У Аша и Орианы апартаменты в пентхаусе, поэтому там и вечеринка. Я убедил Эйбела, Эдвину и Минни пойти туда со мной вместе после того, как нескольким протестующим удалось пробраться за полицейские баррикады снаружи и они принялись швыряться черепицей в окна гостиничного вестибюля.

Позвольте расставить декорации: роскошные апартаменты с тремя спальнями и полностью застекленным балконом, выходящим на Ботани-Бей. Две главные ванные и дополнительная туалетная комната – им всем теперь приданы свои задачи: в одной хранится бухло, в другой угощаются наркотиками, а третья применяется по своему прямому назначению как туалет. Кухня свободной планировки с мраморным верстаком, как на камбузе, разомкнута на амфитеатр для бесед, снабженный глубокими прямыми углами ступеней, газовым камином и кремово-бурым косматым ковровым покрытием. Светильники пригашены. Все поверхности уставлены бутылками, свечами и веганским закусоном. Время близится к полуночи, а банда занимается всем этим с тех пор, как только прибыли с концерта.

Я со своими учеными дружбанами стучусь в двери – и кто же открывает мне, как не Фелиша, блядь, Хэнсен. Фьють. Ну и звездоебица. Приперлась в Ботани самолетом, но ее задержали в аэропорту, когда сотрудник тамошней службы безопасности решил, что ее фототехника – запрещенное оборудование слежения, – поэтому на концерт она и не попала. А теперь вот тут, хлебает текилу из бутылки, видеть меня бесит ее примерно так же, как меня – ее.

– Так и думала, что ты рано или поздно возникнешь, – щетинясь, произносит она вместо приветствия. – Внизу у них яблочные мартини закончились?

– На эту не обращайте внимания, – говорю я своим новым друзьям, пока мы проходим внутрь. – Она уникально узколоба.

Аш под мухой, ведет прием поклонников в амфитеатр, под боком – Ориана; он читает проповедь о безусловном доходе и о том, как альбом номер три ему бы хотелось сделать бесплатным или хотя бы на основе плати-сколько-сможешь. К счастью, Шкуры рядом нет и он этого не слышит: директор группы учтиво топчется на балконе с Джулианом, Тэмми и Клио. Они расспрашивают Клио, как движется ее проект, который движется примерно так же споро, как и моя статья. Данте просто стоит в кухне, закидывая в себя одну рюмку за другой, – он еще торчит от своего публичного дебюта на саксофоне чуть раньше сегодня вечером, – а Зандера мотает туда-сюда между тремя ванными: он полностью и весьма наглядно пользуется каждой. После инцидента в автобусе Шкура избавился от нашего ящика зачищенных пластинок, поэтому слушать нам теперь приходится местное радио – полуночную мешанину «для вечеринок» из католического рока и сельского диско.

Я громко откашливаюсь.

– Парни! Позвольте познакомить вас с Эйбелом, Эдвиной и Мэй – но друзья зовут ее Минни. Они здесь на симпозиуме. Все они – хромо… бля. Они все… – Я пытаюсь произнести «хронофеноменологи» примерно семью разными способами, но виски прищемил мне язык.

Люди поворачиваются и кивают. Зандер приостанавливается у кухонного верстака и оглядывает Эйбела с головы до пят единственным здоровым глазом, после чего убредает в гостевую ванную заправиться еще чуточкой МД.

– У него все в порядке? – спрашивает Эйбел, показывая на собственный глаз, но имея в виду Зандеров. – Похоже, у него там воспаление.

– Он самолечится, – отвечаю я, а потом делаю всем нам выпивку и провожаю ученых в амфитеатр.

– Милости просим, милости просим, – говорит Аш. – Добро пожаловать к нам в небесное пристанище. Вы сами откуда будете?

– Мы с Эйбелом из Англии, – отвечает Эдвина. – Мэй, вы сказали, откуда вы…

– Данидин, – говорит Минни. – Это в Новой Зеландии.

