Когда я глупо выволакиваюсь следом за Орианой и Джулианом из пентхауса, вниз на лифте, через гостиничную кухню и на парковку для персонала, там, как Джулиан и предсказывал, ждет машина. Ориана подводит нас к задней дверце и сажает, сама вскальзывает следом. За рулем лысый мужик с брильянтовыми сережками. А на пассажирском сиденье – пацан, не старше семнадцати на вид, повернулся к нам лицом, а сам небрежно поглаживает нечто вроде автоматического пистолета.

Пацан произносит:

– От него есть тренье в терне и костер опять остер.

Ориана откликается:

– Он поэт весь неизбитый и первейший горлодер.

Пацан кивает.

– Поехали.

Алмазноухий водитель включает сцепление и протискивается мимо безлюдной баррикады. Похоже, бунтовщики не обеспокоились проверить, есть ли у гостиницы задний выход.

– Так приятно со всеми вами познакомиться, – говорю я. – Славненький у вас диалог получился. Мы все в одном книжном клубе?

Всех представляет шофер. Самого его зовут Холидей, а пацан – Биггз. Они друзья того друга, на встречу с кем нас везет Ориана.

– Любой ее друг, – говорю я, уже жалея, что не остался на вечеринке. Но опять-таки, останься я там на утопление Зандера в бассейне трех-с-половиной-звездной гостиницы – вероятно, жалел бы, что вместо этого не поехал. Тут никак не выиграть.

– А с нами тут порядок будет? – спрашивает Джулиан. – С комендантским часом?

– Должно быть, – отзывается Биггз. – У этой тачки дипломатические номера.

– Не примите это на свой счет, – произношу с улыбкой я, – но вы, народ, не слишком-то смахиваете на дипломатов.

Глаза Холидея мечутся ко мне в зеркальце заднего вида.

– Те сволочи, у кого мы ее угнали, тоже не смахивали.

Я перестаю улыбаться, вместо этого предпочтя мрачный кивок.

Машина скользит улочками с односторонним движением по внутреннему Сиднею. На каждый тихий квартал, где не горит свет, мирный и ненаселенный, приходятся три других, кишащих стайками дружинников и утыканных самодельными баррикадами. Минуем Ливерпул-стрит, там банда повстанцев в пейнтбольной броне осадила отбившийся от своих полицейский патруль и загоняет их в утробу Хайд-Парка, размахивая мачете. Все это требует нескольких объездов, включая и небольшую стычку: когда какой-то объебос, корчащий рожи торчка и размахивающий флагом Эврики, сносит нам боковое зеркальце бейсбольной битой на одном перекрестке, Биггз успевает достаточно быстро открутить свое стекло, чтобы сунуть дуло пистолета недоумку прямо под нижнюю челюсть и тем спровадить в боковой переулок, полный горящих мусорных контейнеров.

Еще несколько минут внимательно послушав хмычки дизеля и постукивание костяшек Холидея по рулю коричневой кожи, мы подъезжаем к затемненному карману зелени. Знак сообщает нам, что это «ПАРК ГАРМОНИЯ». Биггз выходит из машины первым, проверяет улицу с одной и другой стороны, после чего ведет Холидея, меня, Ориану и Джулиана к высокому зданию из песчаника со стеклянным фасадом. Могу различить лишь поросль оранжевых зонтиков кафе на крыше, перекрывающих вид на луну. Двери тут охраняются двумя внушительными типами наемнического вида: у них тактические очки и штурмовые винтовки «АР13», висящие на плечах. Стоят они совершенно неподвижно, Биггз сводит нас вниз по темному лестничному пролету в некое подземное заведение с зелеными стенами, плюшевыми сиденьями и барной стойкой середины века из гнутого светлого дерева. Внутри там тусуются еще сколько-то наемников, они дергают подбородками, завидя Биггза и Холидея – и Ориану. Как будто рады ее тут видеть. Как будто сто лет, сто зим.

Я думаю о том, как она переоделась Питером Пэном на мой десятый день рождения. Надо полагать, она уж до того хотела себе тень Питера как реквизит, что потребовала, чтобы отчим вырезал портновскими ножницами идеальный силуэт из шторы у них в гостиной.

