На следующий день по пути в мюзик-холл «Стойкость» Шкуре звонят. Обычно ему ничего так не нравилось, как прогуливаться взад-вперед по проходу автобуса, разговаривая немножко чересчур громко, отбарабанивая джазовую терминологию музыкального бизнеса так, чтобы все слышали. (У Аша имелась теория, что почти все время на другом конце никого не было.) Но на сей раз, когда до брисбенского концерта «Приемлемых» субботним вечером меньше часа, телефон Шкуры звонит, и он тут же отваливает в задний конец автобуса, предоставляя Данте парковать «Женевьеву» в проулке возле концертного зала. Джулиан, Аш и Тэмми переглядываются. Шкура некоторое время не показывается.

– Все в порядке? – спрашивает Минни.

Она сидит за раскладным столом с Эйбелом и Эдвиной – все втроем с ног до головы в мерче «Приемлемых». Воспользовавшись Шкуриным предоплаченным телефоном «ВольноСети», чтобы оставить с дюжину сообщений на автоответчике представителя, ученым осталось на выбор либо ждать в Ботани и надеяться, что кто-то за ними приедет, либо отправляться с группой в Куксленд, где, по словам Тэмми, она знала кое-кого, возможно способного им помочь. Эдвина прошла по номерам гостиницы «Бьюкенен» пригласить других делегатов – во всяком случае, тех, кто не решился рискнуть и не сбежал, бросив портфели с конспектами непрочтенных лекций и неоплаченные гостиничные счета. Для большинства участников мысль ехать с компанией незнакомых австралийцев (один из которых утонул в бассейне, как они видели со своих балконов) в другой чужой и, вероятно, враждебный город, была смехотворна. Они наивно полагали, что помощь уже в пути – или что встреча со временем все-таки состоится. Эдвина записала все их имена и взяла у каждого делегата по небольшому личному предмету – такое, что можно показать их близким в Лидзе или Бристоле, Лос-Анджелесе или Лиссабоне в подтверждение того, что она была с ними. Доказательство жизни, как это назвала Эдвина.

– Или memento mori, – сказал Эйбел.

И вот так Эйбел, Эдвина и Минни оказались на пути в Куксленд – изумлялись паводкам, застойным городским мангровым рощам, плодородным зарослям, захватившим брошенные здания. Их шатало от тропической жары и муссонной погоды не по сезону. Свои исследовательские доклады они сожгли, флэшки выбросили в реку, твидовые блейзеры посбрасывали в благотворительные лари и замаскировались под суперфанатов «Приемлемых». Пока Данте паркует автобус, они накладывают последние мазки на здоровенный картонный плакат ручной работы, гласящий: «ЖЕНИСЬ НА МНЕ АШ» – причудливо детским почерком Минни.

– Чем полнее сольетесь с нашей базой поклонников, тем безопасней вам будет, – посоветовал им Аш, когда предлагал сделать плакат. Джулиан подозревал, что Аша просто уело то, что на этих гастролях он таких плакатов видел маловато.

Подождав пять минут, Тэмми отыскивает Шкуру – тот нагнулся над винным погребком, заканчивает говорить по телефону.

– Что не так? – спрашивает она.

Шкура от неожиданности стукается головой и широко улыбается, но потовые железы человека не лгут.

– Все так, – отвечает он. – Просто ставил несколько точек над ё и запятых над й.

– У тебя такой вид, точно ты из комы вышел.

Шкура закатывается чрезмерным хохотом – фальшивей смеха Тэмми в жизни не слышала. Осознав, что увертываться у него получается ужасно, Шкура умолкает.

– Приступим?

Он проскакивает мимо нее, мимо всех остальных и выметается из автобуса, оставив за собой в кильватере холодок.

Тэмми поворачивается к ученым в их красно-розовых футболках «Пляжей».

– Давайте Данте вам покажет, как пройти в ВИП-зону? Цапните себе выпить. Постарайтесь расслабиться. Шкура застолбил вам несколько миленьких местечек в ложе, чтоб не пришлось, знаете…

– Толкаться с быдлом? – заканчивает за нее Эйбел.

– Это вы сказали, не я. Данте? – Тэмми делает жест гастрольному администратору, чтобы тот их проводил наружу.

Как только они в автобусе остаются одни, Тэмми поворачивается к Ашу и Джулиану.

– Что-то не так.

– Типа чего? – спрашивает Аш.

– Шкура всю неделю выглядел как в преисподней, но вот только что – еще хуже.

– Из-за родаков Зандера? – гадает Джулиан.

– Не думаю.

– Из-за Уэсли?

– Сомневаюсь.

