У некоторых бодунов есть сила менять то, каким видишь мир, – преуменьшать любую доброту, какую познал, от чего то и дело запинаешься, глаза у тебя на мокром месте, во рту сухо, а в мозгу нафталин, превращаешься в одноклеточный, сам себя ненавидящий организм. А еще бывают бодуны, какой случился у группы на следующий день после смерти Зандера.

В своей спешке избавиться от всех наркотиков и продуктов фармацевтики в пентхаусе Ладлоу также смыли в горшок все болеутоляющие. В холодильнике ничего не осталось, кроме сливочной помойки вчерашней смеси для пинья-колады, полупустой пачки сырных ломтиков и одинокого грейпфрута. Краны по всей гостинице откашливались бурой жижей после взрыва где-то на трубопроводе накануне ночью. Это означало, что к тому же всего в нескольких кварталах от них беспрерывно долбили отбойные молотки. Солнце еще не успело взойти, а температура уже поднялась до двадцати восьми, поэтому «Приемлемые», их свита и их ученые гости просто сидели как можно неподвижнее, не зажигая света и не раздвигая жалюзи: спать было слишком мучительно, шевелиться – слишком похмельно, а выбредать наружу – слишком страшно, как ни вопили тела их, требуя подкрепления.

После того как стремительно оторвались от погони через весь город, раскололи кавалькаду, два раза сменили машины и много часов прятались в заброшенной кулинарии, Ориана и Джулиан возвращаются, как раз когда дневная жара пропекает разлитый на ковре возле кухни синий кюрасао, наполняя все апартаменты зловонием бухла. Аша они находят на кухне – он лежит ниц на плитках пола; Ладлоу – в амфитеатре, массируют участки оголенной кожи о мягкий ковер; Эйбел, Эдвина и Клио стараются извлечь Минни из-под душа, который стал холодным много часов назад, но она отказывается его покидать; Фьють и Данте – в спальнях, сонно помаргивают, на щеках и губах у них – засохшие слезы и рвота; а Шкура расхаживает взад-вперед по столовой, воздевая громоздкий сотовый телефон к потолку и пытаясь поймать сигнал, хотя все уже давно сообразили, что сотовую сеть глушат. Джулиан и Ориана рассказывают им обо мне – или, по крайней мере, излагают ту случайную ложь, которую Ориана измыслила в лифте по пути наверх. Что-то насчет того, как поехали еще за Б, обычная проверка на дорогах, старый добрый Уэсли ради команды отвлек огонь на себя. А потом остальные рассказывают им о Зандере – или, по крайней мере, излагают упрощенную версию: легкий перебор с каплями и несчастный случай у бассейна. Не включают в нее десятки зевак, рывок милосердия вниз по лестнице с четырнадцатого этажа, психоз, переживаемый ныне в плюющемся душе кандидаткой наук.

Тэмми во всем этом не участвует. Она на балконе в шезлонге, под утлой тенью пальмы в кадке.

– Ты была с ним? – спрашивает Джулиан, закрывая за собой балконную дверь.

– Мы все были, – отвечает Тэмми, одежда у нее вся хрусткая от высохшей хлорки и вновь намокает от пота. Она сосет недокуренный бычок, выуженный из кадки, и с треском откупоривает пиво. – Последнее, – говорит она. – Хочешь?

– Нет, спасибо, – отвечает Джулиан. Он опирается на перила и смотрит вниз на бассейн. – Интересно, увидел он торговый центр или нет.

Тэмми всхохатывает громко и гортанно – это показывает, что ее организм не думал, что она снова сумеет смеяться так скоро.

– Вероятно, попробовал что-нибудь умыкнуть и его оттуда прогнали. Даже из небесного торгового центра. Ходить по магазинам с этим парнем был блядский ужас.