– О. – Женщина постарше, расположившаяся у других двойных дверей, обнимает Ориану так, будто их встреча означает невесть что на свете: руки раскинуты, ладони крепко прижаты к спинам друг дружки.

– Сита, – произносит в ответ Ориана, тоже крепко прижимая ее к себе. Затем тычет большим пальцем в сторону дверей. – Он внутри? – Женщина кивает.

Я смотрю на Джулиана.

– У тебя есть хоть малейшее, нахуй, представление о том, что тут происходит?

– Нет, – отвечает он, качая головой. – Но тут чувствуется больше безопасности, чем там, снаружи.

– Так и есть, – подтверждает Ориана, возвращаясь к нам. – Но, Уэсли… – она придерживает меня за руку, – ты никогда ничего не напишешь и не проболтаешься об этом никому ни единым словом. Ты же сам это знаешь, верно?

Я отдаю ей честь.

– Так точно, мэм.

– Ты всегда был хорошим другом, – говорит она, проводя рукой мне по щеке.

Из-за этой ее ладони у меня на щеке я, видимо, и сделал то, что сделаю немного погодя. Люблю, знаете, такие вот проявления нежности. Такое обнажение души. Самому мне это никогда толком не удавалось, но мне нравится, если я вижу это у других. А особенно нравится, если такое относится ко мне.

Но затем Ориана произносит:

– Мне нужно, чтоб ты остался тут.

Я уже чуть было не закатываю ей скандал – мне вовсе не улыбается убивать время в кантине с ее дружками черными оперативниками, – но тут бросаю взгляд на бар и засекаю бутылку настоящего, легитимного японского виски.

– Я здесь, если понадоблюсь, – отвечаю я, усаживаясь на табурет и тянясь к «Ямадзаки».

– Он готов вас видеть, – произносит Сита, показывая Джулиану на двойные двери.

– Клево, – отвечает Джулиан, которому уже дерьмовенько оттого, что он настолько не в теме. – Наверно, я тоже готов его видеть.

Сита растворяет двери, пропуская Ориану и Джулиана в маленький обшарпанный кинозал с креслами красного дерева рядами по десять и портьерами цвета английской горчицы, свисающими по обе стороны от неиспользуемого серебристого экрана. Средние ряды выкорчеваны, чтобы расчистить место для громадного арсенала компьютерного железа: там мигающие серверные стойки, сидящие прямо посреди мешанины кабелей, свитых вместе, словно змеи из черного желе. К главной консоли склоняется человек с серебристыми волосами, светодиодный отблеск от ряда мониторов высвечивает пылинки перхоти у него на плечах. Когда Ориана входит, он оборачивается.

– О, – произносит он, и поношенное лицо его раскалывает улыбка.

– Привет, Чарли, – отвечает Ориана, и они обнимаются.

Затем Ориана поворачивается к Джулиану и представляет ему этого человека так:

– Жюль. Мне бы хотелось познакомить тебя с Чарли Тоталом.

Мужчина делает шаг совсем близко и протягивает руку.

– Приятно познакомиться с вами, Джулиан.

Джулиан пожимает руку Чарли Тоталу. Пальцы у него костлявы, но кожа мягкая.

– Здрасьте, – произносит Джулиан. – Ориана говорит, вы пытаетесь свергнуть правительство.

Чарли смаргивает – и прямо-таки взвывает от хохота.

– Так и сказала? – Он поворачивается и показывает на Ориану, та лукаво улыбается в ответ. – Нахальная девица. Что вы обо мне должны были подумать! Но она не так уж и не права. Нет, она совсем не неправа. Прошу садиться.

Джулиан откидывает сиденье одного кресла и обмякает в его плюшевости. На спинке кресла перед ним – табличка: «ДЛЯ К, ОТ Ц. MI AMOR».

– Это раньше был кинотеатр? – спрашивает Джулиан, тщась завязать светскую беседу.