– Всегда можем сигануть и выяснить, – говорит Джулиан. – У кого-нибудь Б остался?

– Нахуй, – произносит Аш, отмахиваясь. – Этот мужик на нас работает. Пошли.

Пересекая погрузочную рампу, Джулиан знает, что за ним наблюдают. Искоса поглядывает команда техников с волосатыми ручищами, под глазами лиловые круги, несет гуараной. Вчера днем он видел их на пробе звука, и выглядели они вполне дружелюбно – но то было еще до радиоинтервью.

Началось-то все достаточно невинно. Шкура сопроводил троих оставшихся членов группы в студию «КАЧЧ 101.7 ФМ» во внутреннем городе, где их забросали бестолковыми вопросами о тенетах славы и самых дебильных гастрольных случаях. Но когда час уже подходил к концу, стало ясно, что у Аша насчет последнего сегмента имеются замыслы пограндиознее. Среди избранных отрывков из его последовавшей диатрибы значились: клеймление диджеев «шутами при дворе безумного короля», которые пойдут «первыми на виселицу», обозначение грядущего альбома «Приемлемых» как «ревущего выноса обвинения в недуге самого́ сердца этой страны» и одновременные призывы к «не менее чем полномасштабной до побелевших костяшек революции», пока «не рухнет меридиан, а Вождя не протащат по улицам». Передачу оборвали в самом разгаре иеремиады Аша, а диджеи включили рекламу «Бургеров Большого Брока» – новый пряный сэндвич «Анзак» и полная порция жареной картошки «Федерация», – а за нею – радиодебют нового сингла «Ломовых костей» «Кое-что для всех и ничего никому». Люди, возвращавшиеся домой с работы в тот день, настроились на эту волну, ожидая обычного добродушного трепа, денежных подарков и сводок о пробках, а получили непродуманный, зато полнокровный манифест Аша. Позднее Шкура упомянул как бы между прочим, что слушательская аудитория «КАЧЧ»-а – несколько миллионов, почти весь городской Куксленд.

У служебного входа Джулиан проходит мимо привратника, с которым делился сигаретой накануне на саундчеке, и кивает ему. Тот сплевывает на цемент и не кивает ему в ответ.

– Нас теперь даже мышцы ненавидят, – шепчет Тэмми Джулиан. – Это утешает.

Из зала до них доносится рев звука. Разогревающий состав рубится вовсю.

– Шкура! – орет Аш в главном фойе за сценой, пугая какого-то официанта. К нему лебедем подплывает гример, но Аш от него отмахивается.

Идут они налево – мимо аппаратной, затем мимо комнаты отдыха: флуоресцентной каверны с торговыми автоматами и диванами, обитыми кожзаменителем. Компашка из полудюжины бритоголовых охранников, лишь несколько секунд назад ржавших и болтавших, намертво затыкается и отрывает взгляды от своей карточной партии, когда группа проходит мимо. Вверх по небольшой лесенке на целый этаж гримерок, на трех из дверей там имена участников группы, значащиеся на торопливых табличках из заламинированной писчей бумаги. Под той, на которой стоит «АШ ХУАН», кто-то приписал фламзиком: («ДРОЧИЛА»). Аш делает вид, будто не заметил.

– Шкура! – орет он, и из дверного проема в дальнем конце коридора высовывается лысая голова. – Ты от нас прячешься, Шкура?

– Как мы все себя чувствуем? – лепечет тот, пока группа направляется к нему решительным шагом. – Сегодня толпа большая. Публики набилось до стропил!

Шкура пятится в громадную ансамблевую гримерку, окруженную по периметру зеркалами в прямоугольных рамах с вольфрамовыми лампами. На некоторых зеркалах все еще остались жирные отпечатки губ в помаде – поцелуи, алые призраки, оставленные былыми заблудшими артистами. Джулиану интересно, где все они сейчас.

– Кто тебе звонил? – спрашивает Аш, загоняя директора группы в угол.

– Это лейбл был? – Тэмми подтягивает стул.

– Я… Там… Да. Он и был.

– И? – спрашивает Джулиан.

– Да просто небольшие антикризисные меры после радиоинтервью. Ничего значительного.

– Ты нам чего не рассказываешь, чувак? – требует ответа Тэмми.

– Ничего! – Шкура поглядывает на выход, словно готовится отпихнуть группу прочь и выскочить в благоуханную брисбенскую ночь. – Давайте после концерта поговорим. Мне бы очень не хотелось грузить вас скучной административкой, когда вам нужно…

– Мне кажется, я никак не смогу сегодня выйти на сцену, зная, что наш директор что-то от нас скрывает, – лукаво произносит Аш. – Мне кажется, я буду слишком отвлекаться на это. Может получиться тотальное бедствие.