В четырнадцати этажах внизу от бортика бассейна отталкивается семейство. Маленькая девочка на надувном крокодиле. Джулиану интересно, сменили служители воду или нет. Интересно, был ли вообще Зандер первым, кто погиб в этом бассейне. Джулиан вообще терпеть не мог гостиницы. Он твердо верил, что в такие места впитывается энергия тех, кто остается здесь на постой, – что, если в комнате бывает со временем слишком много обитателей, она как будто на каждом прибавляет себе толстый липкий слой краски, пока миллиметр за миллиметром не становится меньше, люднее, плотнее. Хорошо это или нет, но Джулиану в эмоциональных стоках других бродить не хотелось вовсе.

– Ты познакомился с Чарли, – говорит Тэмми.

– Я так понимаю, ты тоже.

– Только раз видела. Но мне он понравился. Хорошо говорит.

– Он не хорошо говорит. Просто много.

– О чем же вы с ним разговаривали? – спрашивает Тэмми.

Джулиан смотрит на нее:

– В смысле, ты не в курсе всей этой блядской… затеи?

– Не-а, – отвечает Тэмми, добавляя свое выпитое пиво к общей груде павших солдат. – Раздельные статьи дохода. Хвост змеи защищает голову. Это же как рецепт «Кока-колы»: левая рука не знает, что делает правая. Левая рука знает только, что правая рука существует и знает, что делает. Эт сетера, эт сетера…

– Эт сетера. – Джулиан вздыхает. Когда напивалась, Тэмми путалась в метафорах. – Жаль, что ты ничего мне не сказала, Тэм, – произносит он.

– Извини, чувак. Но это ваши с О. терки.

Джулиан вспоминает, как Ориана посмотрела на него накануне вечером. «Может, это я тебя переоценила». Он идет искать ее по всему пентхаусу, но Ориана уже куда-то отвалила. Нет ее зеленого чемоданчика, на кухонном верстаке записка:

Найду вас в Куксленде.

Когда сотовую сеть наконец восстанавливают, Шкуре удается дозвониться до лейбла. Все согласны с тем, что предусмотрительно будет отложить концерт в Брисбене до следующих выходных. На сей раз с достаточной заблаговременностью, заверяет их «Лабиринт», о переносе концерта будет объявлено как полагается. Кроме того, «Лабиринт» также пользуется случаем поделиться сведениями о том, что они наняли команду декораторов и костюмеров, чтобы придать брисбенскому шоу немножко дополнительного «бздяма». (Отклик публики – по крайней мере, выжившей, – сводился к тому, что сценическое присутствие «Приемлемых» потрясающе уныло по сравнению с их разогревающими составами.) Шкура ожидает свирепого взбрыка Аша, но тот просто кивает, крякает и возвращается на свое место на кухонном полу.

Шкура продлевает гостиничную бронь. Все забирают сумки из своих номеров и переезжают в пентхаус, расстилают простыни и раскладывают подушки по ступенькам амфитеатра. После целого дня перебоев на кухне (персонал пропал, ранен или застрял за мостом, перегороженным небольшой армией активистов, которые приклеили себя суперклеем к стальным фермам, а потом друг к дружке) они заказывают себе номерное обслуживание: горы бургеров с говядиной и увядающим латуком, толстые чипсы, с которых просто капает рапсовое масло, и кола без марки. Вегетарианцы едят цветную капусту глубокой обжарки, обмакивая ее в майонез из аквафабы. Глаза всем жжет от чесучего зуда соскока с Б. Больно держать их открытыми, еще больнее – принуждать их закрыться. Фьють мочит дюжину ручных полотенец под холодной бурой водой из крана и раздает их. Тела валяются по всем поверхностям, на обеденном столе и кухонном верстаке, в амфитеатре и на балконе, на лбах – мокрые полотенца, все приходят в себя, словно солдаты в прифронтовом лазарете.

