У Олены Панченко был пес по кличке Лото. Когда Олене исполнилось семь, черные пятна на шкуре далматинца стали глянцевито сереть, а глаза отражали голубой свет семейного телевизора остекленевшими началами катаракт. К тому же он глох, что, очевидно, вполне обычно для этой породы. Родители Олены, Карина и Егор, некогда купили его у крестьянина, которому подбросили целый помет этих существ, и о точном генетическом происхождении Лото он не имел никакого понятия. Случилось это, когда Карина и Егор жили в захолустном городке, где познакомились и поженились. После рождения Олены они переехали в большой город – в трехкомнатную квартиру на четвертом этаже панельного многоквартирного дома советской постройки, одного из четырех в перенаселенном жилом комплексе, смотревшем на довольно унылую детскую площадку с одними несломанными качелями и скользкой горкой, с которой скатываться было еще быстрее по утрам, когда ее покрывал лед.
Олена и выросла в той квартире, где ее первые воспоминания – и ее первые слова – были о Лото: о слишком большом звере с пятнистыми конечностями, который разворачивался в три приема в тесном коридорчике, вставал на задние лапы и вскакивал ей на кроватку первым делом по утрам и последним по вечерам, а также в любой миг, когда снаружи гремел гром. Олена упорно брала Лото с собой повсюду – и в холод и снег, и в переполненное метро. Однажды она попробовала привести Лото с собой в школу, надеясь, что никто не заметит. А когда не удавалось прихватить Лото с собой, пес ждал Олену часами прямо у входной двери, отказываясь от воды и пищи, не сводя мутных каре-голубых глаз с латунной дверной ручки, ожидая любого, наималейшего намека на то, что Олена сейчас вернется домой. И когда она возвращалась, после вихря скачков и лизков в лицо, едва не сбив наземь Карину с ее бакалейными пакетами из оберточной бумаги или Егора с его семейными обедами навынос, Лото терпеливо ходил за Оленой из комнаты в комнату, глядя на нее снизу вверх, порой страдальчески, порой игриво, протягивая лапу, когда хотел, чтобы ее подержали, втискиваясь головой ей под руку, когда хотел, чтобы ее почесали. Ни одно ощущение на свете Олена не любила больше тяжести подбородка Лото, костлявого и теплого, у себя на бедре.
В ночь первого воздушного налета Лото жался к Олене и морду свою закопал под одеяло, все тело его сотрясалось от того, что ему, должно быть, казалось нескончаемыми приглушенными раскатами грома. Олена гладила его по голове и целовала в брови, а еще пела ему ту песенку, какую раньше ей самой пела Карина. Так продолжалось неделю. Олена перестала ходить в школу. Сквозь щель приоткрытой двери в спальню она слышала, как родители шепчутся, перечисляя имена дальней родни и старых одноклассников в городках поближе к границе. Кухню теперь заполнили штабели консервных банок. Уже не безопасно было днем ходить гулять – и даже спускаться на детскую площадку с ее одинокими целыми качелями, поэтому Олена занималась только тем, что пеклась о Лото. Она читала ему книжки и растирала лапы, если их сводило судорогой. В сумерках, когда начинали выть сирены, Лото сворачивался в шар, маленький настолько, насколько ему позволяли голенастые ноги, и Олена блаженно улыбалась ему, своему неуклюжему монохромному сотоварищу, а на стене их тени от мерцающего ночника выглядели больше, чем себя ощущал каждый из них.
Однажды перед рассветом после еще одной ночи сильного обстрела родители закутали Олену в столько теплых курток, что у нее почти руки не опускались к бокам. Свой комбик «пежо» они загрузили всеми консервами, что у них были, и взяли каждый по небольшой сумке. Олена помогла Лото влезть на заднее сиденье, где он стукался крепкой макушкой о крышу машины. Не зажигая фар, Егор выехал с полупустой автостоянки для жильцов и пробрался через их пострадавший от бомбардировок микрорайон к шоссе вместе со старыми полноприводными внедорожниками и переоборудованными доставочными фургонами; на крышах у них громоздились привязанные постели, древняя мебель и водонепроницаемые ящики с альбомами семейных фотографий. Все двигались в одну сторону – на запад. В другую сторону, в город по встречной полосе ехали только одни машины – бронированные снабженческие грузовики да тройка сорокалетней давности боевых танков, которые ползли так медленно, что Олена встретилась взглядом с юным светловолосым солдатиком, который разлегся у смотрового люка, куря сигарету, а его штурмовая винтовка благодушно смотрела в небо.
Вскоре после того, как добрались они до жилья Егорова двоюродного брата, поступило известие, что мужчинам от восемнадцати до шестидесяти больше не разрешается выезжать из страны. Зато им было велено явиться в ближайший военкомат и отправиться на быструю военную переподготовку, а затем – в расположение воинских частей на востоке. Олена сидела в «пежо» позади, мотор по-прежнему работал, чтобы не выключалась печка, сама она гладила Лото по спине и смотрела, как ее родители разгуливают взад и вперед по грязи в поле у дома. Карина что-то орала. Егор пытался удержать ее голову в ладонях. Какое-то время спустя Егор подошел к машине, открыл заднюю дверцу, яростно поцеловал Олену в лоб. Лото лизнул его в подбородок. После этого Егор скрылся в доме. Минуту спустя из дому появилась жена Егорова двоюродного брата, ткачиха Ольга, с охапкой пожитков, которые запихала в багажник машины вместе с вещами Олены и Карины. Женщины сели впереди, и Карина без единого слова вновь вывела машину на шоссе.