Шкура от последнего слова заметно морщится.

– Та же фигня, – говорит Тэмми. – Я и так себя ощущаю слишком хрупкой.

– Это может в самом деле сбить нас с панталыку, – соглашается Джулиан. – Ну его все нахуй.

– Прошу вас, не вынуждайте меня, – хнычет Шкура.

Аш расставляет ноги пошире, складывает на груди руки и ждет.

Шкура сникает. Когда он вновь поднимает голову, глаза у него тусклы.

– «Лабиринт» аннулирует ваш контракт. Гастроли отменяются. Альбом отменяется. Сегодня ваш последний концерт.

У Аша дергается правый глаз.

– Они так поступить не могут.

– Аш, – произносит Шкура, едва ли не ласково. – Ты же сам знаешь, что могут.

После интервью на «КАЧЧ 101.7 ФМ» штаб-квартира «Лабиринта» подрегулировала алгоритм. Ему скормили данные опросов слушателей и бланки откликов публики. Учли дверной сбор от гастрольных концертов до сих пор, продажу мерча и предварительные продажи на оставшиеся концерты по всему побережью. Ему сообщили, что квартет теперь превратился в трио. «В конце» в Мельбурне еще не свели и не отмастерили до конца – процесс оказался настолько безумно труден с учетом чистого количества наложений, длительности треков и их изнурительной сложности, что что у инженера Нэта чуть не случился нервный срыв, а Соломон вообще ушел из индустрии и стал ландшафтным садовником. Все это алгоритм принял во внимание. Он оценил вероятность Люксового Издания, Живого Издания и третьего полноформатного альбома. Принял к сведению непредсказуемое поведение Аша, взятки, заплаченные в Аделаиде, заначку, опустошенную в Сиднее, громадный счет за обслуживание в номер и ремонт апартаментов пентхауса, которые стали для группы бункером на время войны. После чего алгоритм рассчитал вероятность того, что Аш станет АШЕМ, – и график, который он выдал, оказался неприятной картиной неуклонного упадка как вероятности, так и прибыльности. Через пятьдесят пять минут после того, как группу вывели из студии «КАЧЧ 101.7 ФМ», алгоритм проинформировал материнскую компанию «Лабиринта» в ЗРА, что «Приемлемые» более не являются приемлемым риском, – мало того, они стали помехой. Юристы составили меморандум о нарушении контракта, который ссылался на безрассудное поведение и пренебрежение профессиональными обязанностями. Кому-то ниже по трофической цепочке велели передать это Шкуре, а он уже должен был сообщить группе. Шкура же просто подумал, что подождет до после концерта.

– Мне правда очень, очень жаль, – сказал он.

У Джулиана в груди зародилось такое ощущение, какое он прежде переживал лишь несколько раз в жизни. Однажды – в тот день, когда уезжал в Колумбию. Однажды – с Чарли Тоталом. Как будто у него на ребрах захлопнулась дверь, а легкие остались по другую ее сторону.

Тэмми все еще сидит, качая головой. Аш расхаживает вдоль дальней стены грим-уборной.

– Постарайтесь сегодня выложиться, – говорит Шкура. – Помните – они пришли сюда ради вас. Они собрались послушать то, что вам есть сказать. Надеюсь, вы этого никогда не забудете.

Аш хватает стул и запускает им в зеркала. Вольфрамовые лампочки чпокают, как пупырчатая пленка, а он хватает другой стул, за ним еще один, и еще, методично двигаясь вдоль дальней стены. В комнате постепенно темнеет – он уничтожает все источники света в ней.

Шкура бочком пробирается к двери, опасаясь, что станет следующей мишенью, а Тэмми орет на Аша, стараясь до него докричаться, а вот Джулиан больше тут оставаться не способен. Он терпеть не может этого чувства – этого коварного незнания. Он вываливается в коридор и ахает, словно вынырнул глотнуть воздуху, а потом возвращается тем же путем, каким сюда пришел. На первом этаже рабочие сцены выкатывают к кулисам гитарные стойки и все еще пялятся на него, все еще немножко чересчур долго, как будто знают, что все это больше ничего не значит, что Джулиан – бас-гитарист оркестра на «Титанике», что все они шевелятся лишь механически, пока не замерзнут или не утонут.

– Данте, – произносит Джулиан, оглядывая коридор в обе стороны. – Данте!

Он заглядывает в аппаратную, где матерый седой механик, который, вероятно, помнит еще 80-е, возится с массивным пультом дистанционного управления, ворча коллеге помоложе:

– В смысле – их всего трое? Нам же сказали – четыре платформы. Ебаный бардак.