После того как им наконец удается извлечь Минни из душа, Эйбел, Эдвина и Клио обертывают ее в ковры из фальшивой овчины и размещают в главной спальне. Она дрожит от переохлаждения даже в этой духовке. Спит она сутки напролет, ей снятся подводные сны, просыпается вечером во вторник и обнаруживает, что все сидят перед телевизором и смотрят передачу о домашнем ремонте. Больше всех в просмотр вкладывается, похоже, Эйбел, поэтому Минни отыскивает местечко рядом с Эдвиной и спрашивает:

– Как прошел симпозиум?

Эдвина один глаз не спускает с экрана, на котором мужчина и похожий на него сын строят трубу, а в углу отсчитывает время секундомер.

– Не было никакого симпозиума. Мы с Эйбелом утром спустились в фойе. Там было всего около четверти других делегатов. Прочие отказались выходить из номеров. Ни единого признака нашего куратора. Ни автобуса, ни водителей. Несколько человек попробовали добраться до Дворца съездов пешком. Вернулись не все. А те, кому удалось, сообщили, что там все заперто. Пусто. Свет погашен, двери на лопате. В аэропорту нет сведений о нашем обратном рейсе, а посольства, куда мы б могли обратиться, не существует. Нам даже международный звонок совершить не дают.

Сын роняет на ногу кирпич и не достраивает трубу. Время на секундомере истекает. Отцу стыдно.

– Что будем делать? – спрашивает Минни.

– Сохранять спокойствие, – отвечает Эдвина.

Даже в своем взвинченном состоянии Джулиан не доверяет общественному телевидению. С кухонного верстака он берет гитару и поет:

– Ох боже мой, ТШШШШШШШ, – шипит Аш.

Джулиан откладывает гитару. Он два дня ждал, чтобы Аш у него о чем-нибудь спросил – что угодно о том, что действительно произошло с ним и Орианой в ту ночь, когда умер Зандер. Но Аш так и не спрашивает, поэтому Джулиан ему так ничего и не говорит.

* * *

«Национальное вещание» объявляет, что комендантский час отменят в четверг, отчего Шкура с толкача запускает у себя режим высоконапряженной, высокопотной организационной активности. Ни единому человеку не пришло в голову, что нужно все-таки отремонтировать автобус, поэтому он планирует ехать только в дневное время, чтобы разбитая фара не была так заметна. Выедут на рассвете в пятницу, в Брисбене будут к половине четвертого, устроят себе роскошный саундчек в мюзик-холле «Стойкость», после чего отправятся в студию радио «КАЧЧ 101.7 ФМ» на час-пиковое интервью, в субботу вечером отыграют аншлаговый концерт, а затем в воскресенье пустятся в обратный путь до Мельбурна.

Шкура не вполне понимает, как поднять эту тему, поэтому спрашивать Аша выпадает на долю Данте: нужно ли им искать гитариста на замену? Аш отвечает, что нет: он никак не может себе позволить натаскивать какого-нибудь заместителя в сложных живых аранжировках за такое короткое время. Шкуре, Данте и всем прочим в зоне слышимости он напоминает, что на демозаписи «В конце» он сам играл на всех инструментах. Он полностью подготовлен к тому, чтобы заменить Зандера и сыграть все его гитарные партии.

– Я до сих пор чувствую их пальцами, – говорит он.

Ладлоу спрашивают насчет похорон Зандера. Они много думали о том, что сказали ему несколько ночей назад на обочине дороги после того, как он потерял брата, и беспокоились, не насоветовали ли ему плохого. Может, им не следовало говорить Зандеру – как там оно было? – «сначала сдаться, а затем начинать»? Может, им следовало сказать что-нибудь типа обычного «ты там держись!» или «хвост пистолетом!». Или даже «все наладится», а не вот это. Но, возможно, и не сыграло бы никакой роли, что они ему сказали.

