Когда младший братец Зандера оказался на заднем сиденье крейсера МВГМ, от всех нас – меня, Аша, Тэмми и Джулиана – потребовалось прижимать конечности самого Зандера к полу, чтоб он не выпрыгнул из гастрольного автобуса и не натворил чего-нибудь такого, за что и его интернируют. Он плевался и визжал, пока огни патрульной машины не нырнули к западу, в сторону Даббоу. Только тогда мы позволили Зандеру встать, а как только он встал – тут же принялся уничтожать интерьер «Женевьевы» кулаками, срывать шторки с коек и расколачивать звуковую систему. Его тяжелые удары были еще неуклюжее, чем могли бы оказаться, учитывая его поврежденную роговицу и его внезапную утрату глубины зрительного восприятия.

После десяти минут всего вот этого он уселся на обочине трассы, рыдая в окровавленные ладони, черные джинсы, все склизкие от коровьих кишок. Мы все по очереди пытались вернуть его в автобус. Ориана сказала, что задерживаться тут небезопасно: за всеми остальными нами могут послать и другие машины. Тэмми сказала, что брата его они вернут, – зная, что это пустое обещание. Я пробурчал что-то насчет того, как Пони хотелось бы, чтобы группа ломила себе дальше вперед и сыграла свой следующий концерт, а Зандер вполсилы замахнулся на меня, но промазал.

Наконец Ладлоу сели с Зандером в высокую траву на обочине, освещенные единственной оставшейся рабочей фарой «Женевьевы».

– Не будем теми, кто в тот же миг, когда с тобой происходит нечто чудовищное, станут рассказывать тебе о том чудовищном, что происходило с ними, – произнесли они. – Но у нас людей выхватывали только так. Некоторых мы потом видели опять, а большинства уже не видели никогда – а если бы даже и видели, они б не были теми же, что и прежде. Вот сейчас ты один большой клубок колючей проволоки, потому что сам себе думаешь: «Что я сделал не так? Что мне нужно было сделать иначе?» – и этсетера, этсетера[45].

Джулиан тоже прислушивался, куря сигарету где-то у середины автобусного борта. Думал он о том, что Пони был мудаком, но к такому мудаку привыкаешь – и даже начинаешь его ценить. Кроме того, он также был единственным, кого, кажется, еще по-настоящему возбуждало то, чем могут стать «Приемлемые».

Ладлоу продолжали:

– Такой момент, в котором ты сейчас… иногда у нас такое чувство, что мы его чуть ли не слышим. Для нас оно звучит как тяжелые цепи, которые тащатся по морскому дну. От тебя относит старый якорь, цепь проскальзывает у тебя между пальцами. Мы думаем, что это звук бескрайней возможности, съеживающейся до единого исхода. Происходит так быстро, что уже произошло. Плюх! Кончено. Поэтому видишь? Выбор был сделан за тебя. От тебя на самом деле никогда ничего не зависело. Тебе необходимо этому просто сдаться. Это всем нам придется сделать, прежде чем двигаться дальше. Сначала – сдаться. А затем можем начинать.

Зандер опустил голову на плечо Ладлоу и заплакал. Адреналин, пробивший его всего несколько минут назад, как вытяжной трос, оставил его холодным и вязким, а боль в правом глазу билась горячим молотом. Немного погодя Ладлоу помогли Зандеру подняться в автобус.

Шкура с минутку постоял посреди пустого шоссе, поглядывая то в одну сторону, то в другую.

– Как только доедем до Сиднея, – сказал он прежде, чем снова сесть за руль, – я звоню в лейбл.