– Верно, – отвечает Чарли Тотал, опираясь на другой ряд кресел. – И очень хороший – в свое время. Разное показывал. Французскую новую волну. Немецкий экспрессионизм. Постыдные наслаждения тоже: эротические триллеры, языческие хорроры. Много австралийцев, когда они еще что-то соображали. Знаете, я всегда считал, что слово ретро – слишком уж бодрое. Но все же ретроспектива, от чего, разумеется, и сокращается слово ретро, – чересчур напыщенное. Когда оглядываемся на то, чем были раньше, нам хочется, сдается мне, чтобы в переживании этом у нас было понемногу и того и другого. А вы б так не хотели? И приторно, и солоно. Сладко и кисло. Щепоть хорошего с плохим. Как в тех местах, где раньше можно было взять оба сорта попкорна в одно ведерко. Иногда бывает нужна ложечка сахара, чтобы лекарство лучше проскочило внутрь, разве нет?

– Смотря что за лекарство, – говорит Джулиан.

– Вы правы. – Чарли кивает, его серебристая борода мажет его по груди. – В конечном счете, это просто истории. Именно о них я и хотел с вами поговорить.

– О чем это?

– Об историях, – повторяет Чарли. – Мне бы хотелось, чтоб вы мне кое-какие рассказали.

Джулиан бросает взгляд на Ориану, которая топчется у двери, словно солдат по стойке «вольно».

Джулиан спрашивает, известно ли Чарли, что он музыкант. Играет на басу профессионально. На досуге – гитарист и автор текстов.

Чарли опускается в компьютерное кресло и тянется к вазочке с фисташками, которые затем берется раскалывать зубами.

– На самом деле суть не в этом.

Джулиан теряется, пожимает плечами.

– Тогда в чем же?

– Вам придется меня простить! – произносит Чарли, безошибочно улавливая досаду Джулиана. – Может показаться, что я несколько темню. В прошлой жизни я был актером, поэтому драма меня до сих пор не отпускает. – Он смеется, закидывает в рот горсть орешков, после чего продолжает: – Итак. Прошлое – сплошь истории. Какие-то правдивы, какие-то приукрашены. Но на исходе дня вся история человечества – это просто история, которую мы запомнили и передаем дальше. Не имеет значения, история ли это, рассказанная у костра или изложенная в стопке томов энциклопедии. А с учетом того, что так мы переживаем истории в собственном опыте, так же мы воображаем себе и будущее: как историю, которую нам лишь предстоит услышать. Как фильм, к которому мы только посмотрели трейлер. То есть покуда не настанет великий день и нам не выпадет пережить его самим. А до этого нам остается лишь заполнять пробелы теми немногими данными, какие у нас имеются. Несколько подсказок, хорошая наводка-другая, но в остальном… воображение. – Он откашливается. – Ориана говорит мне, у вас есть дар.

– Мой бас?

– Нет, – отвечает Чарли со смешком. – Хотя музыка у вас хороша! Не поймите меня превратно. Даже пусть ваше раннее мне нравилось больше.

– И вам, и всем остальным.

Чарли притопывает одним сапогом в каком-то странном ритме, мелодию к которому знает он один. Кажется, что он неугомонен, раскалывает орешки быстрее, чем способен их пережевать. Джулиану интересно, живет ли Чарли прямо здесь, в заброшенном кинотеатре, – сворачивается ли в бублик под консолью после долгого дня трудов и спит ли беспокойно до зари. А может, живет в здании наверху, загорает на крыше в окружении оранжевых зонтиков.

Чарли спрашивает у Джулиана:

– Насколько далеко вы вообще сигали?

Джулиан наконец-то начинает догонять. Смотрит на Ориану.

– Ты провезла меня контрабандой через весь город в разгар гражданской войны, чтобы меня тут допрашивали насчет моих наркотических привычек?

– Выслушай его, Жюль.

– Вы можете мне ответить, Джулиан? – спрашивает Чарли. – Можете сказать мне, насколько далеко?

Джулиан вздыхает, чуть нарочито, потому что, сказать правду, глубоко внутри сам этим несколько гордится.

– Когда я впервые ширнулся Б, это случилось в самолете по пути домой, и я сиганул на три дня. За лето, пока мы писали новый альбом, думаю, самое дальнее было… на неделю? Десять дней? Мне это в самом деле тогда было нужно. Но я стал себя чувствовать как-то… резиново. Как будто провожу там слишком много времени. И я срезал себе дозу. Стал применять только пробники, которые нам давала Ориана, перешел на микродозы, поэтому сигал я чаще, но видел при этом меньше – на полдня, может, от силы на день.