– Я туда однажды ездила, – говорит Ориана. – Там по-прежнему самая крутая улица на свете?[50]

– Ууу, нет, боюсь, уже нет. – Минни морщится, как будто она в этом виновата. – Срыли.

– Обидно.

– Так это клуб ваших поклонников внизу на баррикадах, а? – осведомляются Ладлоу вполне любезно.

Эйбел хмурится.

– Судя по всему.

– Просто чтобы уточнить, я, вообще-то, не хронофеноменолог, – вежливо произносит Минни. – А жаль! – Миленький смешок.

– Она кандидат психиатрических наук и надеется изменить отношение человеческого мозга к смертности, – подсказываю я. – А именно – посредством триптолизида глютохрономина.

– Изучаете Б? – Ориана смотрит на Минни.

– Ага! – отвечает та счастливо и смиренно. – Ну… пытаюсь. Это вроде как единорогов изучать.

– У нас одна ученая этим занималась, – произносит Фьють, вливаясь в группу. – Изучала Б то есть. Не единорогов. Ее назвали обезьяноебкой и бросили в тюрьму.

Улыбка Минни опадает.

– Надеюсь, никто из вас не воспримет этого неправильно, – говорит Аш ученым, – но, типа, – вы тут, по-вашему, зачем?

Эдвина считает, что он шутит, а потому смеется, но он не шутит, поэтому она замолкает.

– Приехали на симпозиум, – отвечает она.

– Да, но почему, как вы считаете, правительство – наше правительство – то же самое правительство, которое закрыло НИООР, а теперь предлагает «увлечения наукой» как факультатив в старших классах закрытых средних школ, – почему, как вы считаете, они решили пригласить в свои суверенные границы лично сотню ученых на невероятно широко разрекламированный съезд на тему, которая уже вызывает глубокую общественную обеспокоенность? Такое ощущение, что они бензину в огонь подливают, нет?

Минни тяжко сглатывает. Эйбел таращится в свой стакан.

– Мы это сочли позитивным знаком, – говорит Эдвина, явно потрясенная. – Оливковой ветвью. Я очень верю в науку как высочайшую форму дипломатии. Но если вы подходите с этой стороны…

– Считаете, что нас подставили? – спрашивает Эйбел. – Только честно.

Аш воздевает руки, типа: я и так уже слишком много сказал.

– А я думаю, хорошо, что вы здесь, – говорит Ориана. – Я считаю, это хорошо – если люди откроют глаза чуточку пошире. Даже если это больно. – Затем она бросает взгляд на часы, целует Аша в щеку и говорит всем: – Прошу прощения.

Эдвина вцепляется в ворс косматого ковра и отпускает его. Вцепляется, затем отпускает. Она осознает, что здесь она очень далеко от дома. Эти люди вполне приятны, но это не ее люди.

– Эй, – произносит Минни, положив ей руку на плечо. – Все обойдется.

– Конечно обойдется, – туманно подтверждаю я, не спуская одного глаза с Орианы, пока та направляется к балкону. Она на задании, а я желаю знать, в чем оно состоит.

– Вас прет? – спрашивает Аш у ученых.

– А разве сейчас нет? – переспрашивает Эйбел.

Аш улыбается.

– Нет, я в смысле – прет ли вас?

* * *

Зандер в гостевой ванной, плачет одним глазом, думая о Пони. О том, как ему никогда не удавалось быть никаким особенно нежным или надежным старшим братом. Он так и не сделал многого из того, что полагается делать старшим братьям для своих младших, – как-то направлять их или вдохновлять. Или защищать их.

Он колотит кулаком по банковской карточке, размалывая пастельное ассорти таблеток экстази. Пилюли на мраморном туалетном столике выглядят такими невинными и дружелюбными, словно пакетик с леденцами. Но Зандера уже тошнит от попыток почувствовать себя лучше – ему надоело жевать собственные щеки, и путаться языком в словах, и заваливаться на своих друзей, проходя мимо, как печальная марионетка. Ему хочется чувствовать нечто большее. Он желает знать, что завтра ему станет легче, чем сегодня. Может, Шкуре позвонят из лейбла, или Зандеру позвонят родители, кому позвонил кто-то из их высокопоставленных друзей-юристов со связями в министерстве. Ему хочется сигануть на несколько дней вперед, когда его глаз – и его сердце – не будут так сильно, блядь, болеть, что просто пиздец.