* * *

Когда вся банда прибыла в гостиницу «Бьюкенен», вскоре после рассвета, снаружи уже ждала небольшая толпа – но ждала не их. Возможно, на гастролях с «Пляжами» люди собрались бы ради них. Но вся эта шваль поджидала международную делегацию так называемых ученых, которая не так давно подверглась напряженному рассмотрению как «Национальным телеграфом», так и «Национальным вещанием». У Дворца съездов, где должен был состояться Первый ежегодный международный симпозиум по хронофеноменологии, уже случился один небольшой бунт. Ничего особо возмутительного – мусорная урна в окно и несколько жалоб, нанесенных краской из баллончика. Но позже в тот день, когда полиция выследила одного бунтовщика в его многоквартирном жилом доме в Парраматте, там случайно наткнулись на крупную нарколабораторию. После девятичасовой осады трое полицейских и семеро гражданских оказались мертвы, включая двенадцатилетнего мальчика из соседнего дома, в которого угодила случайная пуля, когда полиция двинулась на штурм. На поминальных бдениях, проведенных на следующий день, распространился слух, что у покойного двенадцатилетки был старший брат, которого тоже убила полиция. Еще один слух утверждал, будто этот старший брат знал своего убийцу: гнутого легавого, который иногда требовал крышевых у старшего брата и его семьи. А третий слух гласил, что у гнутого легавого имелся младший брат – тоже легавый, – которого недавно назначили в тактическую группу Парраматты и отправили на облаву назавтра после небольшого бунта у Дворца съездов. Этот младший легавый и убил случайно младшего брата того, кого уже убил его старший брат.

В довершение ко всему, через два дня после гибели двенадцатилетки «Национальное вещание» распространило новость об Уилме Гэрретт, тройняшке, родившей тройняшек в свой день рождения. Тридцатишестиградусная осенняя жара в сочетании с этим свежим валом подозрительных стечений обстоятельств привела к тому, что поминальные бдения накалились. Полиция попыталась разогнать толпу из брандспойтов. Погибли еще люди, многих арестовали, и на следующий день трудовые лагеря расцвели.

Именно поэтому сразу перед полуднем Шкура собрал группу в еще одной непритязательной комнате для совещаний на одиннадцатом этаже гостиницы, выходящей окнами на забитую машинами платную автодорогу.

Клио явилась последней – вбежала вся мокрая.

– Простите! Простите, что опоздала.

– Ты где была? – спросила Ориана.

– В бассейне. Снаружи на антресолях там есть бассейн. Такой славный.

– Так чего ж ты там не осталась? – пробурчал Зандер. – Типа ты тут вообще зачем? – Глаз его был заткнут марлей, голова сплошь в бинтах. Все утро он разговаривал по телефону с родителями и вообще не спал.

– Не будь таким муднем, Зан, – нежно произнесла Тэмми.

– Там что, пожар? – спросили Ладлоу, выглядывая в окно. Вдали торнадо черного дыма тыкал своим острием в складской район на другой стороне бухты.

– Вероятно, – ответил я. – Этому городу пиздец.

Наконец Шкура, шептавшийся о чем-то с Данте в дальнем углу, громко хлопнул гастрольного администратора по спине и размашисто подошел к остальной группе.

– Только что с телефона, разговаривал с лейблом, – сказал он, а в глубине его гортани билась жилка непочатой тревоги.

– Что сказали? – выдохнул Зандер. – Его нашли?

– Пока нет, – ответил Шкура. – Но заверили меня, что этим у них занимаются лучшие люди. Самые-пресамые. Нет. На самом деле звонок касался сегодняшнего вечернего выступления.

– И что с ним? – спросил Аш.

– По Большому Сиднею только что объявили комендантский час. Действует с восьми часов вечера.

– Но мы же выходим на сцену только в десять.

– Я знаю, – ответил Шкура. – Знаю, что таков был первоначальный план. Но лейбл поговорил с оргами, и те согласились, что лучше будет сегодняшнее выступление сдвинуть вперед, а не откладывать вообще. Нам просто придется немножко подвинтить время.

– Ебать-копать… – Аш скользнул в кресло у переговорного стола и уставился в окно на гавань. Ладлоу в тот миг украдкой щелкнули его на «Полароид» – совершенно неуместного в этом корпоративном интерьере, один грязный сапог закинут на чистую белую скатерть.

