Джулиан и Ориана не произносят ни слова, пока не выезжают подальше за городскую черту Брисбена. В зеркальце заднего вида Ориана наблюдает за грозовыми тучами, лиловыми, как вчерашние кровоподтеки: они накатывают с океана и обрушиваются на город. Она знала, что, выкатись они даже на полчаса позже, их бы отрезало паводками и они бы провели ночь на заднем сиденье внедорожника, бампер к бамперу со своими собратьями-автомобилистами, ожидая, когда спадет вода, слушая рокот полицейских моторок или фырканье и шелест предприимчивых крокодилов.

Но к тому времени, как береговые дамбы прорывает и город привычно парализует, они уже под Тувумбой, галогенные мазки фар автомобильной колонны скользят мимо им навстречу.

– Вот бедолаги, – говорит Ориана, кивая на грузовики и воображая дорожную пробку километровой длины, которая медленно собирается позади. – Далеко они не уедут.

Джулиан включает грелку на полную мощность.

– Ты спятил? – рявкает Ориана, сбавляя обороты вентилятора. – Там миллион градусов.

– Мне холодно, – отвечает Джулиан, горбясь на сиденье. Он дрожит, растирая себе руки, чтобы согреться. Губы посинели, ладони потеют.

– Возможно, ты в шоке.

– Без балды.

– В смысле – буквально. Медицински. Попробуй несколько раз вдохнуть поглубже. На заднем сиденье есть спальники.

Джулиан вытягивает руку и выпрастывает один из его шелковистого кокона.

Ориана не отвлекается от дороги.

– А ты…

– Видел? Да. И да, пока ты не спросила: я пытался это остановить. Пробовал все, что мог.

– Я не это собиралась спрашивать.

– Ну, я все равно пытался, – говорит ей Джулиан – и говорит это себе. Небо стискивает рука молнии. Джулиан ждет раската грома, но тот, кажется, так и не раздается. – Ты вообще где была?

– Кое-какие последние приготовления, – отвечает она, – и кое-какие хвосты нужно было подобрать. Не уверена, когда снова окажусь в этих краях.

– Кто-нибудь знает, куда мы едем?

– Тэмми. Но без подробностей. Просто знает, что я дам ей знать.

– А мне подробности выпадет узнать?

Ориана откручивает стекло, чтобы выпустить лишний жар.

– Ты действительно хочешь знать или просто говнишься?

– У меня же право есть, верно? – огрызается Джулиан, сознавая, до чего по-детски он должен выглядеть, извиваясь под спальником.

Ориана терпеливо кивает.

– У меня есть палатки, пища и вода – нам хватит на несколько дней. Направимся мы на северо-запад, к Лонгричу. Допуская, что никаких неприятностей по пути с нами не стрясется – и что за нами не следят, – там остановимся и пополним припасы. Может, и тебя переоденем.

Джулиан неловко ерзает на сиденье. Хламида с блестками. Тапки из кожзама. Украдкой он глядит на себя в зеркальце с пассажирской стороны – напудрен, глаза подведены, идеально причесан. Клоун в бегах. Стыдобища, бля.

– А оттуда прямиком в Маунт-Айзу и Теннант-Крик, после чего снова двинем на юг. Поедем по старым шоссейным дорогам вокруг Элис. День-другой вообще по бездорожью. В Питерманне есть мотель, недалеко от границы. Там нас встретит Сита. Поменяем машины и сделаем переход.

Джулиан смотрит наружу, на нескончаемые жилые поселки, что проносятся мимо под теми же лиловыми тучами: кошмары из бежевого кирпича, купленные еще в проекте, четыре спальни, две с половиной ванные, гараж на три машины. В каждом заднем дворе батуды за сетками. На подъездных дорожках пикапы. От внутреннего разлива телевидения окна тлеют серебром. Кто-то не стал снимать рождественские украшения. Кто-то слишком рано выставил тыквенных Джеков. Каждые несколько кварталов из земли тянется новая стройка. Бетономешалки. Ведьмины шляпы полосатых конусов. Ливнестоки. Мусорные ящики на колесиках. Кумкватные деревья. Трехмерная симуляция жизни. Трельяжи оплетены слишком красными томатами, накачанными гормонами под завязку и гниющими на корню.

Вдруг вид преграждает сплошная стена шумозащитных экранов, поэтому Джулиан теперь глядит на дорогу впереди.

– Там были стриженые.

– Знаю, – отвечает Ориана. – После того интервью на радио мы так и прикидывали, что осталось недолго.