И поэтому он вынимает полупустой пузырек Б из расстегнутого пакетика-струны, запрокидывает голову и опустошает его прямо себе в левый глаз.

* * *

А на балконе Тэмми обжимает бутылку шампанского, пялясь с четырнадцатого этажа вниз на теннисный корт и бассейн. Клио беседует со Шкурой, пытаясь описать зачищенную видеоработу, которую она смотрела в подпольном музее в Бассленде – тот с тех пор залили бетоном.

– Думаю, меня привлекает в первую очередь восприимчивость. Нечто вроде новой готики.

Шкура кивает, учтиво слушая. Джулиан предлагает ему кропаль, и Шкура улыбается: нет.

– А я дерну, – говорит Ориана, выходя наружу.

Джулиан раскуривает, несколько раз пыхает, чтоб разгорелся, после чего передает.

– Знаешь, зачем я здесь? – спрашивает Ориана сквозь тучку дыма.

Джулиан кивает.

– Знаешь, что я намерена спросить?

Джулиан опять кивает.

– Что еще ты знаешь?

– Знаю, что пойду с тобой. Мы попробуем выйти украдкой, но нас перехватит Уэс и потащится следом.

– Это не беда. А ты знаешь, куда мы направляемся?

– Я знаю только, что нас внизу ждет машина. После этого – ничего.

– Ну и восторг же тебе будет, – произносит Ориана, снимая с губ табачную прядку. Кропаль она передает Тэмми, и та наполовину высасывает его в один затяг.

– Справитесь, ребята? – спрашивает она, закашлявшись. – С комендантским часом и прочим.

– Все обойдется. Спасибо, Тэм. – Ориана берет Джулиана за руку и тянет его внутрь.

– Откуда Тэмми знает, куда мы? – спрашивает Джулиан.

– Тэмми знает гораздо больше того, чем за ней обычно признают.

* * *

Я развалился в амфитеатре, стараясь устроиться поудобнее на жестких косматых ступеньках, передавая по кругу зеркальце с дюжиной отмеренных на нем дорожек. Когда я вижу, как Ориана тянет Джулиана к двери, мне выпадает идеальный предлог размять позвоночник. Я быстро добираюсь до кухни, делая вид, будто намерен сконструировать какой-то немыслимый коктейль, а сам в аккурат путаюсь у них под ногами.

– Продолжать в другом месте хотите? – язвительно шепчу я. – Ай-я-яй. Аш вон сидит.

– Я беру Джулиана познакомиться с одним другом, – говорит Ориана.

– По музыке другом? Или по наркотикам?

– Я беру его знакомиться с человеком, который свергнет правительство.

Я моргаю Джулиану, который, возможно, удивлен так же, как и я, – если он уже этого не видел.

– А мне можно? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает Ориана.

Знай я, что́ оставляю, – знай, куда направляюсь, – я бы всхлипнул, и рассмеялся, и прижал бы своих друзей к себе покрепче. Поцеловал бы всех и каждого в губы, и приложился бы виском к их ключицам, и станцевал бы медленный танец. Выпил бы там все досуха. Если б я только знал, что на этом будет всё. Но мы же, опять-таки, никогда этого не знаем. Именно от этого оно – такое оно. Ясно, да?

И вот я поэтому бросаю свой тяп-ляп-коктейль и выхожу с ними за дверь, чувствуя, как глаза Аша прожигают дырки у нас в затылках. Дверь щелкает, закрываясь, в паузе между песнями по радио, поэтому ученые поднимают взгляды как раз вовремя, чтобы понять: меня тут больше нет.