Шкура подвел итог:

– «Мелкая месть» начинают в четыре. Вы выходите в половине шестого, заканчиваете к семи, и все возвращаемся сюда хорошо до восьми. Как за каменной стеной.

Зандер расхаживал по всей длине переговорной, теребя на себе бинты.

– Эй, а у меня мысль есть. Чего б нам не сыграть во Владении[46] – арендуем несколько надувных замков, пусть все попрыгают, сделаем мероприятие для всех возрастов? Ну нахуй, чего б нам вообще это не пересидеть тихонько – пусть «Ёрзики»[47] гвоздем программы выступят вместо нас?

Мне это показалось очень смешным, и я громко заржал.

– Заткнись, Уэс, – рявкнул Аш.

Шкура вытер лоб и сунул руки в карманы.

– Я отдаю себе отчет, что расклад менее чем идеален, но это лучшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах.

– Значит, нам остается всего несколько часов, – произнес Джулиан.

– Именно! – Шкура хлопнул в ладоши, приняв оценку Джулиана за воодушевление. – Если не будем тут рассиживаться, возможно, даже успеем вскочить на паром, кружок по бухте сделать. Немножко импровизированной фотосъемки, совсем как в старину?

– Я имел в виду, что нам остается всего несколько часов на улет, – прояснил свою позицию Джулиан.

Шкура нахмурился.

Тэмми потрепала Джулиана по плечу, нацелившись к выходу.

– Мне мысль Жюля нравится больше.

Вся остальная банда согласилась.

* * *

К тому времени, как «Приемлемые» вышли на сцену «Энмора» – в самое рок-н-ролльное время, в половине шестого, перед почти пустым залом, – они в точности знали, как сложится их вечер. Перед выездом из гостиницы они приложились к зеленому чемодану Орианы – за исключением Зандера, низведенного до одного рабочего глаза (и, естественно, слышавшего ужасные истории про тех несчастных ублюдков на концерте «Ломовых костей»). Вместо того чтобы сигать, Зандер причастился полуграммом кокса и горстью таблеток каптагона. У себя в гостиничном номере он разбил зеркало и заказал доставку двух бутылок водки, которые, когда он заявился на проверку звука, уже были пусты.

«Мелкая месть» была девчачьим электропоп-квартетом из Ньюкасла: все облачены в одинаковые наряды вишневого цвета и на концертах исполняют причудливые танцевальные номера. Самой известной песней у них был миленький бабблгамный гимн любви под названием «Заткнись и втюрься» – этот трек со временем опередил «Что за время твое сердце» «Приемлемых» после их рекордного забега первым номером в национальных чартах. На гастролях «Пляжей» Аш замутил с барабанщицей «Мелкой мести», но тогда все закончилось скверно. Почти все их разогревающее отделение в «Энморе» она свирепо зыркала на него за кулисами.

– Я про нее и забыла, – произнесла Ориана, обвивая Аша руками.

Снаружи в баре я наблюдал за мелкими горстками худосочных широкоглазых старшеклассниц, топчущихся по краям громадной пещеры этого зала.

– Зандер насчет мероприятия для всех возрастов не наврал, – пробормотал я Клио.

Та кивнула.

– Они младенцы. При отколе, должно быть, еще в детский сад, бля, ходили. Никогда не знали ничего другого. Эта срань для них – все равно что «Камни»[48].

В три часа дня билетная компания разослала ураган отчаянных текстовых сообщений, извещавших зрителей о перемене времени концертов, и здесь теперь были только те, кто смог прийти пораньше. К выходу на сцену «Приемлемых» в половине шестого ситуация улучшилась ненамного. Всего собралось, может, полторы сотни зевак, стесняющихся того, что приперлись на концерт слишком рано, стесняющихся, что они в такой маленькой толпе.

