Первый ежегодный международный симпозиум по хронофеноменологии – плод ума двух исследователей, работавших в Оксфорде; они изучали текущие последствия Эффекта Кабреры, обобщали данные, поступавшие с двух десятков «Горячих линий крайних совпадений», учрежденных по всему миру, чтобы определять, действительно ли эти совпадения указывают на некий более глубинный дефект в ткани времени или нет, и оценивать, не становится ли упомянутая ткань – если продолжать метафору – тоньше. Не слишком ли долго провисела она в шкафу без нафталина? Не забыли ли ее в стиральной машинке, где она заплесневела, скомкалась и на ней образовались постоянные складки? Не отутюжили ли ее потом чересчур рьяно, отчего сделалась она ломкой и хрупкой? Матово ли время до сих пор – или стало оно полупрозрачным, а то и совсем прозрачным в солнечный летний день? Можно ли до сих пор полагаться на время в том, что оно сохранит нас в безопасности и тепле, защитит нашу скромность – или же нам придется вскорости перещелкнуться на какой-то другой уровень? Покамест изыскания ни к каким убедительным выводам не приводили.

Как раз когда новостной цикл Эффекта Кабреры вышел на свой пик, возникли новые слухи об одном японском враче, чья пациентка стала свидетельницей послежизни посредством применения триптолизида глютохрономина, мифического «наркотика путешествий во времени» из Восточной Австралии. Видеозаписи уже скончавшейся пациентки, рассказывавшей об ощутимом, физическом царстве, ожидающем всех нас на другой стороне, распространялись в интернете, как лесной пожар. Папа римский вынужден был вновь появиться в программе «С добрым утром, Америка» и заверить католиков по всему миру, что официальная позиция Ватикана насчет небес не изменилась, – иными словами, на взгляд Церкви, небеса никогда не были и в текущее время не являются торговым центром.

Чтобы усложнить дело, немецкий коллектив альтернативной науки из «темной сети», называющий себя «Neue Götter» – сиречь «Новые Боги», – учредил собственную подпольную испытательную программу, в которой добровольцы после интенсивного отбора и психиатрической оценки (предназначенной подтвердить как их здоровую психику, так и желание умереть ради науки – два эти параметра, очевидно, не отменяли друг друга) получали с таким трудом завоеванную дозу этого так называемого «Б», сообщали о своих галлюцинациях, а после этого их казнил перед камерой случайно выбранный приспешник «Neue Götter». Казнь, разумеется, была необходима для обеспечения того, чтобы то будущее, которое испытуемый предвидел ранее, совершенно точно включало в себя их собственную смерть (и все, что произойдет после нее).

К вящей досаде как ученых, так и церковников, пока что семнадцать из восемнадцати добровольцев сообщили ровно то же самое, что в самом начале описывала Рэн Хасимото: торговый центр, который никогда не закрывался. В их свидетельствах все магазины, вывески и указатели, а также пища в ресторанном дворике были немецкими, но все остальное совпадало – вплоть до сотрудника справочного бюро с кольцом пламени вокруг лица.

Восемнадцатый доброволец в последнюю минуту передумали и умолили не предавать их смерти, когда выломились из своего состояния Б. Они утверждали, что, будучи совсем маленькими, однажды потерялись в торговом центре, и воспоминание об этом до сих пор для них травма – им не хочется проводить всю оставшуюся вечность, ощущая себя испуганным ребенком. Их все равно убили – двумя выстрелами в грудь и одним в висок. Данные, полученные от них, вычеркнули из исследования ввиду «ненаучной предвзятости».

Одному оксфордскому исследователю, мужчине по имени Эйбел Финниган, новейшую видеодепешу «Neue Götter» кодированной службой обмена сообщениями прислал помощник из Бразилии, и он посмотрел ее, пока ел овсянку в лабораторном кафетерии: еще один дрожащий немецкий блондин разливается соловьем насчет громадного торгового центра в небесах, после чего показывает камере номер «Берлинер Цайтунга» за тот день, и ему стреляют в лицо.