Олена никогда не уезжала так далеко от дома, поэтому не могла сказать, как тут все выглядело раньше, – но теперь ей это напоминало однажды виденный мультик: действие там происходило на Луне, серой, скалистой и испещренной кратерами. Она знала, что на Луне воздуха нет, а потому и не бывает ветра, но все равно чувствовала что-то отчетливо лунное в вихрях пепла и тумана, взвивавшихся над пустыми полями по обе стороны шоссе. Она видела кучки гражданских, шедших пешком, волоча за собой чемоданы со сломанными колесиками. Видела одинокого мужчину с окровавленным лбом и бледными щеками – он прижимал к груди одного лишь терьерчика, буро-белого малыша, закутанного в противопожарную кошму. Видела церкви, почерневшие, витражи выбило и разметало вокруг, словно конфетти. Она чуяла в воздухе запах свежей грязи и мерзкую вонь странного мяса. Слышала, как каждую сотню миль меняются радиостанции – ее мать гнала машину от одной зоны приема в другую, – слышала размеренные интонации полевых корреспондентов, без остановок читающих списки потерь и донесения о повреждениях и убытках. Чувствовала подбородок Лото у себя на бедре.
Они приехали еще в один городок. Все здания с левой стороны улицы были снесены подчистую, а вот на правой дома необъяснимо оставались совершенно нетронуты. В конце улицы был мост, только что взорванный в хлам каким-то отступающим взводом, в ревущей реке внизу десятитонными кусками головоломки громоздились плиты разломанного битума. Один берег с другим условно соединял лишь стальной висячий настил моста, выгнутый и искореженный, как старое дерево. На краю стояла небольшая толпа озабоченных путешественников, взвешивая свои варианты. До следующего исправного моста было двадцать миль ниже по реке, и его уже захватили солдаты неприятеля. Договорились, что женщины и дети попробуют наутро перейти на другую сторону пешком.
Мужчина в инвалидном кресле сказал, что пристанище можно найти в школьном спортзале. Олена, Карина и Ольга нашли себе местечко в углу. Поели немного консервов с ломтем хлеба и развернули спальники, которые Егор купил годом раньше, воображая, что скоро, возможно, будет учить дочь ставить палатку, разжигать костер и заниматься другими полезными для здоровья делами под открытым небом. Ольга что-то напевала себе под нос. Карина ничего не говорила – только смотрела не отрываясь в белые окна спортзала. Лото тяжко свернулся у Олены на коленях. Та гладила пса по голове и шептала ему на ухо. Подняв же взгляд, заметила, что мать смотрит на Лото и губы у нее подергиваются в уголках.
Той ночью Олене снилось, что она с отцом в походе, но не может поднять топор, который они взяли с собой рубить дрова. Отец сокрушенно качал головой, говоря, что без костра они околеют до смерти. И тут Олена проснулась на полу спортзала, дрожа от холода. Остаточно тепло было только ее коленям, где лежал Лото, когда она засыпала. Теперь его там не было. Материн спальник валялся расстегнутый и пустой.
Натянув зимние сапоги и самую теплую куртку, Олена тихонько протопала по проходам между самодельными биваками, шепотом зовя своего пса. И тут из-за закрытой боковой двери донеслись звуки чего-то вроде спора. Голос Карины повторял:
– Иди. Вали отсюда. Пшел. Дурак.
Олена открыла эту дверь и увидела мать: та в одних трениках и майке стояла босиком на свежевыпавшем снегу. Перед нею сидел Лото – голова набок, язык дурацки вывален из пасти, пыхтит громадными клубами в морозном воздухе. Олена решила, что Лото на снегу под бледной луной очень красив. Подумала: если б не пятна, его бы вообще не было видно.
Карина твердила:
– Иди, мальчик. Убирайся отсюда. – Она показывала через пустое поле на смутно видневшуюся буковую рощу, тянувшуюся вдоль реки. Лото рьяно переступил на месте и снова посмотрел на Карину тем же взглядом, полным обожания.
Олена шагнула вперед, и ее мать повернулась.
– Ступай внутрь, – велела она.
Лото счастливо тявкнул, а хвост его тяп-тяп-тяпал по снегу.
– Иди, Лото! – скомандовала Карина. Пес кратко подпрыгнул, поскакал на месте, затем припал на все четыре лапы, готовый играть дальше. – Вот же дурак. А ну пшел вон!
Олена кинулась было к Лото, зовя его по имени, но Карина сгребла ее в охапку со словами:
– Прости меня, солнышко. Лото с нами идти нельзя. Ему придется остаться тут.
Лото счастливо заворчал, катаясь в белой трухе, а в его больших остекленевших глазах отражался круг луны.
– О нем кто-нибудь позаботится, – сказала Карина.
– Я о нем позабочусь, – ответила Олена.
– Нет, – сказала Карина. – Уже нет. Нам придется заботиться только о себе.
Лото потрусил было за ними. Карина закричала:
– Сидеть! – Пес сел на задние лапы и стал ждать. После этого Карина внесла Олену в спортзал и захлопнула за собой дверь.