Хотя дело было не только в сдвинувшемся времени начала. В жару городскую железнодорожную сеть сбоило, по всему городу корежило рельсы, дополнительные автобусы стояли в многомильных пробках на перекрестках. Мало того, по всему центру Сиднея не утихали волнения – Энмор-роуд перед самым театром кишела протестующими и противопротестующими день напролет. Вскоре после обеда группа антифашистов приняла группу фашистов за свою фракцию и на час-другой влилась в их марш, после чего на них напали их же антифашистские друзья. Вскоре всех участников опрокинули стена перечного спрея и наступающий взвод сотрудников Реагирования на Чрезвычайные Ситуации. Некоторые пытались бежать, выскакивая прямо в поток машин, отчего на Кинг-стрит образовалась гармошка из семи автомобилей. Других арестовывали, увозили и интернировали, и всю оставшуюся жизнь они жили и работали плечом к плечу с членами оппозиционной им группы, осуждать которую в самом начале и выходили на улицы.

Толпа внутри «Энмора» была такой маленькой и тихой, а гвалт снаружи таким оглушительным, что стоило группе доиграть какой-нибудь номер, как зал немедленно затоплял шум гражданского неповиновения, глуша собой все скромные аплодисменты, которых заслужили музыканты.

Помимо этого – и по сравнению с Аделаидой – концерт шел без особых происшествий.

– Когда вы в последний раз думали своей головой? – спросил Аш – то была его новая любимая провокация. Несколько зрителей зашаркали к бару. Никто ему ничего не ответил. – Эта называется «Выжженная земля». Каждый год ФРВА добывает и экспортирует триста миллионов тонн угля, несмотря на международные санкции. Песня об этом. Три-четыре!

Совершенно охуев от бурбона, рассыпухи и ближневосточных компанейских пилюль, Зандер всеми силами старался не отставать от остальной банды – особенно на тех треках, у которых были подчеркнуто непокорные тактовые размеры. На середине «Барабанов войны» он порвал на гитаре две струны и улегся прямо на сцене, пока Данте подтаскивал ему замену. В диком неистовстве, которым отмечался конец «Мизантропатопии», – его особая аранжировка для сценического исполнения длилась шесть с половиной минут и едва не испортила всю звуковую систему зала, – Зандера на четвертой минуте вырвало, и он залил блевотиной свой винтажный «Страт» и педали. Но продолжал играть. Думаю, Ладлоу даже успели его сфотать – прямо с потоком рвоты изо рта.

Световая арматура вспыхивала жарко и желто, пока Аш выл свои заключительные слова, – и отделение «Приемлемых» закончилось под несколько учтивых приветственных воплей. Отстегнув гитарный ремень, Зандер с лязгом уронил инструмент на пол и, шатаясь, вывалился за сцену, следом за ним – Джулиан, Тэмми и Аш, каждый – излучая эдакое дзэнское смирение, происходящее только оттого, что в точности знаешь, насколько скверно пройдет концерт, даже не начав еще играть. Закончили они ровно в семь. На бис не выходили.

В зале тут же зажегся свет и из динамиков заревело объявление:

– ЖЕЛАЕМ НАПОМНИТЬ ПОСЕТИТЕЛЯМ, ЧТО КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС, ОБЪЯВЛЕННЫЙ ПО ВСЕМУ ГОРОДУ, ВСТУПАЕТ В СИЛУ С ВОСЬМИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА – РОВНО ЧЕРЕЗ ЧАС. БАР ЗАКРЫТ. РАЗВЛЕЧЕНИЙ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ. ПРОСИМ ВАС РАЗОЙТИСЬ ПО ДОМАМ.