– А как же насчет развивающихся стран? – хмыкал Эйбел. – Что насчет отдаленных районов Субсахарской Африки? Или тех племен в Амазонии – ну, вы их знаете. Как небеса выглядят для человека, никогда не бывавшего в торговом центре?

Его коллега Эдвина Аббакар жевала белковый батончик. Она всегда пыталась потреблять больше белка.

– Тем самым вы утверждаете, что вам бы хотелось познакомить изолированное общество амазонских туземцев с неопробованным психогаллюциногенным наркотиком, а потом казнить их, чтобы получить данные?

Эйбел чуть не подавился кашей.

– Очевидно, что это вовсе не то, что я утверждаю. Утверждаю я другое: все это идет вразнос.

Эйбел, как и Эдвина, был хронофеноменологом и время свое делил между частным исследовательским фондом и Факультетом физики Оксфордского университета. Можно было б счесть, будто он обрадуется тому, что избранная им карьера в исторически пренебрегаемой сфере науки вдруг оказалась на самом видном месте, – но вы бы в таком случае ошиблись. Эйбела приглашали в бесчисленные новостные телепрограммы, чтобы он предложил свои комментарии после видео Кабреры, и от всех таких приглашений он отказывался – поскольку наблюдал, как сравнительно многих ученых потрошат на утреннем телевидении за завтраком. Напротив: свою карьеру Эйбел выбрал вполне намеренно, зная, что хронофеноменология темна, безрезультатна и невыгодна. Играл он с дальним прицелом: одним глазом смотрел в исследования перед собой, а другим рассматривал долгую, уютную, незаметную карьеру в академической области. Несколько едва читаемых периодических изданий, монография, напечатанная каким-нибудь издательством малоизвестного колледжа, затем – штатная должность в славном заштатном университете где-нибудь посреди Америки. Может, в Миннесоте или Висконсине. Чем проще люди, представлял себе Эйбел, тем меньше ему придется объясняться и тем легче ему будет просто скользить себе и скользить.

Но теперь, увы, научную область его распирало во все стороны. За последние две недели приток студентов к нему утроился. Специализировавшиеся в теологии переводились с их третьих курсов на первый курс физики.

Даже Эйбел не был неуязвим перед возраставшей истерией. Всего неделей раньше у него дома случился перебой с подачей электроэнергии. Телефон свой он забыл на работе, микроволновка умерла, а затем, необъяснимо, в тот же самый миг остановились и его часы – его аналоговые наручные часы, заменять батарейку которым обычно требовалось раз в шесть-семь лет, – поэтому целых четыре часа Эйбел не знал, ни сколько времени, ни вообще существует ли оно. Батарейку-то на следующий день он справил, но все равно ему не давало покоя: отключается электричество и его часы умирают в один и тот же миг? Какова вероятность такого совпадения? Весь день он провел, мучительно размышляя, сообщить ли об этом происшествии в одну из «Горячих линий крайних совпадений», которые сам же помогал учреждать, но решил этого не делать. Часы он бросил в выставленную круглую шапочку бездомного и купил себе модель из кинетических, но всю неделю оставался в дурном настроении.

– Утверждаю я вот что, – повторил Эйбел, думая о своих старых наручных часах. – Всему этому должно быть разумное объяснение.

– Согласна, – промолвила Эдвина. – Хотя не уверена, что мы его отыщем своими силами. – Когда они дозавтракали, ядро встречи в верхах у них уже вылепилось.

Фонд, в котором оба работали, поддерживал их в теории, но не слишком-то желал привлекать к себе чересчур много внимания. Председатель совета пробормотал слова вроде «псевдонаука» и «повальное увлечение», давая понять, что расследование потенциального коллапса темпоральности – просто мимолетная мода. Они согласились предоставить до четверти конфиденциального финансирования, но не более того. У правительства Соединенного Королевства имелись собственные проблемы, но и оно предложило несколько тысяч фунтов, чтобы дело выглядело так, будто они поддерживают общественный интерес. Министр науки предложил поискать международного партнера, который покрыл бы недостающие средства, – в конце концов, это же тема значительной всемирной озабоченности.