– Почему же всех не вытащить?

– Брать одного тебя и так риск. А его…

Джулиан ощущает здесь какую-то болевую точку.

– Хочешь сказать, что ты не хотела его спасать?

Ориана яростно смотрит на него.

– Хотела? – выплевывает она. – Конечно хотела.

– Тогда почему здесь я?

– Потому что ты имеешь значение, Джулиан. Даже если сам считаешь, что нет. Даже если б тебе хотелось его не иметь. Ты важен. Именно поэтому здесь сейчас ты, а не он.

Джулиану отчаянно хочется подкалывать ее и дальше. Он бы мог целую ночь напролет возлежать под мягким пухом спальника и доматываться до Орианы. Но он видит, что костяшки ее пальцев туго стиснуты на руле, глаза насилу держатся открытыми, не мигая под натиском встречных фар, зрачки – жесткие точки.

– Сколько до Лонгрича? – вместо этого спрашивает он.

– За ночь доедем. Поспи пока.

У них еще будет время с этим разобраться, прикидывает Джулиан. Насколько ему известно, у них в распоряжении теперь все время на свете.

* * *

Должно быть, на каком-то рубеже Джулиан заснул, потому что, когда открывает глаза в следующий раз, мир вокруг неузнаваем. Для начала – день, щелочной, выбеленный, раскаленный добела день. Лиловые тучи и ползучие лианы Брисбена, топь, туман и пена всего этого сточились прочь вместе с его тягостными снами. Теперь они на пустынном шоссе, мчат на ста сорока километрах в час, и на горизонте – ни единой человеческой конструкции.

– Где мы? – кряхтит Джулиан, стирая белую накипь из уголков рта.

На Ориане темные очки и майка-алкоголичка. Она курит.

– В пустыне, – просто отвечает она.

Через полчаса Ориана ставит внедорожник где-то на окраине Лонгрича. Там есть общественные туалеты, где Джулиан старается избежать собственного клоунского отражения в гнутых металлических зеркалах этой комнаты смеха. Затем Ориана велит ему сидеть в машине, а сама заходит в городок. Кондиционер оставляет включенным, и Джулиан вспоминает то время, много лет назад, когда его мать поехала на тотализатор, а его оставила на заднем сиденье и не возвращалась четырнадцать часов. (Перекусить она ему что-то оставила – уж совсем чудовищем она не была.)

Когда Ориана возвращается, за затемненными окнами машины начинает садиться солнце. Назад она швыряет набитый целлофановый пакет: еще еда (чипсы, что-то в банках, ничего особо питательного), еще вода и сборник головоломок – «помочь скоротать время». Есть и аптечный товар: электролиты, бинты, антисептические мази, лосьоны от загара, обезболивающие и снотворные. Джулиан едва ль не задается вопросом, не потому ли Ориана хотела пойти одна, что она все это украла, совершила налет на местного аптекаря, Бонни в одиночном плавании, пока Клайд дуется в машине, – но у него нет сил ее допрашивать.

– Тебе я тоже такие взяла, – говорит она, протягивая пару солнечных очков из грошовой лавки. – Тут бывает ярковато.

– Почти стемнело, – фыркает Джулиан, обмякая на сиденье и все равно нацепляя их.

* * *

Лагерем они становятся в сотне метров от шоссе. Ориана разводит костер, потом заливает его, как только закипает вода для чая. Головные фонарики и походную лампу они пригашивают. Едят спагетти из банок и почти не разговаривают. Ориана ставит маленькую двухместную палатку и укладывает внутри спальники, головой к ногам. Мягкая прокладка бережет им спины от красной скалы внизу, еще теплой после дневного солнца.

Когда Джулиан жалуется, что хламида с блестками – едва ли уместное походное обмундирование, Ориана отвечает, что пыталась найти ему что-нибудь в магазине рабочей одежды в Лонгриче, но от охранника там повеяло нехорошим. На заправке на следующий день, пока Джулиан накачивает полный бак внедорожника, Ориана заходит за дом и сбивает задвижку с ларя для малоимущих – и возвращается с охапкой вонючей, разнородной новой старой одежды. У прилавка она расплачивается наличкой и покупает себе три пачки сигарет. Говорит, что вейпить бросила.

– А то чувствуешь себя каким-то блядским подростком, – говорит она.