Олена заплакала, начала колотить мать кулачками по лицу. Карина крепко прижимала ее к себе. Снаружи по цементу простучали когти, затем в дверь стали царапаться. Лото залаял – пронзительно, смятенно.
Олена вопила так громко, что начали просыпаться люди, ворочаться в своих спальниках и включать фонарики. Карина смущенно огляделась, закрыла рот дочери твердой рукой.
– У него все будет хорошо, – сказала она. – Его кто-нибудь подберет. Кто-нибудь станет любить его так же сильно, как ты.
«Это невозможно», – подумала Олена.
Лото немелодично гавкал, как он это делал обычно, бегая трусцой у боковой двери, царапая стены. Лаял он, должно быть, минут пять без перерыва. Потом охрип и заскулил. Олена орала в Каринину ладонь:
– Лото, я тут. Лото, я тебя люблю.
Тем вечером Олена засыпала с Лото, навалившимся ей на колени. Теперь же она знала, что тепло ей больше никогда в жизни не будет. Царапаться в дверь прекратили, повисла минутная тишина. Затем донесся шелест мягких когтистых лап по цементным ступенькам и в снег, который все хрустел и хрустел, пока не поглотил вообще весь звук.
Наутро Олена искала повсюду – во всех раздевалках спортзала и во всех развалинах на левой стороне улицы. Она держалась за материну руку, когда они на цыпочках, как канатоходцы, шли по железным фермам взорванного моста, и несла лишь свой рюкзачок и одну лишнюю куртку. Будь она только чуточку постарше да чуточку покрупнее – будь только Лото немного младше и мельче, – она бы понесла его с собой над ледяными водами. Она б несла его на себе всю дорогу.
На железнодорожных вокзалах по всей Европе Олену и ее мать встречали жалостливые взгляды людей, сгрудившихся у заграждений с картонками в руках, на которых значилось, сколько у них свободных комнат и сколько людей они готовы взять к себе на постой. Длинноволосые студенты-художники в Вене, очкастые айтишники в Берлине, парижские матери семейств с жемчугами на шее. Ольгу к себе принял пекарь и его семья в шестнадцатом аррондисмане, а Олене и Карине выделили по комнатенке в глубине цветочной лавки в Белльвилле, где они спали на узеньких койках и каждое утро просыпались от запаха горячего кофе и свежесрезанных тюльпанов. У цветочницы, женщины чуть за пятьдесят, были наливные розовые щеки и прелестные светло-карие глаза. Два ее взрослых сына учились в Англии – вот почему пустовали комнатки, – и она говорила, что благодарна за компанию. Только Олена сомневалась, что они с матерью были очень уж желанными гостями. Начать с того, они друг с дружкой едва ли словом перемолвились с той ночи, когда Карина выгнала Лото. И пока Олена играла в лавке и помогала цветочнице делать крепы на завтрак по выходным, Карина лежала у себя в комнатке часами напролет – то задремывала, то просыпалась или просто глазела на тонкую ленточку солнечного света между кружевными занавесками в цветочек и подоконником.
Позвонил муж Ольги с известием: Егора убило миной при обороне аэропорта. Карина не вставала после этого неделю. Цветочница сделала им с Оленой красивые траурные букеты из белых роз и лилий, но Каринин простоял на полу у двери в ее комнату несколько дней да так и засох. Олена попросила Ольгу к ним приехать, и тогда Карина вышла наконец из комнаты. Они с Ольгой не ложились всю ночь, пили вино и курили сигареты. Разбили несколько красивых фарфоровых тарелок, осколки которых цветочница терпеливо смела наутро, улыбаясь Олене, когда просила ее поставить кофе. Олена позавтракала и вернулась к себе в комнату, где стала думать о своем отце. А потом она подумала о Лото – о его подбородке у нее на бедре – и проплакала все оставшееся утро.
Олена пошла учиться в государственную школу дальше по дороге, а также три вечера в неделю стала заниматься с репетитором французским для выравнивания языковой подготовки. Карина устроилась на работу – прибираться в зажиточных домах седьмого аррондисмана, где ее быстро вымуштровали не встречаться взглядами ни с кем из клиентов. Но, похоже, однажды она пренебрегла выучкой – потому что именно так и познакомилась с Реми.
Олена стала что-то подозревать, когда мать после своих рабочих смен в le septième начала возвращаться домой все позже и позже, а готовить ужин и укладывать Олену спать предоставляла цветочнице. Много часов спустя Олена слышала, как открывается передняя дверь, как со стуком падают на пол материны танкетки, как откупоривается свежая бутылка вина и две женщины принимаются тихо спорить на напряженном ломаном английском. Один из таких вечеров закончился тем, что Карина ворвалась в комнату Олены, сложила все ее вещи в тот же рюкзачок, что она брала с собой из дому, и заявила, что теперь они станут жить в Эйфелевой башне. Цветочнице осталось лишь наблюдать да махать им вслед, когда Оленина мать выволокла дочку наружу и погрузила в такси.