Шкура сообщает, что его на несколько часов поставили на паузу, когда он попытался дозвониться до конторы судмедэксперта, а потом какой-то сиплый стажер снял трубку и сообщил ему, что все документы на Зандера у них готовы – свидетельство о смерти, результаты вскрытия, – но они, похоже, не могут отыскать само тело.

– Что это за хуйню ты несешь, не могут отыскать тело? – выплевывает Аш.

– Ну, э-э, – запинается Шкура, очи горе, как это с ним бывает всякий раз, когда он пытается замазать какую-нибудь жестокую правду, – похоже, со всей, э-э, деятельностью, что происходила тут в Ботани последние несколько дней, наверное, можно сказать, что у них возникло, э-э, нечто вроде затора. Нехватка соответствующих хранилищ и избыток, э-э, лиц, их требующих. Мало того, раз электроснабжение оказалось настолько ненадежно, возникла нужда в некотором поспешном перемещении, эм-м… – Очи опускаются, поскольку замазка у него кончилась. – По сути, перестали работать холодильники в морге. Поэтому его пришлось перевезти. И они его потеряли.

Минни принимается учащенно дышать, встает и направляется обратно в душевую.

– Исусе, – произносит Тэмми, качая головой. – Его родители, должно быть, ожидают, что им скоро доставят тело, верно?

Ну а Шкура и в лучшие-то времена парняга бледный. Но в этот миг он белеет так, что мог бы стать совсем прозрачным. Из нижней челюсти у него, из плеч и кистей стравливается все напряжение. Руки безвольно повисают вдоль тела. Вполне возможно, что и сама душа его – если поверить в ее существование у Шкуры – вообще покинула его организм.

– Шкура, – произносит Аш, делая маленький, но угрожающий шажок вперед. – Пожалуйста, скажи нам, что ты сообщил родителям Зандера о смерти их сына.

– Это помимо другого их сына, которого они уже потеряли, – добавляет Джулиан.

Губа у Шкуры дрожит.

– Шкура, – говорит Аш. – Какой же ты проебщик. – И он болезненно хохочет и наливает себе бурбона. Однако, беря стакан с кухонного верстака, давится от одного запаха – это его организм по-прежнему бунтует после злоупотреблений минувших выходных.

Тэмми выхватывает стакан у него из пальцев, залпом выпивает, затем проходит мимо Шкуры и забирает у него из липкой руки сотовый телефон. Выносит его на балкон, захлопывает за собой дверь и набирает номер.

* * *

Вечером в четверг, когда прекращается комендантский час, Клио и Фьють объявляют, что назавтра утром поедут поездом в Мельбурн. Клио утверждает, что у нее теперь есть все нужное для того, чтобы начать работу над новым проектом. Будь рядом я, я б тут же унюхал враки за милю – то явно был способ откланяться и избежать горя и потрясений, что, казалось, налипли на «Приемлемых», словно жвачка на подошву. В самом начале Клио просилась на эти гастроли, чтобы оказаться там, где происходит какой-то движ, – а теперь ей отчаянно хотелось удрать от него подальше.

– Я не могу дозвониться до Кайла, – говорит она, грызя ноготь. – Надеюсь, он еще не нашел, кому подсдать. Наверно, просто заберу свое барахло со склада и заявлюсь в дом. – Но тут она вспоминает, что ее барахло на складе – вместе со всем моим барахлом. Клио интересно – с легким стыдом, можно ли ей позаимствовать что-нибудь из моего барахла: я не вполне умер, но ясно же, что ничего из этого мне теперь не понадобится. В прошлом я вносил ее имя в несколько медицинских бланков как контактное лицо на случай разных экстренных происшествий, а по рассуждениям Клио это приравнивается к близкому родству.

Предлог Фьють несколько существенней – она раздобыла себе место помрежа в Новой Виктории на каком-то разрекламированном проекте про «Первый флот»[61]. Вот молодец. Будь я рядом, завидовал бы. Но там, где я сейчас, смысла в этом нет. Здесь не существует ни тревожности из-за статуса, ни тщеславия, ни зависти. Поразительно, как это воздействует на твое мировоззрение.