* * *

Тем вечером, поев рагу из банок вприкуску с белым хлебом и запив тыквенной газировкой, Джулиан спрашивает о змеях. Ориана лежит головой на гладком камне, наблюдает за углями гаснущего костра, выдувает к звездам кольца дыма.

– Я видел записную книжку Аша, – говорит Джулиан. – Змеи его начали всерьез заботить.

– Офидиофобия, – произносит Ориана. – Которая отличается от более общей змеебоязни. Аш любил ящериц. А змей терпеть не мог.

– Та история, которую он рассказывал на сцене, про его папу – это правда была?

Ориана перекрещивает лодыжки, кладет одну на другую.

– Это были дикие враки.

– А как насчет всего остального?

Глаза ее сужаются.

– Когда это ты видел его записную книжку? Он к ней и близко никого не подпускал.

Джулиан задумывается, как бы объяснить получше.

– Я ее видел, когда сиганул перед концертом в Брисбене. Нашел в гримерке у Аша. Но только тогда. Когда выломился обратно, я ее больше не видел. Наверное, можно было бы сказать, что в реальной жизни я ее на самом деле никогда не видел. Все произошло…

– Иначе.

– Ну.

– Ты слегка свернул в объезд.

– Ну. Так это все равно было настоящее?

Ориана просто пялится в небо.

– С того мига, как я вернулся домой, – произносит Джулиан, – Аш казался таким уверенным во всем, что делал. Я никогда не притормаживал и не думал, нормально ли все это.

– Он же был художник, – говорит Ориана с легкой скукой в голосе.

– Но в той записной книжке было такое, чего я и вообразить никогда не мог, чтобы Аш это писал. Не то чтоб у него таланта не было, просто… я и не подозревал, что ему такое небезразлично. Но врубаюсь. Я уехал. Меня не было целый год. Поэтому, наверное, я его просто больше не знал.

– Люди меняются, – ровно произносит Ориана.

– Не так – так они не меняются, – говорит Джулиан. – Не настолько и не так быстро.

Ориана гасит окурок и складывает его в алюминиевую коробочку. Она тщательно старалась заметать все следы за ними – даже здесь. После чего закуривает еще одну, терпеливо дожидаясь, когда Джулиан доберется дотуда, к чему клонил.

– Это всё ты, – говорит он.

Вскинув руки, Ориана эдак нарочито пожимает плечами.

– Может, и добавила кой-чего кой-когда.

– Пока он ширялся Б. Тем Б, что ты ему давала.

– Ну я ж в него не впихивала. Он сам был одержим этой дрянью.

– Но пока он был под воздействием, ты… что? Сама писала эти тексты ему в книжку?

– Чтобы подтолкнуть его в нужную сторону.

– А когда он выламывался обратно, видел, что́ ты написала и думал, что это он сочинил, – что это поступало от него самого, из будущего. Он думал, что верит в это. Но и понятия не имел, почему он произносит половину того, что произносил. Ты поймала его в петлю обратной связи.

– Но текста́-то убойные, нет?

– Ты считаешь, это смешно? – ворчит Джулиан. – Потому что, я считаю, ты свела его с ума.

– Ох, обрыдаться нахуй! – выкрикивает Ориана, садясь. – Пришло время всем такого, блядь, отведать! – После чего опять кладет голову на камень, сама себя ненавидя. – Я не хотела.

Теперь Джулиану настает черед ждать. Костер гаснет, дымок развеивается в небе.

– У меня пес был в детстве, – говорит Ориана. – Я тебе когда-нибудь рассказывала?

– Нет.

– Ты много чего не знаешь. Много причин тому, что все так, а не иначе. Я любила Аша. Блядь, я его любила. Я знаю, и ты тоже.

Джулиан отворачивается.

– Но все только становилось хуже, – продолжает Ориана. – Что-то должно было случиться. И группа раздувалась. Вы стали платиновыми, ебена мать! Поэтому я… мы – увидели в этом возможность.

– Вы с Чарли.

– И другими. Мы подумали: эгей – к этим парням прислушивается вся эта ебанутая страна. А что, если вместо говенных попсовых песенок они станут говорить что-то такое, что действительно будет иметь какой-то смысл?

– «Трудно „ламбу“ парковать, когда вся улица в прибое»?

– Это ж не все я писала, – говорит Ориана. – Не каждое слово. Я просто пыталась направить его в нужную сторону.

Джулиан думает про сто тридцать два дня, что он провел в той церкви в Белгрейве, ширяясь микродозами Б, лишь бы только пережить сессию в целости и сохранности, хоть и раздербаненным клубком нервов. Тогда было ощущение, что вернулся домой, а там кто-то передвинул всю мебель. Соластальгия. Когда ты – тот же, а место изменилось. Теперь Джулиан знает, почему ему было так.