Но датчане отказались. У шведов готовилось что-то свое. Французов поработил их набожный крайне правый президент. Эйбел и Эдвина постучались в пятнадцать разных университетов Америки, но все было тщетно. И вот, как только они уже готовы были махнуть на этот проект рукой и вернуться к своим повседневным исследованиям, в почтовый ящик Эйбела упало сообщение.

– От представителя Федеративной республики Восточной Австралии. – Он рассмеялся. – Не думал, что они там по-прежнему занимаются наукой.

* * *

А ФРВА стремились держать врагов под рукой. Еще не вполне оперившаяся страна почти целиком удалилась с международной арены, пресекла все торговые сделки, кроме самых выгодных, и отозвала послов почти изо всех стран мира. Их представителей в Совете безопасности ООН вызвали на родину, обвинили в пособничестве иностранным державам и публично казнили. Однако страна продолжала держать по одному представителю на каждом континенте – в основном больших шишек бывшего частного сектора, которые посещали все дипломатические приемы, но стояли в углу в одиночестве, с подозрением поглядывая на канапе. Никто не знал, о чем теперь разговаривать с кем бы то ни было из ФРВА, а посланники эти никогда не походили на людей, которые желали бы, чтобы к ним подходили.

Через два дня после получения электронного письма черный городской автомобиль отвез Эйбела и Эдвину из их лаборатории в апартаменты европейского посланника ФРВА в тихом тупичке Южного Кенсингтона. Им велели подождать в гостиной, рядом с мраморным бюстом капитана Кука. В раме и под стеклом на стене висел вылинявший Эврикский флаг[44], рядом с ним – поддельные пасторали поселенцев XVIII века и вышитый портрет Банджо Патерсона. Вышел посланник – толстяк с рыжими бакенбардами, который раньше управлял электрической сетью в Бассленде, – и бесстрастно приветствовал их, а затем поставил в известность, что Центральное правительство ФРВА желает как щедро поддержать, так и гостеприимно провести их встречу в Международном дворце съездов в Дарлинг-Харбор через месяц. Эдвина ответила, что это слишком рано. Посланник ответил, что ситуация, похоже, развивается быстро и здесь играет роль фактор, так сказать, времени.

Эйбелу и Эдвине он предоставил двадцать четыре часа на размышления о его предложении, а затем отослал их прочь на том же черном городском автомобиле.

* * *

Хотя карьерные амбиции Эйбела простирались лишь до подъемной закладной и, возможно, кота, Эдвина была гораздо честолюбивее. Выросши в закрытых средних школах Брикстона, с самого раннего возраста она выказывала не по годам развитую склонность к высшей математике: ее научный доклад в шестом классе касался второго закона термодинамики (самого недооцененного из четырех, сказала тогда она). Старшие классы она закончила на два года раньше положенного срока и в ускоренном режиме двинулась к докторантуре по теоретической физике. К вящему смятенью ее преподавателей и педагогов, Эдвина предпочла карьеру в хронофеноменологии, утверждая, что наименее исследованными областями науки неизбежно окажутся те, где еще много чего можно открыть.

– Возможно, это оливковая ветвь от ФРВА всему остальному миру? – высказала Эдвина гипотезу на следующий день в кафетерии, поедая салат с припущенной курицей, который принесла из дому. – Может, это призвано реабилитировать их образ?

– Если дело в этом, – ответил Эйбел, – я еще менее склонен в этом участвовать. И без того земля под ногами ходуном ходит, не хватает нам только стать мясом в каком-нибудь сэндвиче из политического дерьма.

Но Эдвина его уболтала, доказывая, что возможность слишком хороша, чтобы от нее так просто отказываться. А кроме того, это может оказаться превосходным кормом для того единственного пыльного тома, который Эйбел желал выжать из себя перед тем, как удалиться на покой куда-нибудь на Великие озера в зрелом возрасте сорока пяти лет.

Эдвина проинформировала посланника, что они почтут за честь принять это предложение. Выбрали название: «Первый ежегодный международный симпозиум по хронофеноменологии» (к вящему смятенью Эйбела: «Что, будет и второй?»), – быстренько сляпали веб-сайт и разослали приглашения по всему миру. Многие ответили отказом, ссылаясь на заботу о безопасности. Но к дате истечения срока утвердительно ответило больше сотни физиков-теоретиков, квантовых математиков, кандидатов наук по экспериментальной электромагнетике и аналитиков субтермодинамических темпоральных трещин.