– А он?.. – хлюпает носом Минни, потирая его, потому что он горит от рассыпухи.

– Все алё, – произносят Ладлоу. – Оставайтесь сколько влезет, все будут рады.

– Конечно оставайтесь, – говорит Аш, насасывая дженерик валиума, чтобы выровнять уровень улета. – А теперь скажите-ка мне… – Он крутит пальцами, описывая маленькие круги, словно играет с тремя академиками во «все равно тебе водить». – У кого из вас имеется рабочая теория относительно того, что за хуйня происходит сейчас с… большим В?

– Вы имеете в виду время? – уточняет Эдвина, драматично дуя и передавая зеркальце дальше.

– Вусмерть всё просто, – говорит Эйбел, протирая десны языком и говоря еще быстрее, чем говорил бы обычно. – Иллюзия частотности. Массовый эффект Баадера-Майнхоф.

– Для тех из нас, кто играет дома? – подсказывает Фьють, кладя голову Ладлоу на колени.

– Знаете, когда сами себе думаете: «Куплю-ка я новую машину», – скажем, хотите новый «фольксваген». И вдруг кажется, будто «фольксвагены» повсюду! Но никакого волшебного притока их не случилось, вы просто начинаете их подсознательно везде выискивать. Настраиваетесь на эту волну.

– Новый «фольксваген» купить нельзя, – отмечают Ладлоу. – Только местных производителей.

– Я не вожу, – отвечает Фьють.

– Но способны же отдать должное метафоре. – Эйбел скупо улыбается. Он говорит, что Эффект Кабреры вывел на передний план то, что раньше было только на заднем: всенаправленный поток времени – и, раз люди теперь обращают больше внимания, они, конечно, неизбежно будут видеть больше одного и того же – совпадений и прочих хронологических аномалий, как больших, так и малых… – Возможно, машину вы видите даже краем глаза, – говорит Эйбел, – а из-за того, что настроены на «фольксвагены», вы думаете, что и это «фольксваген», хотя это может оказаться не он. Как бы то ни было, изменились не машины или их количество. Изменились вы сами.

– Дело в нас… – таинственным тоном произносят Ладлоу, растопыривая пальцы к потолку.

– Заведение, в котором мы работаем, – говорит Эйбел, большим пальцем показывая и на Эдвину, – поставило нам задачу учредить «Горячие линии крайних совпадений» в крупных городах по всему миру «в целях научного исследования». И я вам так скажу… – Он закатывает глаза. – В девяноста девяти процентах данных, которые они сообщают, нет ничего научного. А значит ли что-то один процент? Это же все равно просто совпадения! Такие всегда случались и всегда будут случаться. Наше простое желание того, чтобы они значили нечто большее, магически не генерирует и не будет генерировать это большее значение.

– А как насчет тройняшек? – поддразнивает его Эдвина.

Аш взвывает от хохота – он в восторге оттого, что видит раскол в рядах ученых.

– Так вы знаете про тройняшек, – говорят Ладлоу. – Офигеть, а?

– Мне тоже так кажется, – соглашается Эдвина. – Думаю, это что-то значит.

– Кроме того, вы забываете, – ворчит Эйбел, – что мы живем в чрезмерно задокументированном мире, а люди как биологический вид вообще невероятно сосредоточены на самих себе. Животные не празднуют своих дней рождения, хотя тройни рождаются у многих. То, что случилось сегодня чуть раньше, произошло с человеком в двадцать первом веке, поэтому, разумеется, мы воспринимаем это как имеющее непропорционально большое значение. Дикие собаки в Джакарте, возможно, приносят помет, полный альбиносов, каждое полнолуние осеннего равноденствия, начиная с десятого века до нашей эры, просто об этом никто не знает или всем на это попросту насрать!

Фьють хватается за живот, поскольку так сильно хохочет, что скатывается по ступенькам амфитеатра.

– Вы не считаете, что значение способна создать вероятность? – спрашивает Минни.

– Вероятность – это меньше или больше, – отвечает Эйбел. – А не лучше или хуже.