Он обводит рукой океанически темные глубины пустынного неба, миниатюрные остатки костерка.

– Ты вот на эту сторону надеялась?

– Загвоздка была не в Аше, – произносит Ориана, стягивая с себя сапоги. – И не в музыке.

– В чем же тогда?

– В людях. В ваших так называемых поклонниках. Мы думали, что, если группа двинется в какую-то сторону, ваши последователи пойдут за ней. А они не пошли. Они зажались. Сопротивлялись новому в пользу старого. Мы думали, что «Приемлемые» как культурное учреждение – идеальный сосуд, из которого можно сеять семена инакомыслия. Значимых перемен в обществе. Но мы переоценили. Перемен никто не захотел. Они просто желали, чтоб вы заткнулись и играли старые хиты.

Джулиан качает головой. Он ощущает, как в него начинает проникать холод аутбэка. Кардиган из благотворительного ларя он стягивает на груди потуже.

– Я это всю дорогу и говорил.

– Пусть оно тебе голову-то не кружит, – произносит Ориана, вставая и направляясь к палатке. – Ты всегда был планом Б.

* * *

Джулиан, конечно, причащается сонниками. Ориана его не останавливает. Мир – одна сплошная линия красной почвы и прошитых пулями дорожных знаков. Джулиан смотрит в свое боковое зеркальце, и ему кажется, что на заднем сиденье видит Аша – одна нога закинута на другую, нетерпеливо притопывает носком, как всегда делал на перегонах между штатами. А в другие разы ему чудится, будто он видит, как братья Плутос сворачивают косяки из выращенной дома дури, Зандер поправляет Пони постановку пальцев на какой-то нескончаемой им сочиненной песенке, которую тот так хотел всем сыграть, что аж кушать не мог. В какой-то миг он думает, что, возможно, видит меня – таким, каким я мог бы смотреться после недельной принудительной трезвости в трудовом лагере где-то в аутбэке: каштановые волосы позолотели, круги под глазами и пухлость сошла, щеки натянулись, а вот плоть на талии начинает присыхать помаленьку к ребрам. Но главным образом Джулиан просто опирается головой на исполосованное грязью стекло и смотрит, как прочь укатывается мир, охряной, плоский и пустой. Когда они выходят из машины – отлить, или вздремнуть, или позволить обогнать их какой-нибудь другой машине, державшейся за ними слишком близко слишком долго, – там жарко. Это жара с поддувом, жара адова, такая, можно сразу определить, горячее твоей собственной крови. Голую кожу Джулиана она глазирует, словно термоусадка, а его осовевшее дыханье ощущается нижней губой как испаряющийся охладитель. Глядя на Ориану, он представляет ее восковой статуей, прохладной и неподвижной, но медленно тающей, бурлят сухожилия глянцевого пластилина. От нее пахнет сигаретами и кокосовым лосьоном от загара. Солнечные очки она не снимает никогда, поэтому Джулиан не видит ее глаз днями напролет.

* * *

Он просыпается на кровати, стеганое одеяло откинуто на сторону. Простыня-чехол теплая и мокрая от пота. Ориана сидит на другой кровати – должно быть, это номер на двоих, – ноги скрещены, как у Будды, ногтями цепляется за их пальцы.

В комнате темно, если не считать трех крошечных мерцаний: первое – раскаленная киноварь кончика Орианиной сигареты, перемещается от ее губ к ее коленям и обратно с болезненной точностью и размеренностью нефтенасоса; второе – мерзкая электрическая голубизна ловушки для насекомых, должно быть висящей где-то снаружи: она разливает раскаленную лужицу под дверью, словно куда-то поблизости безмолвно прибыл НЛО; а третье – просвет в тяжелых шторах в цветочек, сквозь который просачивается ленивое стробирование проезжающих фар, обметывает комнату слева направо или справа налево, попадая Ориане на лицо с сияньем, от которого сужаются зрачки, а потом вновь гаснет с сонным гулом двигателей, толкающих дюжину лысых шин по непостижимо долгим и недостроенным пустынным дорогам.

– Где мы? – спрашивает Джулиан, не поднимая головы.

– Питерманн, – отвечает она.

– Сколько времени?

– Около трех.

– А чего ты не спишь?

– Потому что кто-то схомячил все сонники.