Сотня или около того зевак, выдержавших весь концерт, потянулась к выходам, но распахивать двери зала было как открывать окна в машине под водой: внутрь немедленно повалили всесокрушающие толпы протестующих с улицы. В вестибюль вломились анархисты с банданами, схватившиеся с гологрудыми националистами, размахивая пылающими факелами и фехтуя самодельными тазерами. «Приемлемые» выбрались через черный ход и сразу шмыгнули в автобус – они понятия не имели, что к тому времени, как войдет в силу комендантский час, «Энмор» станет ценным территориальным активом в нараставшей партизанской войне. Полиция оперативного реагирования со своими прозрачными щитами размахивала дубинками и давила ногами черепа, стараясь изгнать всевозраставшее число облаченных в черные рубашки свирепых теоретиков хронозаговора, которые оккупировали бар в бельэтаже. Когда в занавесе на сцене занялся коктейль Молотова и пламя принялось охватывать зал, власти предприняли тактическое отступление, заперев главный выход и забаррикадировав пожарные. К десяти вечера от столетнего театра остался лишь опаленный фасад и куча пепла – как и от двухсот с лишним агитаторов, так и не сумевших выбраться изнутри. Это больше народу, чем побывало на концерте.

* * *

Полчаса спустя у стойки бара в гостинице «Бьюкенен» я беру выпивку своим новым лучшим друзьям – Эйбелу Финнигану и Эдвине Аббакар. Сам пью виски, допустив, что Финниган это одобрит, учитывая провенанс его фамилии, но оказалось, что он предпочитает джин. Эдвина поначалу сомневалась, стоит ли ей присоединяться, но теперь уже допивает вторую треть бутылки «каберне совиньона». Возможно, мы потеряли довольно хорошего виски, когда закрылись границы, но наше вино по-прежнему оставалось при нас.

– Это хорошо, – говорит Эдвина, вливая в себя очередной бокал после того, как сказала бармену, чтобы оставил бутылку.

– Так это всегда так? – спрашивает Эйбел с легким сомнением в голосе.

– Что? – переспрашиваю я.

– Жизнь, – поясняет он. – Тут.

– Охххх, – говорю я. Он имеет в виду свирепую толпу, окружившую гостиницу, с плакатами, гласящими: «ХВАТИТ УБИВАТЬ ВРЕМЯ». Я уточняю: – Всегда ли такая безнадежная воронка экзистенциального ужаса, политического бандитизма и дурновкусия? Если одним словом, то да. – Я допиваю стакан и заказываю еще.

– Я сюда приезжал с родителями в отпуск, когда был маленьким, – говорит Эйбел. – За много лет до… того, как все изменилось. Было иначе. Было красиво.

– Было ничего, – говорю я, пожимая плечами. – Что б ни было тут плохого сейчас, оно и тогда было. Просто теперь стало законом страны.

От другого конца барной стойки нам машет молодая женщина с очень короткой стрижкой.

– Знаете ту девку? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Эдвина. – Но у нее бирка.

– Бирки могут быть и у плохих парней, – возражает Эйбел, и я рьяно киваю. – Она показывает. Она сюда показывает. Мне кажется, она хочет подойти.

Женщина приближается, плеща руками. Она идет с миром. Спрашивает, на симпозиум ли мы приехали и нельзя ли ей к нам подсесть.

– Вы какое учреждение представляете? – пытает ее Эйбел. Эдвина говорит, чтобы придвигала сиденье. Женщину зовут Мэй Минноу-Чен – для друзей Минни, – и она кандидат наук из Университета Отаго, изучает воздействие психоактивных галлюциногенов при паллиативном уходе.

– Я всегда был большим приверженцем того, чтоб удолбаться к хуям сразу перед тем, как кони двинешь, – говорю я, одобряя тем самым от всей души всю сферу ее деятельности.

Минни выгибает брови.

– Ну… мне кажется, вы говорите о досуге и эскапизме, которые, разумеется, тоже полезны по-своему. Моя область скорее относится к химическому воздействию на отношение человеческого мозга к смертности.

– Минуточку, – произносит Эдвина, покачивая перед Минни дружелюбным пальчиком. – Я читала кое-что из ваших исследований. Это же вы изучаете наркотик путешествий во времени.

Минни застывает, точно наступила на противопехотную мину. Голос ее стихает на двадцать децибел.