Джулиан проверяет и комнату отдыха: охранников в ней уже нет, а карты валяются на столе – унылый «пьяница», где вместо фишек пастилки от кашля.

Он загоняет в угол одного рабочего сцены.

– Данте, наш водитель. Наш гастрольный администратор. Вы его видели?

Рабочему кажется, что он видел его за правой кулисой, но он говорит Джулиану:

– Разогрев почти заканчивает выступление. Вам вот правда уже нужно быть готовыми.

На разогреве у «Приемлемых» в Брисбене – христианский поп-роковый квинтет под названием «Святые покрыватели»: они подводят глаза черной тушью и выступают в белых одеждах, распевая о том, до чего клевым парнем был Иисус. Когда Джулиан проходит через акустический тамбур в глубину кулисы, прищурившись и выискивая взглядом Данте, вокалист на сцене перед ним горланит припев их первого и самого действенного сингла «Золотое правило»:

Певец немного давится густым клубом сценической дымки, которая зрелищно ползет из-за кулис, но хорошенько скрывает это, воздевая над головой свой «Фендер» и кивая барабанщику, чтоб тот сыграл несколько лишних тактов. Джулиан украдкой выглядывает в зал. Толпа там огромная. Толпа пьяная. Эйбел, Эдвина и Минни сидят в своей ложе с видом, совершенно смятенным от «Святых покрывателей»: они не уверены, расценивать их выступление как музыку или как комедию, но не сознают, что последней в ФРВА сейчас осталось очень, очень мало. Помимо ученых в их свежих «Пляжных» футболках, никакого другого мерча «Приемлемых» Джулиан у публики разглядеть не может, а это значит, что здесь нет официального фан-клуба – хотя довольно большая компания каких-то кренделей у бара обряжена в самодельные алкоголички с рисованным портретом Аша за жирным красным знаком запрета.

– Данте! – произносит Джулиан, обнаружив наконец их гастрольного администратора – тот любовно надраивает и готовит свой саксофон.

– Джулиан, эгей. Гримерки у вас нормальные?

– Есть что? – спрашивает Джулиан чуть громче, чем нужно.

– Есть что что?

– Б есть?

Несмотря на звон двухминутного соло на электрической арфе в «Золотом правиле», глаза помрежихи вскидываются к ним из-за ее мониторов. Данте переминается с ноги на ногу, нервно улыбаясь.

– Не, Жюль. Сам же знаешь, мы всё скинули еще в Ботани.

– Лапшу мне на уши не вешай, Данте. Если у кого и есть, то это у тебя.

Взгляд Данте мечется по кулисам. Помрежиха, осветитель и пара охранников-картежников. Все наблюдают.

– Джулиан, мы можем об этом как-нибудь потом поговорить?

– Нет, – отвечает Джулиан, не мигая. – Ты не понял, Данте. Мне нужно.

Данте хватает Джулиана за плечо – учтивой, но твердой хваткой – и ведет его обратно через акустический тамбур, по коридору первого этажа, где Джулиан отмахивается от гримера, мимо аппаратной и комнаты отдыха, через двойные двери пожарного выхода и на склад, где буфетчик загружает на тележку два кега перед тем, как выкатить ее в переднюю часть зала. Сощурившись, он бросает на Джулиана взгляд, в котором сквозит отвращение узнавания, но Данте захлопывает за ним дверь склада, и они с Джулианом остаются взаперти. Тут холодно, шумно от перегруженных охладительных систем. Полки заставлены шестериками пива, бутылками газировки, палетами картофельных чипсов – все готово к трехсотпроцентной наценке, продаже какому-нибудь идиоту и последующей уборке с пола.

– Ты б полегче с таким, чувак, – говорит Данте. – Особенно после Зандера. Вдруг Шкура узнает?

– Нафиг Шкуру. Есть? – Джулиан протягивает руку ладонью вверх, готовый получить. Он знает, что ведет себя нагло. Но чувствует, что, если ему суждено прожить еще хоть секунду в теперь, не зная, во что оно может превратиться, он просто свернется клубком, зачахнет и умрет прямо здесь, среди «кислых ремешков» и готовых коктейльных смесей. «А что, если это ловушка?» – думает он. Что, если охрана, буфетчики, техники зала и половина публики собрались здесь с единственным намерением сперва унизить их, а потом прогнать вон из театра? Или еще хуже – передать их какому-нибудь ебиле в штанах цвета хаки, намеренному зачесть им список предполагаемых прегрешений, а затем отправить в Брокен-Хилл к Пони, ко мне и всем остальным? Но опять-таки, Джулиану не очень понятно, что бы он на самом деле предпочел: оказаться линчеванным на вылизанных бурей центральных улицах Брисбена, и его труп повесит на фонарном столбе армия разочарованных поклонников, – или оказаться приговоренным к безымянности, к пожизненным каторжным работам и жесткому солнцу, к резиновому штампу с номером на каком-нибудь государственном документе в запертом сейфе в бежевом кабинете учрежденского здания, который никто никогда больше не извлечет, не прочтет и не распознает.