Чарли Тотал жует, затем выплевывает скорлупку от фисташки на пол.

– Умница. Сообразил. Такой самоконтроль достоин восхищения. Но мне бы хотелось вот чего… – великодушный жест в сторону Орианы, – …нам бы хотелось вот чего: чтоб вы взяли этот свой самоконтроль и вышвырнули его в окно.

– Что?

– Мы хотим посмотреть, как далеко вы зайдете, юноша! Чем дальше зайдете, тем полезнее окажетесь.

Джулиан не знает, что это значит. Знает он только, что ему не понравилось внезапное понижение голоса Чарли Тотала, когда он произнес слово «полезнее».

– Ориана вам сказала, что я тот человек, который пытается свергнуть правительство, – произносит Чарли, а голова его увенчана батареей мониторов, заливающим белым светом зал, – но я – один из многих. Нас целая национальная сеть. Мужчины и женщины, совсем как я и Ориана, и – со временем – как вы. Это люди, которые делают что могут. Восстание, сопротивление, называйте нас как хотите. Мы тот свет, который пробивается наружу всякий раз, когда возникает трещина, – а когда трещину они заклеивают, мы проделываем другую где-то еще. Мы – канализация под выгребной ямой, понимаете? Мы рычаг, который ждет, чтобы на него нажали, и вот сейчас нам недостает только одного – точки вращения. Точки возгорания. Определяющей искры, чтобы вспыхнула вся пороховая бочка. Мы ждем, выровняв носочки на линии старта, и нам бы хотелось, чтоб вы стали нашим стартовым пистолетом.

Джулиана подташнивает. Его вдруг подмывает сделаться очень вежливым.

– Мне сейчас хотелось бы уйти, будьте так любезны, – произносит он, пытаясь встать, нацеливаясь к выходу, – но у него за спиной встает Ориана, мягко, но неукоснительно кладет руку ему на плечо и снова толкает вниз, на сиденье.

Чарли говорит:

– Скоро настанет такой день, Джулиан, когда вам выпадет возможность уехать из Восточной Австралии. Когда эта возможность возникнет, вы ею воспользуетесь. Еще б не воспользовались. Потому что к тому времени здесь для вас больше ничего не останется. Могу сказать вам с абсолютной уверенностью, что МВП заводит дела на вас и на всех ваших друзей вот в эту самую минуту. И не просто обычный винт – нет, мальчик мой. Для всех и каждого из вас они будут расстилать красный ковер. Потому вы и уедете. Великолепно. Ориана вам в этом поможет. Вам все компенсируют, и о вас позаботятся. В итоге у вас может даже получиться вполне приятная жизнь. От вас нам нужно только, чтобы взамен вы ширнулись больше Б. Мы хотим, чтобы вы сиганули, а затем вернулись и рассказали людям, что́ видели. Сказали им правду.

– Мы никогда не встречали никого с твоим уровнем переносимости, – говорит Ориана, губы ее – у самого уха Джулиана. – Был Эдмонд в Байрон-Бее. Мы считали, что он наш лучший шанс. Но ему вскружило голову. Поэтому старый пердун взял и угробился, просто чтобы посмотреть, как взрываются какие-то там звезды.

Чарли снова принимается жевать фисташки, не переставая говорить, рука постоянно у рта.

– У нас в ЗРА есть пиар-фирма, которая уже работает над вашей медиа-персоной. Мы подумываем о международном вещании. О приватных консультациях с влиятельными личностями. При правильной рекламе, нашем руководстве и вашем обаянии – которое, как меня заверяет Ориана, вы способны применять при необходимости, – вы могли бы выйти на всемирный уровень. Вам только нужно рассказать правду. А затем настанет такой день – один прекрасный особый день, когда мы вам скажем, что время пришло, – и вы расскажете одну небольшую ложь.

Джулиан шевелит губами, но зубы разжать не может.

– Что за ложь?

– Проще простого! – Чарли вскидывает руки, разбрасывая скорлупки от фисташек среди серверных кабелей. – Вы скажете, что видели падение Федеративной республики Восточной Австралии. Скажете, что видели, как свергают Центральное правительство, а его министерства распускают. Скажете, что видели, как Вождь бежит, на него открывается охота, затем его объявляют погибшим. Вот и все. После этого дело сделано.