Чемоданы сложены, сердца полны надеждой, и вот уж все сели в самолет чартерным рейсом до ФРВА.

* * *

Уезжать – это еще было легко. Сразу после посадки в неиспользуемом международном терминале Сиднейского аэропорта Эйбела и Эдвину тут же отвели в запираемый накопитель, где пять часов они ждали, пока разламывали и методично сортировали их багаж. У них отобрали мобильные телефоны и сообщили, что в большинстве магазинов электроники они могут приобрести «кирпичи» на замену – одноразовые телефоны конца XX века, с предоплатой, кнопочным набором и без связи с сотовой сетью. У Эйбела конфисковали книжку в бумажной обложке, купленную в аэропорту для полета, а несколько других европейских ученых, прилетевших тем же рейсом, жаловались, что у них пропали лэптопы и литература, а в некоторых случаях их даже «зачистили» от некоторых предметов одежды.

Чиновники Охраны международных границ никакого понятия не имели о симпозиуме – и даже о том, что прибытие этого чартерного рейса было согласовано в верхах. Эйбелу позволили сделать один международный звонок – он использовал его, чтобы дозвониться до конторы представителя в Лондоне, где сейчас было шесть утра. Он оставил сообщение, затем прождал еще три часа, чтобы в Соединенном Королевстве начался рабочий день, – только тогда посланник прислал весточку и накопитель открыли. Встрепанных академиков провели в автобус, где они обнаружили всех прочих участников, прибывавших сюда в течение дня, – их держали в собственных отдельных накопителях, и они имели дело с собственной бюрократической путаницей. В автобусе все познакомились и со своим куратором – женщиной из Министерства транспорта, инфраструктуры, рыболовства и культуры, которая извинилась за недоразумение и раздала проспекты двухдневной конференции, которая начнется завтра утром.

– К сожалению, приветственный ужин, первоначально назначенный на сегодняшний вечер, отменили. Нам выдали особое разрешение на передвижение после начала комендантского часа, поэтому мы отвезем вас прямо в гостиницу.

– Комендантский час? – переспросила Эдвина.

– Да. – Куратор посмотрела на нее прямо. – Сегодня вечером мы вам предлагаем просто отдохнуть и развеяться в роскошных трех-с-половиной-звездочных удобствах ваших гостиничных номеров. Ради вашей собственной безопасности мы бы не рекомендовали вам пытаться выходить в город.

Эйбел спросил то, о чем подумали все:

– Вы можете сказать нам почему?

Куратор улыбнулась.

– Поскольку разнеслась весть о встрече и вашем неминуемом приезде, существует… существовала…

Ее поиск слова прервался гермопакетом со свиной кровью, который лопнул, ударившись в одно стекло. У зоны прилетов толпились мужчины и женщины: они забрасывали автобус целым ассортиментом импровизированных метательных снарядов – гнилыми овощами, обломками пенобетонных блоков, подожженными теннисными мячиками.

– Существовала напряженность, – договорила куратор, отыскав себе место в передней части автобуса и не обернувшись.

* * *

Ученые прибыли в гостиницу «Бьюкенен» незадолго до девяти вечера. То было высокое бетонное здание с одинаковыми синими окнами, присадистое и невыразительное на такой манер, что выглядело скорее детским рисунком того, каким должна быть гостиница в городском гетто. Полукруглую подъездную дорожку с обеих концов перекрывали полицейские баррикады – они преграждали путь бурлившей, нараставшей толпе белоглазых ботанийцев. Те колотили в борта автобуса, но сотрудники полиции сдерживали их, раздвигая баррикады ровно настолько, чтобы пропустить транспорт.

Шофер поставил автобус в вершине разворотного круга и мотор выключать не стал. Вызвали носильщиков, те торопливо сволокли багаж ученых в одну большую кучу прямо посреди вестибюля, словно бы складывали из него большой костер, после чего опрометью исчезли.