Данте протягивает ему один из парфюмерных пробников Орианы.

Джулиан хватает пузырек и поднимает против света. Осталось меньше четверти.

– Постой. Ты уже знал, что я тебя об этом попрошу?

– Ну? – Данте жмет плечами.

– Так с какой тогда стати делать вид, будто у тебя ничего нет?

– Я прикинул, что могу хотя бы попробовать.

– Достойно восхищения, – фыркает Джулиан, в котором надменности прибавляется по мере роста тревожности. – Теперь можешь идти.

Данте произносит что-то такое, чего Джулиан не слышит, и выбирается из склада.

Джулиан встряхивает пузырек, поднимает левую руку, раздвигает веки на левом глазу, прыскает, ощущает внезапное покалывание на роговице, смаргивает, меняет руки, придерживает веки на правом глазу, прыскает, моргает.

Джулиан не думал, что на его переносимость как-то повлияет всего неделя воздержания от этой дряни, но вещество лупит его, точно медицинский мяч в солнечное сплетение – свирепо и в техниколоре. Он обмякает спиной на полки и умудряется опуститься на цементный пол, не покалечившись, еще до того, как теряет равновесие. Его начинает омывать. Кожу щиплет в каждой поре, единый исполинский внутренний орган приподнимается от его тела, такое ощущение, будто волной, свежевыстиранной простыней, которую встряхивают на солнце. Нижняя челюсть напрягается. Череп уже мерзнет – это головная боль, как от мороженого. Глазные яблоки кажутся громадными, и Джулиан вспоминает то, что ему однажды сказала Клио: когда рождаешься, глазные яблоки у тебя уже полностью сформированы, а лицо на них нарастает, и крохотных младенцев носят повсюду с этими вот гигантскими взрослыми глазными яблоками в черепушках – блестящими плотными мармеладками, впервые в жизни наполненными светом.

У него встает. Когда бы Джулиан ни улетал по МД, у него случалось десяти-пятнадцатиминутное окно, в котором он не мог думать ни о чем, кроме ебли: о лучших из случившихся поебок, о тех, которые он себе надеется когда-нибудь устроить, о той ебле, которой он хотел бы заниматься прямо сейчас. Любой, любая и любое, что попадалось ему на глаза в такие мгновения, было потенциальным партнером для случки. Б действует так же, только мягче. Однако отчего-то – убедительнее. Ему б хотелось ощутить чей-нибудь язык у себя во рту и палец у себя в заду примерно прямо сейчас, будьте любезны. Джулиан легонько поглаживает пальцами себя по предплечьям и ощущает, как чувственно танцуют на них волоски. «Вдруг Шкура узнает?» – смеется Джулиан и на полмгновенья припоминает раздражающе лепные кубики на животе их директора группы.

Джулиан вдыхает поглубже: кислород для него на вкус – как сигареты с ментолом, он дерет горло, и сладок, и пропитан какими-то химикатами, и вскрывает его от пупка до загривка, – и тут же снова выдыхает: цунами.

* * *

Джулиан кашляет – громко, но тонко, кашель вырывается из него пулеметными очередями и вынуждает его согнуться в три погибели, чтобы отдышаться. Он встает с пола.

– Аш! – кричит он, сам не зная почему.

И слышит это вновь:

Ашшшшш

Ашшшш

Ашшш

Ашш

Аш

А

Эхо, эхо. Оно и выдает. Вернувшись в свое время – вернее, вернувшись в теперь, Джулиан понимает, что видит себя в будущем. Миг-другой всегда уходит на соответствующую ориентировку, чтобы поистине предаться улету.

Джулиан снова кашляет – так надсадно, что изо рта у него вылетает комочек слизи и шлепается на пол, так надсадно, что у него смещается точка восприятия, и он вдруг видит себя: рожа красная, глаза слезятся, хер на взводе. Джулиан ловит себя на том, что глядит на себя, оглядывающегося на себя.