– Так мне просто какую-то срань надо сочинить? – выдавливает из себя Джулиан, зардевшись. – И что это все должно дать?

– Новости просочатся обратно на восток, – говорит Ориана. – Мы полагаем, это и станет тем, что приведет колеса в движение. – Она касается его плеча. – Самосбывающееся пророчество.

– Бескровный путч, – произносит Чарли. – Coup d’voila.

Джулиан качает головой. Голова его качает все тело.

– Это не я, – говорит он. – Уж и не знаю, что́ вы обо мне слышали. Или что вам рассказывала Ориана. Но я никакой не революционер.

– Я считал вас художником.

– Да я же просто басист, ебена мать!

– Разве каждый музыкант не мечтает записать звуковую дорожку к революции? А так вы станете само́й революцией.

– Я сочиняю поп-музыку, – отвечает Джулиан. – Три с половиной минуты бодрого барахла, и так по десять раз каждые два года.

Чарли подступает ближе, вжимая руки в ряд сидений прямо перед Джулианом. От него пахнет зеленью фисташек, синью курчавой мяты, бурью старых десен.

– Дорогой мой Джулиан, – говорит он. – Каждый божий день вас окружает боль других людей. Неужели вы ее не чувствуете?

Джулиан вскакивает – слишком быстро, и Ориана не успевает его остановить. Он пятится по проходу, а взгляд Чарли переползает за ним следом, как по картине.

– Я возвращаюсь в гостиницу, – говорит Джулиан. – И доигрываю эти гастроли. А потом еду домой и делаю вид, будто никогда ничего этого не слышал. Но если ты попытаешься втравить меня в это дерьмо снова… – он тычет пальцем в Ориану, – …богом, блядь, клянусь, я тебя заложу.

Чарли прицокивает языком.

– Лично я верю, что существует лишь одна значимая бинарность в жизни: ты свободен или нет? Если свободен, то каждый день сражаешься за то, чтобы таким и остаться. Если же нет, то каждый день сражаешься, чтобы это изменить. Как ни поверни, а сражаешься. Вы считаете себя свободным, Джулиан?

– По мне так достаточно.

Чарли делает быстрый выдох. Неуважительный фырчок. Он вновь отворачивается к своим мониторам, как будто утратил всякий интерес.

Джулиан движется к двойным дверям. Ему хочется поскорее на свежий ночной воздух Сёрри-Хиллз в три часа ночи, который пахнет только что испеченным хлебом и невзорвавшимися бомбами. Но там снова Ориана – преграждает ему путь.

– Выпусти меня, – говорит он.

Она спокойно смотрит на него.

Джулиан фыркает.

– Стало быть, групи у нас сейчас – борец за свободу. Наверное, я тебя недооценивал.

– Может, это я тебя переоценила, – отвечает Ориана.

– Пока не ушли! – орет от консоли Чарли Тотал. – Когда-нибудь бывали в Ирландии?

Джулиан не отводит взгляд от Орианы, отвечая:

– Нет.

– Я тоже, – сокрушенно произносит Чарли. – А всегда хотелось. Но вы когда-нибудь встречали человека оттуда по имени Брайден Бёрн?

– Нет.

– А как насчет инспектора Хосе Муньоса Рохаса?

– Нет.

– Как забавно, – говорит Чарли с притворным изумленьем. – Потому что по нашим разведданным, одного из них вы убили – а другой с тех пор вас разыскивает.

С одного из экранов Чарли на Джулиана взирает лицо. Фото из альбома выпускников. Рыжеватый блондин, коричневые веснушки. Затем с ним рядом – то же лицо на фото со вскрытия в колумбийском морге. Рыжеватые волосы выпачканы алым, веснушки почернели на мертвой мраморной коже, стежки на черепе, челюсть отвалилась, глаза прижмурены.

Ты он, сказал ему тогда этот человек.

Рядом с фото вскрытия закольцована зернистая съемка: переулок за общественными туалетами где-то в центре Медельина. Входит Брайден Бёрн. Входит Джулиан. Джулиан выходит.