– Но шанс один из триллиона. Неужели это не лучше, чем один из десяти?

– Абсолютно нет. Он просто реже. И опять же, мы, люди, придаем неумеренно огромное значение редкому. Редкость неустойчива, ее можно изготовить искусственно. Редкость на самом деле и близко не так конечна, как это дает понять ее определение.

– Эй, Зан! – окликает Аш через всю комнату.

Зандер спотыкается между ванными комнатами, чем занимался весь этот вечер. Но теперь его принесло к кухонному верстаку, он перевернул забытый мною коктейльный шейкер, разлив синий кюрасао на коврик бисквитного оттенка.

– Полегче давай, чувачина. У Шкуры истерика случится, если нам не вернут депозит за это место.

Зандер движется странно. Тело его ведет голова. Аша он, похоже, не слышит. Он даже не поднимает взгляд.

Ладлоу говорят Минни в порядке пояснения:

– У него утрата.

– Ох какой ужас, – откликается Минни. Зандеру она кричит: – Мои соболезнования!

Тот разворачивается ко входной двери.

Минни опять переводит взгляд на Ладлоу – от расширенных зрачков и напряженной челюсти кажется, будто кожа ее туго натянута на череп.

– Мне следовало это говорить? Может, ничего говорить было и не нужно.

– Насчет этого не беспокойтесь, – отвечает ей Аш, а потом вопит: – Данте! Кореш! Ты умеешь «манхэттен» делать?

* * *

Зандер – в будущем, но также он здесь и сейчас. Ноги его движутся, поскольку он думает, что его ноги сдвинулись. Голова его – стрела времени, влекущая всего остального его в своем отрывном течении: она тащит всю его плоть и кровь до последнего лоскута и капли неумолимо вперед. Его стопы движутся, затем останавливаются, затем обретают равновесие, затем приходят в движение опять, неестественно скребя по ромбам ковра вдоль коридоров четырнадцатого этажа. За его погубленным глазом дорсолатеральная префронтальная кора – шар белого света, крадет нервные проводящие пути и блокирует ингибиторы ферментации. Зандер бродит лунатиком, раздираемый между двумя часовыми поясами. Часть его – по-прежнему в ванной. Часть его – уже внизу.

* * *

– Хотите знать, что я думаю? – спрашивает Эдвина.

– Черт, ну еще б, – отвечает Аш, отхлебывая от своего «манхэттена». Все в амфитеатре подаются вперед послушать ее.

Эдвина делает жест в сторону Данте, у которого в сей миг зеркальце с коксом, – слегка взмахнув рукой, что означает «сюда передай, как только сам закончишь, дружочек». Он передает, и она быстро всасывает в себя две дорожки подряд. Эйбел смотрит на Эдвину ошарашенно. Его напарница по исследованиям сегодня ночью полна сюрпризов.

– Вы слышали об «эффекте наблюдателя»? В физике? – спрашивает Эдвина.

– Не-а, – отвечает Фьють.

– Принцип неопределенности Гейзенберга, – вставляет Эйбел.

– Не совсем, – рявкает Эдвина, прежде чем снова повернуться к Ашу и прочим. – В квантовой механике широко признано, что простой акт наблюдения за частицей – скажем, за отдельным электроном, – может изменить поведение этой частицы. Убеждена, что это можно экстраполировать так, чтобы охватывало целые объекты, силы и системы. Так вот, если грубо, – когда именно некий безумный гений в каком-то гангстерском подвале далеко на север отсюда впервые соединил химические ингредиенты и создал триптолизид глютохрономина?

– Трудно сказать. – Минни напрягает память. – Сообщения разнятся. По крайней мере, несколько лет назад.

– Четыре года, – произносит Аш, повторяя то, что ему когда-то говорила Ориана.

– Четыре года, – подтверждает Эдвина. – И если грубо, когда именно сыграли тот футбольный матч в Шотландии, который, как обнаружил мистер Кабрера, был точной копией другой игры?