Конечно, ни в какой Эйфелевой башне Реми Деверо не жил – но для семилетней Олены вполне мог бы. Его квартира на пятом этаже по авеню Шарль Флоке выходила окнами на Jardin de la Tour Eiffel и каждый час по вечерам освещалась, стоило башне замигать своим балдахином золотых огоньков. В квартире было девять спален, в каждой – действующий камин, надраенные паркетные полы и стены, увешанные старыми живописными портретами мужчин в напудренных париках и женщин, тискающих изящных итальянских гончих. Имелся и привратник по имени Патрис, и личный лифт в вестибюль. Олена прожила там целую неделю и только потом до конца осознала, что теперь это будет ее новый дом (они с Кариной до сих пор разговаривали редко).
Точно так же и Реми потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к девочке у себя в доме, к карандашам, разбросанным по каминной доске в гостиной. Но в тот вечер, когда она только приехала, Реми нагнулся и поцеловал ее в обе щеки – и подарил маленькую плюшевую зверушку, гепарда.
– Ты бы хотела как-нибудь сходить в зоопарк? – спросил он, и Олена кивнула. Человеком он был пожилым, лет на двадцать старше ее матери, и галстук баклажанного цвета завязывал толстым узлом. Пахло от него дорогой кожей, а когда улыбался, уши у него всползали наверх по обеим сторонам румяного лица. Олену он записал в одну из тех международных школ, где у нее начал вырабатываться тот же неопределимый среднеатлантический выговор, какой свойствен детям банкиров и магнатов по всему миру. Олене Реми нравился, но видела она его не слишком часто. Он работал допоздна и довольно много путешествовал. Иногда она мельком видела его на балконе – утром он читал там газету, попивая эспрессо, – или же поздно вечером пил коньяк у камина. Но гораздо чаще Олена просто тихонько и старательно избегала мать в девятиспаленной квартире, а Карина пила шампанское прямо из бутылки и командовала новыми уборщицами.
На восьмой день рождения Олены Реми выполнил обещанное и взял ее в зоопарк. Карина пойти с ними не смогла – ввиду одного того, что Реми и челядь стали называть ее «эпизодами»: фазами пьяной кататонии, когда Карина целые дни напролет валялась в постели и швырялась журналами во всех, кто пытался с нею заговорить. В Parc Zoologique Реми показал Олене настоящих гепардов, а еще – снежных барсов, жирафов, сурикатов и гиппопотамов. Потом он отвел ее в секцию «АНТИПОДЫ», где за эвкалипты цеплялись коалы, а по скальным выступам скакали валлаби, – и спросил Олену, понравилось бы ей переехать жить в Австралию. Олена никогда толком не задумывалась об этом месте и вполне уже привыкла просто ехать туда, куда ее с собой берут другие люди. Но сумчатые показались ей дружелюбными, поэтому она пожала плечами и ответила oui.
На следующий день перевозчики принялись паковать все в квартире в картонные коробки с прокладками, снимать со стен живопись и бережно заворачивать фамильный хрусталь Реми в толстые вороха оберточной бумаги. Карина бродила в ночной сорочке, в одной руке стебелек сельдерея, в другой – бутылка «Дома Периньона», и метала смертоносные взгляды в прислугу. Она, в отличие от Олены, и близко не прониклась мыслью о переезде на другой бок планеты. Но Реми поручили важную новую работу – он станет шефом Азиатско-Тихоокеанского отделения его логистической компании, будет заключать долгосрочные торговые сделки и лоббировать политиков.
В день перед отъездом из Парижа Реми отвел Карину и Олену в паспортный отдел. Но направились они не к главной регистрационной стойке – Реми завел их в пустую заднюю комнату, где иммиграционный офицер расцеловал его в обе щеки, принял из уверенной руки Реми толстую пачку евро и опустил жалюзи, прежде чем прямо на месте изготовить два паспорта. Реми кратко обрисовал нынешний политический климат в их вскорости новом доме, пояснив, что лучше будет видоизменить имена Карины и Олены до чего-нибудь менее очевидно указывающего на их статус беженок – чего-то чуть менее славянского, более полнокровно западноевропейского. Так Карина стала Катериной, а Олена – Орианой Деверо.
Следующие полтора десятка лет семейство Деверо занимало пентхаус в башне казино на берегах реки Ярра в Мельбурне. Компания Реми оплатила в нем всю обстановку, не предполагая, что француз настоит на том, чтобы привезти сюда множество своих фамильных реликвий. А это означало, что помещение стало жутко загроможденным с первого же дня: обтекаемые кушетки с низкими спинками толкались с барочными креслами-лежанками, а масляная живопись Реми в позолоченных рамах сражалась за место с минималистскими художественными работами, заказанными по каталогу. Из окна своей спальни Ориана любовалась всем городом. В хороший бинокль она могла даже заглянуть прямо в крокодилий отсек с соленой водой в аквариуме на другом берегу реки.
Катерина же здесь на дух не выносила ничего. Ненавидела непредсказуемую погоду, лязг трамваев, пучеглазых туристов, шаркавших по Южному берегу. Она вразнос честила Реми за то, что он их сюда привез, напоминая ему (до того громко, что слышала Ориана), что он непомерно зажиточен по рождению и ему не нужно работать в жизни ни единого дня, если его к этому не тянет. Но Реми тянуло. Работой своей он наслаждался. Как выяснилось, отчимом быть ему тоже очень нравилось. Реми и Ориана крепко подружились, поскольку оба любили экзотических животных и кино про шпионов. Он научил ее играть в покер, рассудив, что если однажды ей выпадет попытать счастья в азартной игре (что их домашний адрес, считайте, просто гарантировал), лучше уж заранее дать ей хороший шанс на победу.