– Мы приобрели съемку с камеры слежения за питомцами в квартире через дорогу, – бормочет Чарли, поглаживая бородку, смотря видео, должно быть, в сотый раз. – Инспектор Рохас никогда его не видел. Хотя уверен, ему бы очень хотелось. Уверен, ему не терпится положить конец всему этому международному инциденту. Уверен, родственники Брайдена Бёрна в Ирландии очень хотят назвать по имени того молодого человека, который убил их мальчика, и посмотреть ему в лицо. Возможно, так им станет проще жить дальше. Не считаете?

Джулиан пялится на экран, смотрит, как сам входит в туалет, а потом выходит и пытается поймать такси – ехать в аэропорт.

– Так он умер, – говорит Джулиан.

– Травма черепа вызвала кровоизлияние в головной мозг. – Чарли опять прицокивает языком, выводя на другой экран заключение судмедэксперта. – Это не обязательно бы оказалось смертельным – но он остался там лежать на несколько часов.

– То был несчастный случай, – говорит Джулиан.

– Убийство со смягчающими, я бы сказал. Не очень-то много приходит на ум стран в мире, которые вот за такое не выдают, – даже ФРВА.

* * *

Так вот, значит, каков он – тот миг, когда Джулиан Беримен перестал быть свободным, даже достаточно свободным по собственным меркам. Уж как старался он жить всю свою жизнь, чтобы ни у кого на него ничего не имелось. Никогда не был ни стукачом, ни лизоблюдом, зато всегда оставался осторожен. Всегда знал, что свободная воля человека более или менее зависит от его способности не марать рук и не впутываться ни в какие группировки.

Однако впутался, сам того не ведая. Все из-за того, что не нагнулся проверить пульс на тонкой шее юноши. В последующие месяцы, на записи с группой, выезжая с ними на гастроли, Джулиан держался за драгоценную мысль, что в любой миг в одно мгновение ока может от всего этого уйти. Отправиться куда-нибудь в новое место. Стать другим человеком.

Последними словами Брайдена Бёрна была попытка сказать Джулиану, что он видел это, – но, чем бы это это ни было, было оно не этим вот. Теперь-то здесь оковы. Теперь-то Джулиан ощущал, что привязан. Теперь-то он потерял кое-что невосстановимое – благословенную способность закрыть на происходящее хотя бы один здоровый глаз.

* * *

Если Чарли намеревался и дальше подтверждать свой тезис, делать этого ему вовсе не было нужды – да и времени у него больше не осталось. Пока Джулиан мнется у мониторов, пустоглазо рассматривая, как его прошлое «я» шляется по улицам Медельина, где-то снаружи гремит взрыв – достаточно далеко, чтобы прозвучало как раскат грома, достаточно близко, чтобы сотряслись горчичные портьеры.

А у стойки бара снаружи я вижу, как от этого взрыва идет рябь по поверхности моего «Ямадзаки». Скверное знамение. Я выпиваю до дна.

Двери в кинозал распахиваются, за ними – Ориана, напряженная и настороженная, и Джулиан, бледный и контуженный. Сита принимается излагать что-то такое, что ей передают в наушник. Повсюду вокруг меня друзья-наемники Орианы начинают облачаться, затягивать шнурки и застегивать броники.

– Эй, парни, – говорю я, – что-то я себя чувствую каким-то немного неодетым.

Холидей на лестнице, говорит:

– Готовность двадцать секунд. Машины ждут.

Я подтягиваюсь к Ориане, но меня отвлекает человек с серебристыми волосами, который стоит с нею рядом.

– Эй, – говорю я, – а это не вы снимались в том старом фильме у Айвена Сена?[54]

Чарли Тотал подмигивает мне.

– Пятнадцать секунд! – орет Холидей, от другого взрыва, уже ближе, качаются люстры, а бутылки на полках за баром слегка съезжают вбок. Ориана ловит винтовку, брошенную ей кем-то из бойцов, и протягивает ее Джулиану, но тот качает головой – у него такой вид, будто его сейчас вырвет. Она предлагает оружие мне, и я смеюсь. – Пять, – продолжает отсчет Холидей. – Четыре. Три. Два.

