Джулиан кашляет – громко, но тонко, кашель вырывается из него пулеметными очередями и вынуждает его согнуться в три погибели, чтобы отдышаться. Он встает с пола.

– Аш! – кричит он – и теперь знает почему.

Всем известна некая городская байка о нелепом несчастном случае, когда какой-то певец словил десять тысяч вольт от незаземленного микрофона. Джулиану очень не нравилось думать о прово́дке в этом здании – ему исполнилось по крайней мере сто лет, и оно тонуло, как почти весь центр Брисбена, в потной трясине пропитанных водой осадочных пород. Каждое окно в каждом здании покрыто тонкой пленкой пота. Все ковры воняли, а стены были липкими. Подвалы открывались прямо в подземные реки, а дожди шли двести дней в году. Климатические активисты давно предупреждали о том, что весь центр Брисбена рискует поглотиться громадной, прямо-таки исполинской просадкой почвы, и все же вот вам «Приемлемые» – вешают на себя гитары со стальными струнами и втыкаются в трехфазное электропитание.

Джулиан снова кашляет – так надсадно, что изо рта у него вылетает комочек слизи и шлепается на пол. Он вернулся, смотрит сквозь собственные два глаза, выкашливает карман будущего кислорода. Он в точности знает, что́ произойдет. Также ему известны его шансы на то, чтобы это предотвратить. Из двухсот пятидесяти с лишним улетов по Б, какие Джулиан поимел в последние полгода после своего возвращения из Южной Америки, ложное видение у него было лишь одно: они с Орианой возле ипподрома. Одно из двухсот пятидесяти. На такие шансы и доллар тратить не стоит. Тем не менее, как сказал Данте: могу хотя бы попробовать.

Джулиан распахивает дверь склада. Прорезает себе обратный путь по коридору. Бежит, выставив вперед плечо, к пожарной двери – и отлетает от нее, приземляется на задницу. Пожарная дверь заперта.

Быть такого не может. Он же едва начал, однако реальность уже отклонилась от его видений. Джулиан перекатывается на бок, озирает безразличную, непроницаемую громаду пожарной двери и смеется. Он вспоминает ресторан в Аделаиде, когда их с Ашем видения-конкуренты шли голова к голове до самой финишной черты. Как об этом выразилась Ориана? Теперь, когда мы двинулись по одной ветке, крайне маловероятно, что та версия, в которой мы теперь, снова сложится с ложной версией «ласточкиным хвостом».

Так, может, вот оно. Просто по-настоящему дурной улет. Запиши счет как два против двухсот пятидесяти. На долгом обратном пути домой расскажет об этом остальным. Расскажет Ашу, что видел, как тот умирает.

Вот только сейчас у Джулиана очень другая и очень реальная проблема: осталось пять минут до того мига, когда он должен оказаться на сцене, а между ним и ею – запертая пожарная дверь. Он колотит в нее кулаками, после чего слышит:

– СПАСИБО! СПАСИБО! БЛАГОСЛОВИ ВСЕХ ВАС БОГ! И БЛАГОСЛОВИ БОЖЕ ФЕДЕРАТИВНУЮ РЕСПУБЛИКУ ВОСТОЧНОЙ АВСТРАЛИИ! А ТЕПЕРЬ НЕ РАСХОДИТЕСЬ – БУДУТ «ПРИЕМЛЕМЫЕ»!

– Мы хедлайнеры, обсос! – орет Джулиан, нанося двери тщетный окончательный пинок. Придется двигаться в обход.

Джулиан поворачивается и уходит вглубь коридора, через комнату персонала обслуживания зала (воняет картофельными чипсами, мятным вейпом, брусничной водкой), через другие односторонние двери и прямо в кишащую толпу (воняет дезодорантом, контрабандной дурью, пивным духом). Головы он не поднимает, медленно пробирается к дверям в «зеленую комнату» в другом углу зала, поближе к выступу сцены. Люди пьяно воют, потому что «Святые покрыватели» уже злоупотребили гостеприимством – рассылают воздушные поцелуи, швыряют медиаторы и целенаправленно встречаются взглядами с конкретными мальчиками и девочками в публике, которых им бы потом хотелось найти у служебного выхода. Они уже сыграли на десять минут дольше, чем им было обозначено. Занавес рушится, словно бархатная лавина, и Джулиан воображает, как разозленная команда рабочих сцены суетится сейчас за ним, налаживая люки и разбрасывая черные шарики.