Ориана хорошо узнала и полюбила все три этажа казино в основании их жилого дома, его овальные каверны и волнообразные вестибюли. Она подружилась со всем начальством залов и даже с некоторыми завсегдатаями. У нее на глазах женщина по имени Конни сорвала банк на автомате под названием «ГДЕ ЗОЛОТО?!» – этот свой выигрыш Конни приписала положению Юпитера и счастливой ауре Орианы. В благодарность вручила ей пятьдесят долларов. Ориане нравилось смотреть, как с полной украдчивой синхронностью перемещаются охранники, стоит какому-нибудь крупному игроку выйти на заметно удачливый пробег, – или если какой-нибудь бессчастный идиот в трехдневном загуле подкатывает к кассиру с полупропеченным замыслом обчистить все заведение. Однажды Ориане показалось, что она увидела мертвеца – его, сломленного неудачей, выкатывали в тайный коридор возле молельни, и за ним бесшумно закрывалась скользящая стена безо всяких дверных ручек.
Опасаясь, что в казино ее дочь превратят в распутницу, но равно же подозревая, что еще одна международная школа может сделать из нее снобку, Катерина настаивала на том, чтобы Ориана ходила в обычную школу в предместьях, – и Ориана, хотя нипочем бы не призналась в этом собственной матери, была ей за это благодарна. Из-за того что она держалась подальше от всех этих дипломатских дочурок с их конными состязаниями и дизайнерскими школьными рюкзачками, ей было гораздо легче расслабляться, сливаться с остальными и просто жить свою жизнь. И даже все забывать. Ориана играла в футбол, пела в хоре и по выходным ходила на дни рожденья к соученикам. Однажды она заставила Реми вырезать тканевый силуэт из шторы в их квартире над казино – для своего костюма Питера Пэна. Штора такой и осталась вплоть до их отъезда из той квартиры много лет спустя.
Отрочество Орианы начинало приближаться к какой-то нормальности, а вот страна вокруг нее неуклонно соскальзывала в некий странный и зловещий ракоход. Неприятности начались давно: еще в середине нулевых горячий микрофон уловил, как один многообещающий кандидат в премьер-министры называет ветерана войны – тому также повезло оказаться заметным выжившим в недавней атаке террористов за рубежом – «скулящим крысоебом»[55]. Кандидат этот проиграл в голосовании простых австралийцев и заодно весь круг выборов, тем самым расчистив путь почти что полувеку кальцинирующего консервативного правления. Страна претерпела мировой экономический кризис, пятнадцатилетний спад производства и вирусную пандемию – все это правящая партия использовала для того, чтобы убедить своих граждан, что им лучше держаться наособицу, изолироваться от всех потрясений и неуверенности свободных рынков и открытых границ. Переломного момента все достигло, когда Ориана училась в десятом классе: случились наплыв политических покушений, оспариваемые выборы, за ними – Красный Референдум, приведший к отколу запада. Ссылаясь на заботу о внутренней безопасности, свежеобразованная ФРВА возвела десятифутовую стену вдоль всего сто двадцать девятого меридиана – от Кунунарры на севере до Юклы на юге (за огромные средства восточных налогоплательщиков). Территории отменили, штаты переименовали, а их границы перерисовали. В мусорку вышвырнули давно установленные законы, зато в одночасье ввели в действие новые, которые десятки лет вызревали в ящиках столов неолиберальных аппаратчиков. Центральное правительство со множеством его новых и расширенных министерств придало чрезвычайно широкие полномочия полиции и правоохранительным органам. Постепенно закрылись границы. Иммиграция и туризм усохли до ручейков, а потом и вовсе прекратились. На бетоне аэропортов стояли пустыми неиспользуемые самолеты. Интернет замедлили, потом придушили, а потом и вовсе отрубили – заменили его совершенно новой, изолированной «АвСетью». Все смарт-устройства подлежали обязательному выкупу у населения и выводу из эксплуатации. Снова включили аналоговые теле- и радиоканалы, которые передавали только программы, одобренные или управляемые государством. Международные санкции навалились густо и быстро, а потому у ФРВА образовался массивный дефицит ресурсов. Тюрьмы переоборудовали в промышленные предприятия, а в сельскохозяйственных районах или в глубине аутбэка возвели трудовые лагеря – чтобы покрыть этот внезапный дефицит посредством бесплатного принудительного незримого труда.
Придя однажды утром на занятия по театральному искусству, Ориана узнала, что все отделение искусств у нее в школе распустили и уволили – и заменили его совершенно новой командой капелланов. Отменили естественные и точные науки, отменили литературу, а история подлежала «пересмотру». Для своих экзаменов в конце года Ориана выбрала изучение жизни и влияния Джандамарры – бунтаря народа бунуба в XIX веке[56], – но ей сказали, что новой обязательной темой ее годового сочинения теперь будет открытие Абелом Тасманом Земли Ван Димена[57]. Пролистав свежеотпечатанный учебник – «Иллюстрированное официальное первое издание истории Восточной Австралии», – Ориана так и не сумела найти там никого с кожей, хоть на долю оттенка отличающейся от европеоидной бледной.