– В июле будет четыре года, – подсказывает Данте, кто каждый год смотрел Первую лигу по незаконной спутниковой связи с «ВольноСетью» дома у своего дяди.

– Идеально, – говорит Эдвина. – Только представьте. После четырнадцати миллиардов лет – ну или больше, тут все зависит от ваших личных верований в то, когда началось «время», – после четырнадцати миллиардов лет полного рулежа этим заведением, проистекая в одном и том же направлении в ровно одном и том же темпе, без всяких вмешательств или дознаний – или с очень малыми – со стороны какого бы то ни было из бессчетных триллионов организмов, живущих в его пределах, внезапно, одним солнечным днем в… как-его-там…

– Куксленде, – подсказывают Ладлоу.

– Однажды в Куксленде содержимое одной пипетки сочетается с другой, и – БУМ.

– На что это вы намекаете? – спрашивает Эйбел, докрасна растирая себе один глаз.

– Мы перешли в контрнаступление! Мы получили преимущество! Впервые кто-то действительно взял немного этой штуки и увидел на несколько секунд больше, чем естественно полагалось видеть, люди сунули свой нос куда не следовало, правда же? То было беспрецедентное нарушение естественного порядка Вселенной.

– Значит, теперь, – выводит рассуждение Минни, – время ведет себя иначе… из-за наркотика?

– Вскоре после его изобретения нас угостили самой необычайной хронологической аномалией из когда-либо зафиксированных – совпадением настолько статистически невероятным, что оно могло быть только результатом нарушения в течении времени. И с тех пор мы стали наблюдать все больше и больше таких явлений. И да, Эйбел, – смеется она, грозя пальцем у него перед самым носом, предупреждая то, что он скажет дальше, – я отдаю себе отчет: то, что я говорю, есть буквальное определение предвзятости восприятия, иллюзии частотности, вас и ваших чертовых «фольксвагенов». Но такая разновидность невероятности и впрямь что-то значит. Просто не может не значить! Эффект Кабреры и эти тройняшки – это вам не засечь «фольксваген» просто потому, что вы решили его купить, это как… как… – Она встает на самом краю амфитеатра, даже не сознавая этого, будто у кратера вулкана, источника откровения. – …как засечь «фольксваген» в космосе, в триллионе световых лет от Земли через миллиард лет. Это не просто цифры. Не может быть, что это просто цифры!

– Нахуй цифры! – вопит Минни.

– Мы вмешались в естественные границы нашего существования и понимания – границы, охраняемые временем. Рэн Хасимото стала свидетельницей послежизни! Вы только вдумайтесь. У каждого из нас одна жизнь. Один восьмидесятилетний ломтик из тех четырнадцати миллиардов лет – и чур не подглядывать ни вперед, ни назад. Таковы правила. А тут она просто идет и, так-растак, подглядывает! Просто впорхнула себе в послежизнь и тут же прыг обратно, нарушив по ходу самые фундаментальные правила как физики, так и теологии. И сделала это отнюдь не один раз, а дюжину! Да я б на месте времени… меня бы всю расколбасило.

– Эдвина, – произносит Эйбел. – Вы говорите о времени так, словно это что-то живое.

Эдвина подается к своей публике, выталкивая из себя слова:

– Потому что я его таким и считаю. И думаю, оно знает. Я считаю, что оно знает о том, что мы пытаемся его как-то наебать. Думаю, оно знает, что за ним наблюдают, вмешиваются в него, с ним работают. Его исследуют, растягивают и оскверняют. И, я считаю, нам следует ожидать того, что в результате оно станет вести себя еще непредсказуемее.

– Жалко, что мы это не записали, – говорит Аш Данте.

Эйбел качает головой и тянет свою выпивку.

– Я хочу попробовать немножко, – произносит Минни. Эдвину она слушала, сжав кулаки и наполняясь мужеством спросить: – Можно?

– Немножко?.. – подсказывают Ладлоу.

– Трипто-бля… немножко, блядь, Б!