Джулиан знает, что на него смотрят. Голодными глазами. Он случайно встречается взглядом с молодым человеком в пропотевшей обтягивающей футболке – тот как-то умудряется удерживать на весу четыре полных пластиковых стакана и одновременно тянуть палец в сторону Джулиана, дрожко и безмозгло узнавая его:

– Ээээээййй…

Джулиан прячется от тычущего в него человека за молоденькой парочкой, просунувшей языки друг другу аж в самые глотки, и меняет курс – долго, но необходимо обходит это место через стоячий партер. Затем припоминает, кого видел там раньше (позже), и замирает, оглядывая затылки. Пожарные двери да, заперты – да, все было иначе, – но это не значит, что их не может здесь оказаться.

– Джулиан!

Он вздрагивает, готовый драпать, но затем видит, что это Эдвина – пробирается к нему через толпу и тянет за руку Эйбела.

Джулиан вспоминает, что видел их в ложе, – это вспышка воспоминания о вспышке будущего.

– Вас здесь быть не должно.

Эдвина склоняет голову набок и перекрикивает фоновую музыку (разумеется, «Заткнись и втюрься»):

– Вы же сами нам билеты дали!

– Нет, – говорит Джулиан. – В том смысле, что вы должны быть вон там, наверху! – Он показывает на ярус бельэтажа, где по-прежнему стоит Минни, сжимая свой самодельный плакатик.

– Мы вас здесь увидели, – говорит Эдвина. – У вас был потерянный вид.

– Я… – Джулиан умолкает. Наверное, вот оно, самое точное слово. Он знал, куда направляется географически, но существует и масса других способов потеряться. – Вы верите в судьбу? – спрашивает у Эдвины Джулиан.

– Абсолютно, – отвечает та. Ноль колебаний.

– Почему?

– Потому что все происходит только одним образом.

– Но откуда вы знаете, что оно произойдет именно так?

– Ждешь, пока не произошло. А потом это очевидно.

– Мне кажется, это кольцевая.

– Нет, мы просто подъезжаем к этому с разных сторон. Люди считают, что судьба – это предсказание. Но судьба – это исход. Судьба идет за фактом.

Джулиан думает: «Как тяжелые цепи, которые тащатся по морскому дну».

Эдвина орет ему в самое ухо:

– Как только что-то произошло, шансы на то, что происходит это именно так, – всегда сто процентов. Яснее вам тут ничего быть не может. Но судьба требует терпения.

– ВЫ ЭТО О ЧЕМ, РЕБЯТА? – вопит Эйбел.

Краем глаза Джулиан их замечает: стриженые. Брюки-хаки, кулаки в карманах легких непромокаемых ветровок, в складках шей сзади собирается пот.

Эдвина прослеживает взгляд Джулиана.

– Вам нужно, чтоб они вас не заметили?

Джулиан кивает. Эдвина улыбается. Ее рука ложится ему на плечо.

– Отлично вам выступить.

Таща за собой Эйбела, Эдвина налетает на стриженых и обхватывает их руками за плечи, весьма убедительно изображая ебнутую на всю голову кукслендку.

– ДАВАЙТЕ ТАНЦЕВАТЬ, БЛЯДЬ! – верещит она, хватая мужиков за жопы. Агенты МВП учтиво сопротивляются, заливаясь румянцем, а Джулиан тем временем делает рывок, покрывая расстояние до двери в «зеленую комнату» единым быстрым зигзагом.

Путь ему преградил охранник с татуировкой Южного Креста на шее – он ниже Джулиана, но вдвое шире. Толстые запястья переплетены васкулезными венами. Прозрачный наушник со штопором проводка слишком глубоко всунут ему в ухо.