Ориана никогда особо не задумывалась о работе Реми. По названию его должности – вице-президент по Азиатско-Тихоокеанскому Расширению – она допускала, что та смертельно скучна, полна заседаний совета, телеконференций и электронных таблиц со множеством разрядов десятичных дробей. Но после откола, когда международные границы начали со скрежетом закрываться, а полки в супермаркетах – мелеть, ее осенило, что Реми, должно быть, в самом деле его работа подходила как мало кому. Она целиком состояла в том, чтобы обеспечивать бесперебойный импорт и экспорт мировых товаров, а теперь он застрял в отдаленной и охреневшей от паранойи юрисдикции, которая, казалось, любой ценой добивалась обрыва практически всех связей и торговли с внешним миром. Центральное правительство поддерживало лишь горсть международных торговых соглашений (уголь, пластмассы, нефть, кое-какой хрупкий и генетически модифицированный домашний скот) с теми странами, которые в частном порядке были не прочь получать выгоду от подневольного труда заключенных, несмотря на свою публичную позицию, осуждавшую ФРВА.
Реми всегда работал допоздна, даже еще во Франции, – но во Франции он возвращался домой и глаза его поблескивали, а в изножье кровати Орианы он ставил коробочку миндального печенья. Теперь же он, прихрамывая, вываливался в полночь из лифта в пентхаусе, плечи бессильно опущены, галстук набекрень, и бессловесно сидел по многу часов на балконе, таращась в небо, по которому не летали самолеты.
Кроме того, он принялся водить странные знакомства. Отнюдь не раз Ориана возвращалась домой и заставала Реми в кабинете, где он совещался с различными причудливыми и несуразными субъектами. Они всегда тыкали в географические карты. Всегда говорили шепотом. Там были два человека с ярко-рыжими волосами, глубокими шрамами на лицах и в плотных военных жилетах. Была некая пожилая женщина, у которой однажды был прикован наручниками к запястью портфель-дипломат. Когда Ориана пыталась медленно пройти мимо кабинета – так медленно, чтобы податься ближе и хоть что-то уловить, – Реми неизменно засекал ее и приязненно ей подмигивал, после чего закрывал дверь наглухо.
Реми так этого и не узнал, но однажды ночью Ориана за ним проследила. Ее вдохновляла смесь упрямства Катерины и естественной любознательности самого Реми, а потому больше всего на свете Ориана терпеть не могла, если ее не посвящали в курс дела. Из средней школы она уже выпустилась и дрейфовала сквозь череду работ на полставки, которые презирала. Работала в татуажном салоне, пока его не закрыло свежеучрежденное МВП (сославшись на то, что «самоуродование» – правонарушение, караемое мерой пресечения). Она подавала пинты и развозила пончики. Получила работу билетерши в концертном зале казино и одним субботним вечером, отрывая корешки билетов на очередной трибьют-концерт «Лучшее из „Зубила по металлу“»[58], заметила, как Реми метнулся через все казино к поджидавшей снаружи машине. Ориана скинула форменную жилетку и бросилась за ним, остановила такси и велела водителю – с легким смущением – следовать за машиной впереди. Это привело ее к ветхому мебельному складу в Футскрэе, до потолка набитому вычурными комодами расцветки сомон и имитациями колонн Парфенона. Ориана проникла туда через задний вход, вслед за Реми. Там обнаружились рыжие близнецы, а также и пожилая женщина. В глубине склада они осматривали необычайную подборку произведений искусства, сваленную под непримечательной художнической защитной пленкой: работы Тьеполо, Глисона, Намачиры, Тёрнера, Брэка, У Хвана, Дюрера, Кларк, Карвалью, Делонэ[59] и, возможно, даже Караваджо. Всех Ориана опознать не сумела, но много лет назад видела их на школьных экскурсиях в крупных галереях.
А вот чего Ориана не знала тогда, но станет понимать впоследствии: Реми в некотором смысле внял совету Катерины – он больше не работал. Да, он выходил из квартиры в шесть утра и возвращался в любое время ночи, но уже много месяцев прошло с тех пор, как он был вице-президентом хоть чего-то. Вместо этого он взял свои международные контакты, поднажал профессиональным весом и целиком посвятил себя новой цели. Да, эмбарго, наложенные на ФРВА, в сочетании с новыми строгими запретами государства-нации на импорт превратили некогда теплое местечко Реми в логистический и политический кошмар, и да, потребление товаров широкого потребления пошло под уклон, – но Реми уже не было дела до золота, железа, какао или кофе. Теперь его заботили жизненно важные лекарственные средства, шприцы с инсулином, анестетики, антибиотики и средства доконтактной профилактики, которые тормозили на границе, и они выдыхались, пока ждали в море, а изготовлять их своими силами не было возможности. Его заботили женщины, которых отправляли в трудовые лагеря за то, что они протестовали против новых государственных законов о контрацепции, писатели, исчезавшие после публичной критики Вождя, и подростки, чья жизнь шла под откос из-за единственного сфабрикованного обвинения в хранении. Его заботили века искусства и культуры, как туземных, так и европейских, – их постепенно, но неуклонно стирали из существования. Некоторое время Ориана допускала, что Реми украл те произведения искусства, которые она видела той ночью на мебельном складе, хотя на самом деле он рисковал жизнью ради того, чтобы обеспечить их безопасный вывоз из ФРВА. Отчим Орианы не был эдаким амбициозным похитителем предметов искусства или дельцом, наживающимся на войне, – он был крайне расчетливым контрабандистом предметов, лекарств и людей, которым грозила опасность, с надежными связями и замечательно богатыми ресурсами.