– Что вообще тут происходит? – спросил очень потный Эйбел, пытаясь выудить из общей груды свой чемодан.

– За последние двое суток произошли некоторые весьма тревожные совпадения, – ответила их куратор, выдавая участникам ключи от номеров. – Должна сказать, завтра у вас в представлении намечаются кое-какие оживленные публичные дебаты.

– Это симпозиум, – поправила ее Эдвина.

– Конечно, – согласилась куратор. Затем покивала всем на прощанье и, рыся к заднему выходу, сняла с себя официальный шнурок с биркой и кинула в урну.

– Странно это, – заметил Эйбел.

Почти все ученые, с жутким джет-лэгом и уже глубоко жалея, что согласились на это путешествие к Антиподам, разошлись по отведенным им номерам. Кое-кто просматривал заметки к своим экспертным дискуссиям и презентациям, которые они должны были назавтра проводить, но на самом деле никогда уже не проведут. Другие заказывали обслуживание в номер, включали телевизоры и проглядывали скудный набор местного контента по собственному гостиничному кабельному каналу (наводки по футбику, домашний ремонт, охота на педофилов, документальные драмы о премьер-министрах на один срок). Некоторые подпирали двери мебелью и пытались позвонить домой, но обнаружили, что никакой наружной телефонной связи там нет.

– Женщина родила в свой день рождения. – Это сказал я.

Эйбел и Эдвина повернулись к стойке бара, у которой я пустил корни с тех пор, как «Приемлемые» и вся их свита едва-едва успели вернуться в гостиницу часом раньше.

– Прошу прощения? – произнес Эйбел.

Я повторил:

– Женщина родила в свой день рождения.

Даже Эдвина уже начала думать, что заказ еды в номер и славная забаррикадированная дверь – то, что надо. Она сказала:

– Поздравляю, – и потащила свой чемодан к лифту.

– Нет, – со смехом ответил я, – в смысле – спасибо, но я тут ни при чем. Я о «весьма тревожных совпадениях», которые упоминала ваша знакомая. Это одно из них.

Эйбел фыркнул.

– Но это даже не очень-то выходит за рамки обычного. Это случайность один к тремстам шестидесяти пяти. Такое может произойти множество раз за день, каждый день, повсюду на свете. Завтра произойдет опять.

– То была тройня, – сказал я.

– Ладно, прекрасно. – Решив мне подыграть, Эйбел посчитал в уме. – Тройня – это примерно одна на десять тысяч… значит, шанс – один к трем миллионам и шестистам пятидесяти тысячам. Вероятность незначительная, но отнюдь не непредставимая. Каждый день в мире рождается около четырехсот тысяч младенцев, поэтому такое все еще может произойти раз в десять дней.

– Мать сама была одной из тройни, – сказал я.

Эйбел вздохнул.

– Значит, один к тридцати шести миллиардам пятистам миллионам. Разок в каждые… двести пятьдесят лет. В масштабе всей планеты это пустяк.

Я впитал в себя значительный глоток басслендского виски и протянул пустой стакан бармену.

– А если бы я вам сказал, что мать – и две ее сестры – тоже родились в день рождения их матери?

Эйбел моргнул. Эдвина прислушивалась, замерев у лифта, вновь и вновь открывая двери, когда они пытались автоматически захлопнуться.

Как раз в этот миг мимо проследовал глава гостиничной службы безопасности – бормоча в микрофон у себя в петлице, потея под слишком тугим воротничком. Он зазвал внутрь швейцара, затем своими руками закрыл стеклянные раздвижные двери главного входа и запер выключатель ключиком, который вытянул у себя с пояса на упругом шнуре. Прошептал что-то консьержу, и тот после этого дошел до окон во всю стену на фасаде гостиницы, закрыл все жалюзи и пригасил свет.

С десяток людей в баре вестибюля притихли. Как только все смолкли, стал слышен рев толпы снаружи. Все громче и громче.

– Это значит, что вы закрылись? – спросил я у бармена.

Тот пожал мне плечами.

Я отхлебнул из нового стакана и опять повернулся к ученым.

– Желаете выпить, публика?