– Эй, кореш, – небрежно произносит Джулиан, – я в группе. А там вход оказался заперт. Не против мне открыть?

Охранник смеривает Джулиана взглядом, затем отводит глаза куда-то вбок.

– Без бейджика нет входа.

Этого Джулиан и опасался.

– Нет у меня никакого бейджика. Мне на сцену через, типа, две минуты.

– Ничем не могу помочь.

Джулиан ощущает жаркую вспышку ярости, вслед за которой накатывает зябкая волна тошноты, когда он вспоминает, что он, вообще-то, уже убивал человека – притом, что никогда не считал себя способным на это и до сих пор мысленно с этим смирялся.

– Вы б не могли кого-нибудь вызвать по радио? Моего директора группы?

– Мне нужно, чтоб вы отошли в сторону, кореш.

– Никак не могу, кореш. У нас это последний концерт. Возможно, навсегда. Мне за сцену надо.

– Сэр – отойдите. – Охранник выставляет руку лопатой – прямо в середину Джулиановой груди. Напрягает он лишь кончики пальцев, но силы в нем столько, что Джулиан шатко отваливается назад.

Люди принимаются шептаться, показывая пальцами в его сторону. Он слишком уж надолго задержался на одном месте. Чувствует на себе все больше и больше взглядов, ощущает, как орбита потных бухих зрителей медленно проминается к нему, размеренно и неуклонно, как зыбучий песок.

Джулиан делает шаг к охраннику и полулжет:

– Я уже видел, как это произошло. Я уже знаю, что вы меня пропустите. В лучшем случае вы позоритесь. В худшем – мешаете потоку времени. Вторгаетесь в субатомные силы, ни понять которые, ни сторговаться с которыми вы не можете даже надеяться.

Оправдалась бы эта ставка на пророчество или нет, Джулиан никогда не узнает – потому что к ним подходит Минни в той футболке из первоначального мерча «Приемлемых», из тех, что вынудили «Лабиринт» смириться с неуправляемой четверкой, – по крайней мере, пока не распродадут всю запечатанную их партию.

– Смотрите! – орет Джулиан, тыча в собственное лицо на торсе Минни. Чуть моложе, чуть здоровее на вид, волосы чуть короче – но это он, никаких сомнений.

Охранник прищуривается, переводит взгляд с Джулиана на его шелкографическую копию так долго, что уже начинает казаться, будто он всерьез обдумывает какое-то академическое исследование, – после чего открывает дверь в «зеленую комнату» и пропускает Джулиана, шмыгнув носом и нахмурившись, как будто оказал ему поистине громадное одолжение, да и то лишь на этот раз.

Едва оказавшись внутри, Джулиан оборачивается как раз вовремя, чтобы заметить Минни на самом гребне вала жлобья с пеной на губах, что грозил поглотить его в любое мгновение. Она поднимает руку с раскрытой ладонью в простом, статическом прощании и одними губами лепит неслышное:

– Оторвитесь.

Как только дверь в «зеленую комнату» захлопывается, отсекая рев и бурленье масс, Джулиана перехватывает гример, который тут же принимается пудрить ему щеки и пытается его причесать.

– Он тут! – визжит гример кому-то через плечо. – Я его нашел! – После чего – Джулиану: – В этом выйдете?

Детсадовское дежавю. Все еще может быть хорошо.

– Эта часть уже случилась, – говорит Джулиан.

– Позову костюмера, – говорит гример.

Джулиан кидается к столу и выхлестывает полбутылки воды. Зрение у него немного плывет, и на единственный краткий миг мозг его оглаживает общий страх всех частых пользователей Б: А если я все еще там? Что, если выламываешься лишь для того, чтобы оказаться еще в одном улете? Что, если, сиганув, увидишь, как сам ширяешься Б, – и после этого видишь то, что видит эта версия тебя? Что, если эта твоя версия снова ширяется Б? А потом опять? Насколько глубоко можно заплыть, пока не забудешь, где вообще поверхность?