– Правда?

– Да! – взрывается Минни. – Я больше ни о чем думать не могу! Я словно изучала какое-то экзотическое животное, ни разу не видя его в дикой природе, – всю свою жизнь и целую карьеру строя на чужих фотоснимках с сафари. Мне нужно его попробовать. Мне нужно самой увидеть.

Аш встает.

– Данте, – с почтением произносит он. – Тащи свой саксофон.

Данте салютует ему и пулей выметывается из пентхауса, спускается на два этажа к себе в номер, к кровати, к кожаному кофру, спрятанному под ней, к его внутренностям с красным напылением и видавшей виды латунной «Ямахе», которую ему подарил дедушка.

Аш кружит по дну амфитеатра.

– Я вырос в религиозной семье, – сообщает он Минни, которая взирает на него снизу вверх широко распахнутыми глазами. – Каждое воскресенье ходил к мессе, пока не исполнилось восемнадцать. И ни разу в жизни не ощущал я, что меня это трогает. Слова скатывались с меня, но никогда не промачивали насквозь. Потом, вскоре после того, как мы закончили гастроли с нашим первым альбомом, Ориана показала мне Б. И в первый же день, когда его попробовал, я обрел свою религию. Ложитесь на ковер.

Минни послушно ложится. Запыхавшись, возвращается Данте, пристегивает сзади к инструменту шейный ремешок. Начинает играть линию медных из «Рождены бежать» в миноре[51].

– Соберитесь все вокруг.

Ладлоу, Фьють, Эйбел и Эдвина становятся в нетесное кольцо вокруг Минни.

– Руки положите вдоль тела, – говорит ей Аш. – Сделайте выдох. С силой вздохните. А теперь запрокиньте голову. – Он так уже поступал с несколькими – вводил их первый улет. Это Аш в своем наимудрейшестве – и он невыносимее некуда. Минни он толкает ту же самую речугу, которую Джулиану толкнул Тревор в том рейсе из Медельина в Окленд: тепло, стеснение в груди. Жевание щек, свободная ассоциация. Затем внезапный нахлыв – и внезапное прозрение.

– Я никогда раньше не галлюцинировала, – хихикает Минни.

– И теперь не будете. Это вам не миражи в пустыне. Это ваш мозг переживает Вселенную без тирании темпоральности.

Эйбел сардонически похохатывает, а Эдвина щелкает его по уху. Аш этого не замечает. Он лазерно нацелен на Минни, и что-то чувственное видится в том, как он расстегивает куртку, чтобы достать один из специально разработанных латунных пузырьков Орианы.

– Держите глаза открытыми, чтобы они и дальше не закрывались, – говорит он.

Затем вынимает из пузырька стеклянную пипетку и кончиком ее проводит себе по губам, смачивая их наркотиком. Аш склоняется и целует Минни в глазные яблоки – сперва левое, затем правое. Она моргает так же быстро, как бабочка трепещет крылышками.

– Когда вернетесь, мы будем здесь, – говорит Аш.

* * *

Тэмми докуривает кропаль Джулиана и тушит бычок в кадке с растением. Клио отжевывает ухо Шкуре, речь ее после комбинации витаминок и сонников тороплива и однозвучна. Тэмми думает было вмешаться и спасти Шкуру от его собственных хороших манер, но не вмешивается.

А Клио рассказывает о галереях в Ботани – как раньше в них выставляли работы дичайшие, трансгрессивнейшие во всей Австралии и даже в мире. Исполинские существа-мутанты баюкали пластифицированных детей. Стойки телевизоров стандартной четкости закольцованно воспроизводили имена убитых просителей убежища. Флаги, вымоченные кровью, позолоченное штурмовое оружие. Замедленные видеоклипы партизан в конголезских джунглях, листва порозовела на ультрафиолетовой пленке.

– Мне очень даже понравилась, э-э, серия про Неда Келли[52], я ее видел в последний раз, когда тут был, – мямлит Шкура.