В этом качестве Реми и сам был отчасти художником, поскольку его контрабандные операции зачастую отдавали театральностью. Однажды он перевез полную фуру активистов из Новой Виктории в партизанский порт в Кэрнзе, уложив всех в медикаментозную кому и убеждая многочисленные патрули МВГМ, что это трупы пойманных диссидентов, которые перевозятся в государственный морг. Бесценные скульптуры Родена он погребал на дне трюмов под углем, предназначавшимся Индии. Антиконвульсанты запекал в гипсы, а в подошвы кроссовок впрыскивал пропофол. Кукурузные початки накачивал ципрофлоксацином, а пластмассовые трубки – пиразинамидом. На крайнем севере Куксленда у него была собрана целая команда ученых-отступников, которые могли изменить химическое состояние чуть ли не всего на свете, превратив это в пыль, или всухую заморозив, или распылив на атомы так, чтобы спрятать вещество у всех под носом – в мясе и овощах, материи и ткани, в массивнейших блоках басслендской сосны или тончайших страницах Библии. После этого все можно было перевозить, разламывать, извлекать и собирать обратно, стоило достичь точки назначения. Реми знал все блокпосты вдоль меридианной стены, куда ФРВА все еще возила свои скромные международные грузы, а пограничников он подкупал сотнями, чтобы иметь возможность пользоваться этими дорогами. Он исследовал и множество неохраняемых проломов, выкопанных вручную тоннелей и испорченных участков стены, а также отдаленные морские порты по всему побережью, чтобы вывозить свой драгоценный груз из Восточной Австралии, а то, что так отчаянно нужно ее гражданам, продолжало притекать в страну.
Поэтому, когда Ориана в двадцать три забеременела, за помощью она обратилась к Реми. Вовлеченный мальчик – будущий (но так никогда и не состоявшийся) отец ребенка был бас-гитаристом, состоял в тусовке рок-музыкантов, с которыми Ориана связалась после того, как познакомилась с ними на местной битве групп годом ранее. Он был заботлив, но своенравен, умен, но требователен. Ориана его любила, но множество чего другого любила она крепче.
После неустанного порицания казино в первые годы жизни над ним Катерина теперь надежно и истинно попалась в его лапы, и почти все дни свои (а также целые ночи, поскольку там никак не узнать было, сколько времени) проводила, колеблясь между рулеточным столом и ее излюбленным рядом «счастливых поки» – одна рука неизменно вцепилась в рычаг, взгляд подозрительно мечется между вращающимися символами, выискивая закономерности или подсказки, как будто она изучала зловещие чаинки. Оттого Реми было нетрудно утащить Ориану с собой на долгие выходные, сперва в Порт-Фэйри, а затем через Уэйкфилдскую границу в Стрики-Бей, после чего наконец – в заброшенный городок-аванпост на крайнем западе Наллэрбора, где они остались ждать во внедорожнике Реми с кондиционером, пока к ним в старом «фольксвагене-жуке» не подъехала парочка женщин.
Одна произнесла:
– От него есть тренье в терне и костер опять остер.
Реми ответил:
– Он поэт весь неизбитый и первейший горлодер.
В багажнике «жука» лежали постель и подушка, а также какая-то легкая еда и бутылки с водой. Реми отдал Ориане сумку с вещами, которые собрал ей, включая маленького плюшевого гепарда.
– Pour la chance[60], – произнес он.
Женщины ехали полдня и почти всю ночь и только потом разрешили Ориане пересесть на заднее сиденье «фольксвагена». Должно быть, они где-то пересекли меридиан, но Ориана не поняла толком где. На следующее утро они приехали в небольшую клинику на южной окраине Басселтона, где врач с песочного цвета волосами, похожий скорее на инструктора по серфингу, чем на акушера, спокойно разъяснил ей процедуру. Ориане ни в какой миг не пришлось называть свое имя или за что-то платить – но она постоянно ощущала присутствие тех двух женщин, которых после этого ни разу не увидит: они маячили где-то на фоне, предоставляя данные и компенсацию по мере необходимости. Светловолосый врач помог Ориане лечь на стол и рассказал обо всем, что она почувствует: резкое ощущение, вслед за которым – ноющая боль. Если хочется, добавил он, можно думать о чем-нибудь другом, если это поможет. О чем-то, от чего она счастлива.
Ориана закрыла глаза и подумала о Лото.
На обратном пути к границе она по-прежнему думала о Лото, а там ее уже ждал Реми, который поблагодарил женщин и вернул Ориану в уют своего автомобиля с контролируемым климатом, а затем и в Мельбурн, где ее мать почти не заметила, что они отсутствовали. После этого Реми принялся брать Ориану с собой повсюду – на другие поздние ночные встречи на мебельном складе, на рандеву в заброшенных портах у Уоррнэмбула, в цитата-командировки-конец-цитаты в Ботани и Бассленд. Она официально познакомилась с рыжими близнецами и даже подружилась с их младшей сестренкой, а потом рекомендовала своему бойфренду и его творческому партнеру прикинуть, не подойдет ли та барабанщицей им в новую группу (сама она много времени проводила в доме Тедески, слушая близнецов и их истории-ужастики о бунтах в ночь откола, а также их сестру и ее истории-ужастики о репетициях группы). Ориана познакомилась с пожилой женщиной – Ситой Чандрой, бывшей управляющей фонда хеджирования, ставшей отмывщицей средств на черном рынке. И однажды встретилась с человеком по имени Чарли Тотал – бывшим актером, бывшим государственным программистом, который научил ее кодировать, преодолевать брандмауэры, проникать в самые защищенные сети и выбираться из них, не оставляя ни единого цифрового отпечатка. Ориана оказалась частью раскинувшейся на всю нацию сети простых людей, стремившихся обратить вспять тот политический прилив, который так внезапно обратился против них самих.