Джулиан выливает остаток бутылки себе на голову. Мягкая родниковая вода сгоняет у него с кожи мурашки от духоты ровно настолько, чтобы он сумел оценить окружающую обстановку. Крайне маловероятно, что та версия, в которой мы теперь, снова сложится с ложной версией «ласточкиным хвостом». Волноваться ему нужно теперь из-за одного – чтобы хорошо отыграть концерт: ради Минни, ради Эдвины, ради Зандера, ради памяти о группе (уж какой бы ни была она) и ради уж скольких там истинных поклонников, которые могут там оказаться.

Джулиан направляется за кулисы, затем – в трюм сцены. Там ему открываются четыре пьедестала на гидравлике. Матерый механик спорит со своим молодым подручным, можно ли и нужно ли отсоединять пьедестал Зандера. Шкура предлагает оставить его как трогательную дань памяти. Тэмми уже сидит, проверяя бочку, вертя в пальцах палочки, а на пьедестале впереди – Аш, спиной к Джулиану, поправляет на шее ремень новехонькой гитары и разминает шею перед блистающим хромом микрофоном.

– Аш! – кричит Джулиан.

Тот оборачивается. Его заживающий фингал заштукатурен так, что не видно ничего. Аш кивает и вновь отворачивается.

Еще даже не сообразив, что движется, Джулиан бросается к Ашу, но его перехватывает сплошная стена костюмеров – они цокают языками и стягивают ему через голову футболку.

Джулиан начинает паниковать. Мозг его уже принял этот новый вариант событий, но кажется, что тело – еще нет. И когда он в самом деле об этом задумывается: какие предварительные условия, приведшие к смертельно подсоединенному микрофону в той версии будущего, которую он видел, сигая, не могли б они запросто оказаться действительными и сейчас? Как запертая пожарная дверь и разговор с Эдвиной могли повлиять на электропроводку в зале?

Костюмеры обертывают его в черную хламиду с блестками. Тащат его за грязные сапоги и влатывают в массивные тапки из кожзама.

Тогда, в Аделаиде, как то теоретическое легкое столкновение в принципе могло повлиять на возникновение теоретического фургона со штурмовиками? Уж наверняка вообще никак. Аш и Джулиан, должно быть, видели два из бесконечного количества возможных исходов, что были неразличимы вплоть до той единственной критической развилки. И Джулиану просто повезло, как это с ним часто случалось, увидеть самый точный исход – в тот и еще двести сорок восемь раз. Но вот прямо сейчас, из сходного бесконечного числа возможных исходов ему оставалось опираться лишь на тот вариант, который он уже видел, когда сиганул, и тот, который он переживал прямо сейчас. Два из бесконечности. Данных не очень много. Их недостаточно, чтобы поставить на них жизнь. Это означало, что, сколько бы экспериментов Ориана ни проводила, она оказалась не права: еще должен быть шанс, сколь угодно ненадежный, на то, что все равно может произойти то, что Джулиан видел.

Переключается освещение. Фоновая музыка в зале стихает. Меняется весь вайб. Джулиану в грудь тычут бас-гитарой, костюмеры испаряются, а платформа под ним принимается ползти вверх, как по волшебству.

Тэмми выдает низкий рокот на своих тамтамах.

Люк разъезжается, и Джулиан выплывает на поверхность, пока рывком не останавливается на высоте шести футов, выброшенный на собственный механический остров.

Аш не поет – лишь кивает в такт барабанам Тэмми. Та бросает взгляд на Джулиана, затем начинает отсчет снова. Аш по-прежнему не поет. Тэмми начинает в третий раз.

– Постой-ка, Тэм, – вдруг произносит Аш.

Тэмми вздевает палочки, и публику окутывает тишь.

Возложив руки на гитару, Аш говорит:

– Прежде чем вы начнете требовать «Что за время твое сердце»… – кто-то хмыкает в первом ряду, – мне бы хотелось спеть кое-что другое. Тоже старенькое.

Кажется, народ это заводит. Публика слегка хлопает. Джулиан моргает от жгучего света и всасывает в себя пагубное марево. Что Аш имел в виду, когда сказал: «Прежде чем»? Он что, это все тоже видел?