Хотя некоторые в своих улетах по Б видят, как все разыгрывается от первого лица, а другие – в третьем лице, Джулиана мотало между тем и другим. Как будто его субъективный угол зрения – наложение, бережно обустроенное поверх его телесного «я», которое приходится перемещать в бережном тандеме, чтоб оно не отпало и никуда не уплыло. Докучливая тень Питера Пэна. Джулиан рассматривал это расцепление тела и ума как нечто вроде ошибки проектирования, которую всегда пытался сгладить, поскольку часто отвлекался, следил за чем-нибудь интересным, оставлял себя и полностью бросал собственную шкалу времени, чтобы сделаться призрачным наблюдателем, всеведущим рассказчиком, видящим такое, что ему никогда б не было нормальным увидеть, – и лишь потом выламываться обратно в собственное тело, выламываться в теперь и осознавать, что не узнал ничегошеньки о собственном непосредственном будущем. И будемте честны – Джулиану на самом деле всегда было небезразлично только то, что произойдет с ним самим.

Но теперь, когда он (они) знает (знают), где (когда) он (они) пребывает (пребывают), Джулиан видит, как сам распахивает дверь склада и прорезает себе путь по коридору, сквозь пожарный выход и вверх по лестнице. В ансамблевой гримерке троица уборщиков сметает разбитые лампочки.

Двумя дверями дальше: «АШ ХУАН (ДРО…)». Кто-то, несомненно – сам Аш, – пытался стереть маркер и оставил маслянистый мазок. Джулиан поднимает руку, чтобы постучаться в дверь гримерки, и зрение у него плывет, рябя и распускаясь. Однажды Ладлоу взяли Джулиана к себе в темную комнату, омытую красным светом и вонявшую гидрохиноном. Ему понравилось, как Ладлоу покачивали фотобумагу взад и вперед в тех пластмассовых кюветах. Иногда Джулиан под Б чувствовал себя так же: плещется в темноте, вялый и пустой, со временем проступая все больше и больше.

Джулиан трясет головой так резко, что у него колышутся губы, – и вдруг он снова в кокпите, прямо за своими глазными яблоками, пялится наружу.

«Нахуй стучать, это важно», – думает Джулиан. Затем спрашивает себя, почему он считает, что это важно, – еще одна крохотная причинно-следственная петля, которая бежит кругами подле самой себя и стягивается слишком туго перед тем, как обмякнуть в незримую мастику парадокса.

Толчком Джулиан распахивает дверь. В комнате никого. Ни цветов, ни шампанского – лишь кучка одежды в углу, раскрытый гитарный кофр да старая спортивная сумка Аша.

– Пять минут, – говорят ассистент помрежа, проскакивая мимо двери.

Джулиан бормочет:

– Эй, а вы не знаете, где… – но они уже умчались.

Из жестяного динамика внутренней громкой связи доносится рев трех тысяч кукслендцев, восхваляющих «Святых покрывателей», между тем как их солист вопит:

– СПАСИБО! СПАСИБО! БЛАГОСЛОВИ ВСЕХ ВАС БОГ! И БЛАГОСЛОВИ БОЖЕ ФЕТЕРАТИВНУЮ РЕСПУБЛИКУ ВОСТОЧНОЙ АВСТРАЛИИ! – Джулиан шлепком затыкает динамик, но восторги доносятся и сквозь стены. – А ТЕПЕРЬ НЕ РАСХОДИТЕСЬ – БУДУТ «ПРИЕМЛЕМЫЕ»!

«Мы хедлайнеры, обсос», – думает Джулиан.

Гримерка Аша расширяется и сужается с тем, как Джулиан дышит. Он расстегивает Ашеву сумку и вываливает ее содержимое на пол: плоская фляжка; нечто вроде эспандера для разработки кисти; худи и носки, небольшая одноразовая фотокамера; запасные струны к гитаре, старый кассетный магнитофон и замусоленный роман, что-то слегка социалистическое, явно зачищенное. За ними выпадает песенник Аша – тот же потертый томина записной книжки в кожаном переплете, что у него был с тех пор, как Джулиан только с Ашем познакомился. Джулиан берет его в руку и снимает запорную кожаную петлю. С первой страницы его приветствуют крохотные печатные буквы знакомого Ашева почерка. Мелодические линии, рифмованные куплеты, простые строфы о больших чувствах. Вот страница, на которой Аш придумал фразу «Искусственные пляжи на каждой горе» (к которой Джулиан добавил «Искусственные горы на каждом пляже»). Вот страница с припевом «Чудо-юнца»:

Вот страница, на которую наклеен «полароид», снятый Ладлоу: вся группа в гостиничном номере в последний вечер «Пляжных» гастролей, пока все остальные не отвалили и не остались только Джулиан, Аш и Ориана. Вот страница через несколько дней – после того, как Джулиан уехал в Южную Америку: смурные, полуоформленные мысли, из которых никакой песни так и не получилось. А затем, после нее, записная книжка меняется.