Она думала о Лото, когда отправилась в цитата-семейный-отпуск-конец-цитаты в Новую Зеландию, Францию и Алжир, где Реми доверил ей наладить жизненно важные связи с Лигой освобождения Северной Африки при заключении сделки по поставке настоятельно необходимых медицинских припасов и оружия на контролируемый повстанцами Кейп-Йорк. Вернувшись домой, она думала о Лото, пока группа ее бойфренда записывала свой дебютный альбом, а затем и гастролировала с ним. Ночью после аншлагового последнего концерта в театре «Палэ» Ориана, ее бойфренд-басист и ведущий певец группы засиделись до рассвета, просто втроем, в номере роскошной гостиницы – курили дурь, хлестали водку и хохотали над тем, что может принести им будущее. Когда ведущий певец принялся ее целовать, а бойфренд просто стоял и алчно смотрел на это, Ориана решила не противиться. Солист ей всегда нравился – он был нагл и самонадеян, но ох-какой-же страстный и лишь слегка при этом беспардонный. Они втроем улеглись в постель, но через некоторое время стало казаться, что мальчики больше заинтересованы друг в друге, поэтому Ориана развалилась на диване удобным нагишом и взялась сворачивать и раскуривать накокаиненную самокрутку, между тем наблюдая, как та парочка что хотела, то и делала друг с другом. Два дня спустя раздираемый тайным смятеньем ее бойфренд объявил, что всю свою (не такую уж и незначительную) долю доходов от гастролей он потратит на труднодобываемый билет на самолет прочь из ФРВА курсом на Южную Америку. Бросил он ее по телефону и уехал на следующий день. Как она это проделывала уже тысячу раз, когда б ни тащило ее по той тропе жизни, тащиться по которой она не планировала, Ориана закрыла глаза и подумала о Лото.
За тот год, пока не было басиста, она думала о Лото часто. Она думала о Лото, когда Реми не вернулся домой после цитата-командировки-конец-цитаты в Бассленд и когда их с матерью выселили из казино, и они переехали в трехкомнатную квартиру в городском особняке на полуострове. Она думала о Лото, когда Катерина за бесценок продала антикварную мебель и живопись Реми на аукционе во Фрэнкстоне, а все деньги отдала консервативным политическим кандидатам. Она думала о Лото, когда братья Тедески отвезли ее на заброшенную заправочную станцию на крайний север Куксленда, где она заместила своего отца, наблюдая, как по горизонту гонит кавалькада мотоциклистов, а затем познакомилась с бандой обожженных солнцем химиков-теоретиков и узнала о существовании нового наркотика под названием Б. Ориана думала о Лото, когда скармливала своему новому бойфренду пузырьки этой дряни, а потом, когда он, изможденный, сидел, заикаясь, на коврике, записывала в его книжку новые тексты песен идеально подделанным его почерком (этому полезному трюку ее научила Сита). Она думала о Лото, когда басист вернулся и обнаружил ее на вечеринке у камина из сланца. Она думала о Лото, пока сидела, куря, на честерфилде, а его группа записывала свой новый альбом. Она думала о Лото, когда они снова выехали на гастроли, когда узнала, что их остановило МВП, и когда сидела в задней части автобуса, прижимая к себе чемодан, тяжелый от контрабанды, глядя патрульному МВГМ в глаза с зеленым отливом. Она думала о Лото, когда друг ее детства пьяно кинулся на живую стену военной полиции, давая возможность ей, ее басисту, Чарли и Сите сбежать из засады в Ботани той ночью, когда эвкалипты покачивались от волн взрывного жара.
Куда б ни отправилась она и что бы ни делала, Ориана ловила себя на том, что думает о своем далматинце. Однажды она спросит у своего терапевта, почему это ее детский домашний питомец по-прежнему вызывает у нее в животе такой маятник – почему простое упоминание о нем ощущается так, словно цепляешься заусенцем за кусок ворсистой ткани. Бильярдный шар у нее в горле. Давление изнутри на глаза. Почему это Лото до сих пор – единственное существо, из-за которого она способна заплакать: не ее партнер, не мать, не отец, не страна ее и даже не Реми.
У собаки есть только тот дом, какой вы ей даете, ответил терапевт.
Ориана думает о Лото каждый день до сих пор – и какая-то малая ее часть, та, что едва ль не полностью загашена миром, часть слегка наивная и детская, та, которую, наверное, лучше всего описать словом надежда, – так вот, этой части нравится воображать, будто Лото и посейчас где-то там, в том городке у взорванного моста, лакает холодную воду из реки, носится по буковой роще, а хвост его тяп-тяп-тяпает по свежему снегу в полях.