– Да, это я. Но не уверена, что нам следует…

– Вы это имеете в виду? – спрашиваю я, вытаскивая из кармана пиджака полный флакончик Б.

– Исусе! – верещит Эйбел, хватая меня за руку и заталкивая ее вместе с флакончиком под стойку. Готов признать, я несколько безрассуден. Но Минни как громом поражена. Весь последний год она препиралась с бухгалтерией своего университета, стараясь отыскать какой-нибудь законный способ использовать факультетские фонды на контрабанду хотя бы пяти капель вещества из враждебного зарубежья. А я однажды случайно прокрутил пробирку этой дряни в стиральной машинке.

– Где вы это достали? – завороженно спрашивает Минни.

– У моего кореша Орианы. У нее, по сути, на разлив. Могу вас связать, если хотите.

Эйбел по-прежнему стискивает мою руку.

– Прошу вас, – говорит он. – Мы изо всех сил стараемся ни на кончик пальца из строя не выйти, пока здесь.

– Все нормуль, чувак. Я заначу. – Возвращаю пузырек себе в пиджак, пьяно подмигивая Минни. – Но там, откуда оно взялось, еще есть.

Мы заказываем еще выпивку – Минни берет себе хард-зельцер, – и Эдвина у нее спрашивает:

– Так с учетом вашей области исследований – что вы скажете об этой женщине Атако? – на что Минни качает головой и улыбается чуть ли не с тоской.

– Скажу вот что: это я посоветовала Юми Атако применить триптолизид глютохрономина для паллиативного лечения ее подруги.

– Да вы шутите, – говорит Эдвина.

– Мы вместе были на конференции в Нью-Йорке. Едва ли словом перемолвились. Но я, видимо, направила ее в нужную сторону. – Минни постукивает по своему стакану и выдыхает. – Вероятно, больше всего в жизни я сейчас жалею, что не поддержала с ней контакты, – даже остаться там стоило. Поучаствовать во всем этом.

– Не беспокойтесь, милочка, – произносит Эдвина, поглаживая ее по спине. – Ваш миг еще настанет. Это развивающаяся область.

Всего через считаные месяцы после Эффекта Кабреры «Небесные пленки» Юми Атако попали на первые полосы ФРВА. Я ставлю вопрос перед всей группой:

– А вы все что думаете? Небеса и впрямь торговый центр?

Эйбел закатывает глаза.

– Я вас умоляю.

– Полагаю, это нечто вроде общедоступной распределенной галлюцинации, – отвечает Эдвина, воспринимая вопрос чуточку серьезнее. – «Небеса», как мы их называем, если они вообще существуют, – скорее рыхлое неврологическое состояние, нечто такое, куда мозг переходит за рубежом биологической смерти. Предопределенный шаблон с ассортиментом переменных установок. Моя догадка в том, что прожитый – или, скорее, не-прожитый – опыт такого обыкновенно будет для каждого иным, поскольку, разумеется, никто никогда не возвращался оттуда, чтобы рассказать всем остальным нам, как оно им там показалось. Но как только свою версию этого шаблона увидела Рэн Хасимото – то, что ее мозг спроецировал на эти установки, – и вернулась, чтобы об этом сообщить, полагаю, это и вызвало ту массовую конфлюэнцию, где «небеса» у всех теперь основываются на ее опыте. Люди в таких вещах до крайности внушаемы.

– А вы сами ко всему этому как относитесь? – спрашивает у меня Минни.

Я тщетно давлю в себе отрыжку и задумываюсь.

– Личность я очень депрессивная, – отвечаю ей я. – Думаю, небеса я б не распознал, даже если б написано было прямо над воротами большими неоновыми буквами.

– Или над вращающимися дверями, если уж на то пошло, – смеется Эйбел.

– И эскалатор рядом с декоративным водопадом и искусственными пальмами, – вторю я.

Эдвина что-то напевает про замощенный рай и устройство парковки.

Я говорю, что этой давненько уже не слышал[49].