Дело в змеях. Поначалу они лишь на полях. Безвредные каракули, мультяшные полосатые дружочки с раздвоенными язычками – таких бы рисовал ребенок. Затем они принимаются сползаться к серединам страниц, сражаясь за место с новыми текстами Аша. Вот «Моя невеста-будетлянка»:

Змеи становятся детальнее – узоры на чешуе и щелочки глаз, заостренные клыки. Почерк у Аша меняется, становится еще мельче, гуще, толще. На ручку он надавливает так, что порой она чуть ли не рвет бумагу. Вот «Мизантропатопия»:

Вот страница, на которой Аш уже не способен писать на линейках, где змеи заняли всю плоскость целиком, они зазубренно извиваются с бестелесными их глазами и языками, что юркают, словно в зоотропе, когда быстро перелистываешь страницы туда и сюда, поглощая все слова, глотая все тексты, кроме одной одиночной фразы, которая, судя по всему, и осталась единственным, что Аш был способен писать, как только тексты для «В конце» слиплись. На самом же деле – с тех пор, как Джулиан вернулся из Южной Америки, единственным, что написал Аш, снова и снова, словно узник, заполняющий свои дни углем по беленой кирпичной стене, было:

От него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть тренье в терне и костер опять остер он поэт весь неизбитый и первейший горлодер от него есть…

Джулиан роняет записную книжку. Он не знает, что́ у него за дедлайн, но знает, что зря тратит время. Ему нужно увидеть то, что ему еще остается увидеть, прежде чем настанет пора уйти туда, куда ему еще предстоит уйти. Записная книжка Аша падает на пол гримерки, закрываясь со вздохом и запечатывая свои секреты, а Джулиана поражает осознание того, что за все месяцы после своего возвращения из-за границы он пренебрег одной простейшей вещью – так и не спросил Аша, все ли у него в порядке. Поскольку, разумеется, просто допускал, что да. Новая пластинка, обожающие поклонники, под руку с девушкой, душа любой компании. Аш был человеком, который станет АШЕМ. Но записная книжка показала Джулиану кое-что иное – что-то расходящееся с этим. Возможно, именно это он так и спешил сделать – найти Аша и попросту спросить. Снова стать ему другом.

– Жюль! Готов? – В дверях стоит Тэмми в огламуренном варианте своего фирменного камуфляжа и с невероятным количеством теней на глазах. – У Шкуры сейчас, блядь, припадок случится.

Джулиан хватает ее.

– Ты когда-нибудь спрашивала Аша, почему он писал такое, какое писал?

– Такое что?

– Новый альбом! В смысле, с каких это пор Ашу стал небезразличен футуризм? Или экспорт угля? Или, блядь, вообще что угодно? С ним что-то случилось, пока меня не было?

Тэмми отвечает медленно, успокаивающе:

– Нет, Жюль. Ничего не случилось. Люди меняются. Иногда за одну ночь. Тебе про это самому должно быть известно.

Джулиан подается к ней совсем близко, глаза сужены.

– Это все она?

– Кто?

– Сама знаешь кто.

Тэмми качает головой.

– Ох чувак. Ты можешь быть таким, блядь, тщеславным.

Жаль. Это последнее, что она вообще ему скажет, – в этой версии событий, по крайней мере.

Тэмми уже за дверью. Джулиан гонится за ней, но его осаждает гример, который на сей раз ни на какой отказ не согласен. Он пудрит Джулиану щеки и пытается его причесать.

– В этом выйдете? – спрашивает он.

– Ничего из этого еще не случилось, – механически отвечает Джулиан.

– Позову костюмера, – говорит гример.

Джулиана провожают через акустический тамбур, потом вниз по еще одному лестничному пролету в трюм сцены. Там готовы четыре пьедестала на гидравлике, предназначенные для того, чтобы поднять «Приемлемых» сквозь сцену и над ней – вознести их для их последней проповеди. Один пьедестал пуст. Матерый механик все еще спорит со своим молодым подручным, стоит ли его отсоединить, чтобы слишком уж подчеркнуто не напоминал публике об отсутствующем гитаристе. Шкура тоже тут – предлагает оставить этот пустой пьедестал как дань, словно бы выставить миску молока для сдохшего кота. Тэмми уже сидит на своей чрезмерно большой платформе, проверяя бочку, вертя в пальцах палочки, а на пьедестале впереди – Аш, стоит спиной к Джулиану, поправляя ремень на новехонькой гитаре и разминая шею перед хромово блистающим микрофоном солиста.