Биггз выводит нас наружу, к одной руке у него пристегнут автоматический пистолет. Когда выбираемся в фойе наверху, наемники образуют собой гусиный клин, а Чарли Тотал, Ориана, Джулиан и я – в его середине. Окна открыты, в воздухе дым. Ветер дышит пламенем.

– Ходу, – командует Холидей, придерживая распахнутые двери вестибюля. Снаружи колонна бронированных автомобилей, без сомнения тоже угнанных, двигатели работают вхолостую, они совсем рядом на углу, до них каких-то пятьдесят метров. Биггз кидается к ним бегом, а потом на полушаге падает. Мне кажется, что он споткнулся. Все выглядит таким случайным, как будто он просто оступился. Но у него в спине пуля, и пацан мертв.

* * *

Мне так и не довелось спросить Ориану, зачем мы приезжали туда в тот вечер, кем ей приходился Чарли Тотал или как во все это впутался Джулиан. Я просто знал, что он здесь важен. Мне не довелось выслушать всех тех речей, какие выпало услышать ему, да и о чужой боли Чарли у меня не спрашивал. Но еще бы – я все про это знал. Черт, да я ее чувствовал половину своей жизни, если не больше, и делал все, что мог, чтобы ее утопить. Но потом бывает так, что кто-то прямо перед тобой – мертвый. На той же улице, где стоишь ты. И нет от этого на свете никакой выпивки.

* * *

Из «Парка Гармония» наступает взвод военной полиции, зажимая всю нашу группу между зданием из песчаника и ждущей автоколонной. Меня как бы подмывает крикнуть, мне как бы нужно рыгнуть. Как бы жалею, что не могу просто лечь на мостовую, и пусть меня берет земля. Смотрю на Джулиана Беримена, замершего под уличным фонарем, и думаю: тупое везенье и обстоятельства. На тот случай, если я и без того избыточно отчетливо не прояснил: мне этот парень никогда по-настоящему не нравился.

– НЕ СТРЕЛЯЙТЕ, – ору я, вставая на ноги. – ХВАТИТ СТРЕЛЯТЬ, ПРОШУ. Я СДАЮСЬ.

Ориана что-то шепчет, но она уже на много миль вдалеке. Я выбредаю на ничейную полосу, руки задраны высоко вверх.

– Я НЕ ЗНАЮ ЭТИХ ЛЮДЕЙ. Я ТУТ ПОТЕРЯЛСЯ. ПРОШУ, НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В МЕНЯ.

Один штурмовик велит мне опуститься на колени, заведя руки за голову, но я вместо это продолжаю идти вперед.

– Я ДАЖЕ ВООБЩЕ НЕ ЗДЕШНИЙ. Я НЕ ЗНАЮ, ГДЕ Я, И МНЕ ТАК СТРАШНО.

Ни шагу дальше, говорит штурмовик.

– ВЫ МОЖЕТЕ МНЕ ПОМОЧЬ?

Стоять.

– ВЫ МОЖЕТЕ ОТВЕЗТИ МЕНЯ ДОМОЙ?

На колени.

– НАХУЙ, СВИНЬЯ.

Я всегда действую быстрее, когда пьян. Мой план – увлечь их в веселую погоню по Ливерпул-стрит, на худой конец, расщепить им внимание и выгадать немного времени для Орианы. У меня за спиной от оружейного огня взрывается несколько автомобильных окон. Я слышу, как кричат Холидей и Сита, как шаркают сапоги, открываются и захлопываются дверцы машин в колонне. Может, мне все и удалось. Может, я хоть на что-то сгодился.

Еще один чпок – и я на земле, прямо посреди перекрестка. Плечо мне прожигает кипучий жаркий свинец, растопляя мышцу и одновременно прижигая рану. Мне остается только ржать, поскольку на то, чтобы прижать меня к земле, требуется четверо штурмовиков – они стягивают мне запястья и лодыжки и нахлобучивают мне на голову капюшон. Иногда только и остается, что ржать.

Поэтому, говоря технически, тут-то я вас и покидаю. Но, как множество других, ушедших до меня, я по-прежнему буду где-то здесь. Даже если вы меня не увидите. Даже если больше никто обо мне ничего не услышит. С глаз долой – из сердца вон. Долой из мира, прочь из времени.