Клио смотрит на него так, словно хочет стукнуть.

– Но правда же! – стоит на своем он. – Мне живописная манера понравилась.

– Если я увижу еще одну, блядь, картину с этим хреном… – Клио трясет головой и уставляется в пространство. – Это и стало началом всего, знаешь? Великого мифа, который в итоге пожрал всех нас. Симпатяго-негодяеморфоз. Сорвиголова-хулиганизация. Доблестная АНЗАКофикация[53]. Поместите мелкого преступника на свою пятидесятицентовую монету, и никто никогда не заподозрит в вас свору уберкапиталистических неонацистов.

Шкура улыбается ей безучастно.

– Ой, – произносит Клио, что-то вспомнив. – Только без обид.

– Я и не обиделся.

Шкура никогда особо не распространялся о своей жизни после откола, а группа особо никогда и не расспрашивала. Иногда его тянуло, наедине с собой, излить насчет всего душу – поделиться с кем-нибудь всеми жестокими подробностями той жизни. Но ему достает мозгов сообразить, что Клио – не тот человек.

– Меня просто убивает, – говорит она. – Это же все так, будто мы годимся лишь на то, чтобы вкалывать, драться или подыхать. Боже упаси, чтоб у нас в головах завелась хоть одна красивая мысль.

Шкура говорит:

– Я однажды был в Лувре.

– Везет некоторым ебучкам, – говорит Клио, игриво шлепая его по руке, а не по лицу.

– И в Тейте. И в Центре Помпиду. Мы кое с кем из друзей наскребали денег на билеты в Европу, чтобы ездить по всем гастролям за этой отвратительной панк-группой. Пока кореша мои пытались подольститься к солисту – искали ему наркотики и девчонок, такое вот, – я думал, что лучше уж посмотрю достопримечательности.

– Ну ты даешь. Ценитель прекрасного в жизни. Я-то верю, что у всех нас до единого – душа художника, просто она пытается прорваться наружу.

– Ох, вот насчет этого не знаю. Самому-то мне никогда не было что особо сказать ни о чем. Но, наверное, меня всегда тянуло к тем, кому есть. Вожаки б не были вожаками без последователей, правда? Полагаю, нам всем суждено играть свои роли.

– Да, – говорит Клио, и глаза у нее внезапно на мокром месте. Она наскакивает на Шкуру и слишком туго обхватывает его руками. Тот стоит очень неподвижно, но не обескураживает ее.

– Парни.

За перила на краю балкона перегибается Тэмми, глядя вниз.

– Парни, – говорит она. – Это Зандер?

* * *

Минни дергается и приходит в себя на полу амфитеатра, откашливая полные легкие чужого воздуха.

– Все в порядке, у вас все обошлось, – говорит Фьють, растирая ей спину мелкими успокаивающими кругами.

– Итак. – Аш сидит перед нею, скрестив ноги, кулаками подпирает подбородок. – Что видели?

Минни пытается что-то сказать, но никак не перестает кашлять.

– Ваш… Ваш д… Ваш друг…

– Данте, дай ей попить. – Аш показывает гастрольному администратору, чтобы принес стакан воды.

Минни пьет, моргает, кашляет.

– Это невероятно, – произносит она.

– Что? Рассказывайте! – Аш в восторге.

– Ваш друг… – Минни залпом допивает стакан и вновь начинает дышать нормально, трогая себя за лицо и грудь, чтобы удостовериться, что она вернулась вся, что все ее члены совершили обратное путешествие. – Ваш друг, с поврежденным глазом.

– Что вы видели? – снова спрашивает Аш уже с легкой тревогой.

Минни по-прежнему переваривает все – образы из ее будущего и ощущения из ее настоящего сталкиваются в реальном времени. Она знает, что осталось ей недолго. Она знает, что пришла в себя гонцом с плохим известием. Но, насколько ей известно, будущее все еще текуче. Так с чего же начать? Вот и говори после этого об обломе с первым улетом.

Она произносит:

– В этой гостинице бассейн есть?