– Сегодня особый концерт. – Пальцы Аша постукивают по накладке грифа, губы его – всего в каких-то дюймах от проклятого микрофона. – Мы – в конце очень долгой дороги. Поэтому я хочу оглянуться и сказать спасибо тем, кто привел меня туда, где я сегодня.

Джулиан все это осмысляет в реальном времени. Сет-листы Аша обычно были высечены в камне, но теперь они совсем отошли от сценария. Это что, какая-то уловка, чтобы еще дальше отклониться от некой ужасной судьбы, которую видел и сам Аш? Или же после недели трезвости и шквала скверных известий он по-настоящему впал в задумчивость?

Аш поворачивается на своем пьедестале и протягивает руку в сторону Джулиана.

– Джулиан Беримен, дамы и господа! – произносит он. Крики. Улюлюканье. Вой. – Мой сообщник. И лучший друг, какой у меня когда-либо был. Он написал кое-что для нашего первого альбома, и я считаю это очень прекрасным и по сей день. Чувак – просто неизбитый поэт.

Джулиан выдерживает взгляд Аша.

– Спасибо, кореш, – произносит Аш.

А затем снова поворачивается к толпе и берет первый аккорд «Женевьевы». Той песни про бывшую подружку Джулиана. Вот только у Джулиана никогда не было подруги с таким именем. Может, Аш наконец вычислил, о ком эта песня на самом деле.

Аккорд реверберирует, и Аш начинает петь:

Трудно держать в голове бесконечность. Слова и символы – просто синекдохи. Джулиан слышит, как к нему подплывает его старая песня, а он борется с любым возможным ответвленьем того мига, в котором оказался, – с учетом того, что видел прежде, с учетом того, что видит сейчас.

Джулиан мог бы потопить весь концерт. Заорать, позвать на помощь. Спрыгнуть со своего пьедестала и стащить Аша с его. Но все это могло бы оказаться напрасно. Он бы словил приход и испортил последнее выступление «Приемлемых», стал посмешищем для всей толпы, его бы вечно презирали те немногие друзья, что у него еще оставались. Он бы мог нести на себе этот стыд всю свою оставшуюся жизнь.

Поле зрение Джулиана сужается, схлопывающаяся диафрагма нацелена Ашу в затылок – на коже его гитарного ремня, блеск микрофона всего лишь в поцелуе от него. Поразительно, думает Джулиан, что даже с даром предвидения ты можешь оставаться настолько парализованным нерешительностью. В жизни никогда не было ничего наверняка – в лучшем случае сплошь одни перестраховки.

И вот так, верный себе – как бывало с ним в жизни так часто до этого мига, – Джулиан Беримен не делает ничего.

В живой акустической аранжировке «Женевьевы» следующая строка пелась а-капелла. Аш гасит аккорд, после чего тянется к микрофону.

Джулиан произносит:

* * *

* * *

Но говорит слишком тихо и стоит слишком далеко – и медленнее электричества, и медленнее судьбы.

Где-то у них за спинами взрываются предохранители. Не выдерживает световая арматура. Давятся дымогенераторы. Вопит публика. Подкашивается гидравлика. Платформы устремляются вниз. Распадается ударная установка. Алым вспыхивает аварийное освещение. Джулиан ударяется в стену. Его пинают и топчут чьи-то спешащие ноги. Поднимаются крики. Ревут сирены. А из тьмы и марева высовывается знакомая рука и хватает за руку Джулиана.

– На этом все. Пошли со мной.

Ориана вздергивает Джулиана на ноги и тащит вверх по лестнице. Он теряет из виду Тэмми, Шкуру и Данте. Она тащит его через кулисы, сквозь выход на сцену и через погрузочную рампу. Липкая тяжесть брисбенской постоянной системы низкого давления отступила, и пошел дождь. Ветер играет на колесной лире мусора из открытого контейнера. Ничто не сравнится с легким похолоданием.

– Аш, – кричит Джулиан, а Ориана втягивает его на пассажирское сиденье черного внедорожника. Сама прыгает за руль и увозит их. Увозит прочь от всего этого. Курсом на запад. К будущему незримому и непредсказуемому.