора и корпус автомобиля за спиной до Джулиана доносится хруст других шин – может, двух комплектов колес, они сбрасывают ход и останавливаются на дороге впереди, неподалеку от них. Хлопают дверцы и топочут военные сапоги. Приглушенные голоса. Открывается и закрывается дверца Ситы. Она милостиво с кем-то здоровается.

– Старый кореш был прав, – бормочет Ориана. – Они, должно быть, повсюду.

Голоса приближаются. Сита возмущается. «Полное разрешение», что-то что-то, «время министерства», что-то что-то. Лжет она умело, но даже Джулиану слышен оттенок тревожности у нее в горле. С ней препирается мужской голос, стараясь ее умилостивить. Извиняется, объясняет. Что-то что-то «облава», что-то что-то «времени не займет».

У пассажирской дверцы хрустят сапоги, и со вздохом открывается дверца. В бардачке шарит рука в перчатке. Еще одна пара сапог тащится к водительской стороне, огибая заднее правое колесо.

Сита пробует в последний раз: что-то что-то «беседовать об этом с вашим начальством». Другой голос не колеблется. Рявкает приказ.

Ориана дотягивается назад, чтобы взять Джулиана за руку, и он свою руку не отдергивает.

Щелчок. Крышка багажника широко зевает, распахиваясь дневному солнцу, ослепляя Джулиана и Ориану. Они делают резкий вдох и заставляют себя открыть глаза. Прямо на них сверху вниз взирает патрульный МВГМ в пустынной камуфле, на одном плече винтовка, волосы запылены, лоб в поту. И каковы тут, блядь, шансы? Это мой старинный сосед по квартире Кайл.

* * *

Все предыдущее лето, пока мы с Клио тусили с «Приемлемыми», сидели с ними в студии на сессиях, напивались, жевали пилюли, творили искусство, красовались на вечеринках, экспериментировали с Б и загорали голышом, Кайл почти все ночи проводил в одиночестве у себя в комнате, мучаясь с бланком вербовки в Министерство внутренних границ и миграции, который ему прислал отец. Оценки Кайла на юрфаке не то чтобы впечатляли; его стажерство в фирме во внутреннем городе складывалось ненамного лучше. Ему уже выписали два предупреждения за то, что опаздывал на досудебные встречи и являлся с гнуснейше налитыми кровью глазами и смердя шмалью. Родители в явном виде заявили ему, что, если он потеряет эту работу и больше не сможет платить за жилье, места в отчем доме ему уже не найдется: его прежнюю спальню переоборудовали в кабинет для отца, чтобы там он мог работать над своим пенсионным проектом – писать девятитомную биографию Альфреда Дикина[62]. Отсюда и вербовочный бланк – не столь уж деликатный тычок. Хоть что-то для укрепления характера, сказал по телефону отец. Хоть что-то на благо общества. Кайл сжевывал карандаши до огрызков, пялясь на этот бланк, между тем как мы с Клио приходили и уходили в любое время суток, крали из холодильника остатки и тырили его непочатые пузыри бухла. Наверное, нам бы стоило заметить, что с ним что-то не так. Наверное, стоило хотя бы спросить.

Когда мы оба с Клио объявили, что уезжаем с группой на гастроли, это всё и решило. Все барахло наше оказалось на складе, поэтому Кайл легко мог прервать договор аренды и ускользнуть незамеченным. Он знал, что, узнай мы об этом, мы попробовали бы его отговорить.

МВГМ такого никогда публично не признает, но у них ощущалась жестокая нехватка личного состава. Трудно было круглосуточно патрулировать все границы штатов, не говоря уже о том, чтобы держать войска вдоль всей длины меридиана. Вихрились внутренние меморандумы о воинском призыве или обязательной службе сразу после окончания старших классов, но пока ничего официального не воспоследовало. Это значило, что нынешний временной зазор между поступлением на службу и размещением в части оказывался пугающе краток – Кайл подал документы в тот день, когда мы все выехали с парковки того магазина хозтоваров, а уже в следующий понедельник его откомандировали в бараки Уэрриби. Через неделю общевойсковой подготовки и обучения обращению с оружием его отправили в Элис-Спрингз – отдаленный район центрального Куксленда, который традиционно служил чем-то вроде опытного полигона для новобранцев. За три дня на службе он уже конфисковал грузовик контрабандистов на границе, догнал и привлек ренегата-абортмахера из Балларата и развернул пожилую пару в старом «тараго» – его командир подозревал, что они пытаются воссоединиться с родственниками в Порт-Хедленде.

Как молодой щегол, Кайл служил законной добычей для сослуживцев постарше. На него плевали, его таскали на пинках, словесно оскорбляли и сексуально унижали. После трепки, полученной в душевых базового лагеря, он обмочил свою койку, и его вынудили спать голым в пустыне. Дрожа на голубом песке так, что зубы его непроизвольно скрежетали сами по себе, он вынуждал себя вспоминать наш крохотный общий дворик с его дрянными складными стульями и паутиной на гирляндах огоньков. Может, ему следовало быть честнее с соседями по квартире. Может, надо было просто сказать им о том, что́ происходит.

И вот Кайл стоит на очередном непримечательном пятаке аутбэка на старой верблюжьей тропе, с винтовкой на плече и солнцем за спиной, заглядывает в открытый багажник черного седана и узнает двоих старых друзей. Не то чтоб близких друзей – у них с Джулианом была всего одна отпадная ночь несколько лет назад, когда в туалетной кабинке бара в Норткэте они нашли рюкзачок, полный «смешариков», – а с Орианой они за эти годы не раз пускались в глубокие пьяные базары за судебную этику. Друзьями они были опосредованными – просто люди в его орбите, те, кто видел его, и улыбался ему, и предлагал обняться, хлопал по спине и протягивал пиво. А вот теперь пялятся на него снизу, как новорожденные, обнявшись друг с дружкой, съеживаясь от света, глаза громадные, безмолвные и испуганные.

– Феннесси? – орет командир Кайла от переда машины.

Кайл сглатывает. Все до единой мышцы его тела по-прежнему еще болят от судорог в ночной пустыне. Ничего ему не хочется больше – только скинуть винтарь, стянуть сапоги и влезть туда же к ним – подогнуть усталые ноги и обмякнуть в объятиях Орианы – закрыть за собой крышку багажника, и зажмуриться, и просто быть там в темноте и прохладе – остаться со старыми друзьями, с таким же людьми, как он сам, – чтобы его увезли отсюда и дальше, к какому-то новому, лучшему, незнакомому месту.

Кайл отвечает:

– Все чисто. – И закрывает багажник.

* * *