В пятницу утром девушки складывают сумки и тащатся к двери – и тут к ним пристраиваются тащиться Ладлоу.

– Et tu, Ладлоу? – спрашивает Аш.

Ладлоу мрачно улыбаются.

– Нам бы хотелось быть дома с семьей.

– Я думала, мы из вас подарочный фотоальбом выжмем, – поддразнивает их Тэмми.

– Ох, да еще как выжмете! У нас уже масса отличного материала. И на мельбурнские концерты мы придем. Не волнуйтесь.

– Я и не волнуюсь, – отвечает Тэмми и приникает к ним обняться.

Перед тем как выбраться за брошенные баррикады на потрепанные в боях улицы и дальше к Центральному вокзалу, Ладлоу просят об еще одном снимке: семейном портрете. Или похоронном – при отсутствии похорон. Фотоаппарат свой они пристраивают на кухонный верстак, выставляют таймер и велят всем сгрудиться в амфитеатре.

– Нам улыбаться? – спрашивает Фьють.

– Очевидно, нет, – отвечает Аш.

Щелк-ВСПЫХ. Камера срабатывает, и Ладлоу вечно будут дорожить тем изображением, которое та делает: на одном уровне амфитеатра Эйбел, Эдвина и Минни – аккуратным рядком, напустив на себя лучшие академические выражения лиц. За ними Клио и Фьють висками оперлись на плечи Ладлоу, а Ладлоу улыбаются, не разжимая рта, вопреки предупреждению Аша. Прямо перед съемкой Шкура задрал на себе подол рубашки (на удивление лепной у него брюшной пресс – кубики грубой, исчирканной лазером плоти), чтобы вытереть себе лицо, поэтому теперь нависает позади, весь бледный, сухой и широкоглазый, а на его одежде выделяются несуразные пятна пота. Тэмми и Данте присели на корточки на другой лесенке, высунув языки, сложив из пальцев козу, пытаясь олицетворять собой некую рок-н-ролльную парадигму, утраченную много десятков лет назад. А с правой стороны фотографии – Джулиан и Аш с их хорошо отрепетированными для рекламных фотографий лицами: они раньше отрабатывали их друг на друге в полуподвале у родителей Аша, их они по сто раз за вечер натягивали на себя как для поклонников, так и для фотографов. Выражения эти – бесстрастные ухмылки, расслабленные и учтивые, но там было и кое-что еще: ни тот, ни другой не могли бы сказать, кто сделал первое движение, но как только огонек на фотоаппарате Ладлоу замигал чаще и чаще, а зеркало напряглось, готовое к вспышке, Аш и Джулиан оба подняли по руке, и руки эти сплелись и легли обоим на плечи.

Много месяцев спустя, разглядывая этот снимок в тысячный раз, Ладлоу обратят внимание, что за всей группой в проеме открытой двери спальни можно различить очертания застегнутого гитарного кофра Зандера.

* * *

Через секунду после фотовспышки Джулиан хватает свою сумку и направляется вниз. Ему всекогда недоставало терпения или таланта для прощаний. Он шагает прямо в глубину гастрольного автобуса, швыряет подушку и натягивает наушники – и ждет, когда загрузится его старенький плеер mp3. Первое в очереди – колумбийская народная песня, которую он услышал и загрузил себе, пока был не здесь. Кто-то сказал ему, что это детская песня, и называется она «El Puente está Quebrado». Звучала она так:

Когда автобус выкатывается из Ботани – поваленные линии электропередачи, разбитые окна, затопленные подземные переходы, неубранные горы мусора у баков на обочине, на пропеченных улицах беспризорные домашние питомцы, брошенные рыться в поисках еды, – Джулиан думает об инспекторе Хосе Муньосе Рохасе: что это был за человек и что за музыку слушал он, когда думал о Джулиане.