– Аш! – орет Джулиан, но окружающего их шума здесь столько, что даже временное эхо глушится: толпа воет, бьется заполняющая паузу фоновая музыка, ссорятся механики, все реверберирует в этой захезанной каверне под сценой. Джулиан рвется к Ашу, но его перехватывает сплошная стена костюмеров – они цокают языками, стягивая ему через голову футболку и обертывая его в черную хламиду с блестками. Тащат его за грязные сапоги и влатывают в массивные тапки из кожзама.

Переключается освещение. Фоновая музыка в зале стихает. Меняется весь вайб. Звук из зала сменяется несколькими воплями предвкушения и нетерпеливыми аплодисментами. Джулиану в грудь тычут бас-гитарой, костюмеры испаряются, а платформа под ним принимается ползти вверх, как по волшебству.

Тэмми выдает низкий рокот на своих тамтамах, и Аш шепчет:

Люк разъезжается, и Джулиан выплывает на поверхность. Он видит, как сама сцена усеяна черными воздушными шариками и усыпана металлическим конфетти – одновременно погребально и празднично. Платформа все возносится и возносится, пока Джулиан рывком не останавливается на высоте шести футов. Он бы кинулся к Ашу сейчас, но каждый член группы выброшен на собственный механический остров, подвешен в атмосфере, моргает от жгучего света и всасывает в себя пагубное марево. Платформу Зандера успешно отсоединили, люк над нею остается запечатанным, как гроб.

Зрачки его сужаются, и Джулиан обретает равновесие – и оглядывает толпу: она самая большая из всех, перед которыми им до сих пор доводилось выступать. После интервью группы на радио телефоны касс обрывали те, кто требовал деньги назад. Однако билеты были безвозвратными. «Так что они все тут делают?» – спрашивает себя Джулиан. Пришли назло? Или остались еще какие-то истинные приверженцы? Эйбел, Эдвина и Минни, кажется, были единственными, кого происходящее волновало по-настоящему: они взметывали вверх кулаки и танцевали в своей ложе, как беззаботные детишки. Пока руки его инстинктивно нашаривают первые ноты, Джулиан озирается, ища путь побега, если тот ему понадобится, – но незапланированный выход с платформы означает бросить бас-гитару и без страховки нырнуть в пустошь монохромных праздничных украшений.

Нет, Джулиан знает, что он здесь недаром. Он что-то должен сделать. Что-то ему еще предстоит увидеть – а оно потом станет тем, что он уже видел.

И тут он что-то и видит: из стоячего партера пялятся два лица, всего в нескольких метрах от просцениума, чисто выбритые, в тугих воротничках, толстолобые и кареглазые. Внешность их тщательно блюдется, выражения лиц скрупулезно отрепетированы так, чтобы совершенно не запоминаться, – если, разумеется, вам не приходилось их видеть и фиксироваться на них целый вечер прежде. Стриженые.

«Это облава», – думает Джулиан. Охрана, рабочие сцены, гримеры, костюмеры, все три тысячи в зале – оплаченные актеры. Нет таких крайностей, на какие не пойдет режим. Группа здесь, выступает так, словно от этого зависят их жизни, но в ту же секунду, как они сойдут со сцены, жизни эти гроша ломаного не будут стоить.

* * *

Джулиан произносит:

– Аш.

Аш был известен тем, что с микрофонами вел себя невероятно сокровенно. Он размахивал ими, как оружием, сжимал их так, словно они намеревались удрать, наматывал их провода себе на руки и туловище, ласкал их сетки губами. Сегодня руки у него заняты – он замещает (ни в коем случает не скверно) Зандера на гитаре, поэтому до вот этого мига микрофон он не трогал. Но через пару тактов после «мятежа» гитара стихает и начинается основной бит, поэтому Аш пользуется возможностью. Он дотягивается на три дюйма перед лицом и хватает микрофон в кулак.

Раздается звук, похожий на разрыв глубинной бомбы. Гул древнего электричества. Все тело Аша мгновенно каменеет – он перестает быть плотью и кровью, газом и гноем – и становится поистине твердым. Мраморным. Кварцевым. Гранитным. Неодушевленным. Замерзает и вспыхивает одновременно. Живым от энергии и в то же время немедленно мертвым. Где-то у них за спинами взрываются предохранители. Не выдерживает световая арматура. Давятся дымогенераторы. Вопит публика. Подкашивается гидравлика. Платформы устремляются вниз. Два оставшихся в живых члена группы – и один мертвый – с грохотом проваливаются сквозь створки люков и кубарем катятся по темному полу подземелья. Распадается ударная установка. Алым вспыхивает аварийное освещение. Джулиан ударяется в стену. Его пинают и топчут чьи-то спешащие ноги. Поднимаются крики. Ревут сирены. А из тьмы и марева высовывается знакомая рука и хватает Джулиана за руку.

– На этом все. Пошли со мной.