Желая побыстрее свалить в Уэйкфилд, банда удаляется в свою прежнюю тюремную гостиницу, как только все вываливаются из той ресторанной сумятицы. Спят они восемь часов, просыпаются в десять, складывают сумки, грузятся в автобус и обустраиваются на грядущие сутки езды до Сиднея.

Шкура время от времени доверяет Данте посидеть за рулем, чтобы доехали до конца без остановок. Когда тот впервые устраивается в водительском кресле, Шкура нависает над ним, как исполнительный папаша, показывая дорожные знаки, мягко подсказывая, когда имеет смысл переключить передачу, одними губами изображая эй-эй-эй всякий раз, стоит только Данте подъехать к светофору. У Данте же, в свой черед, имеются права на вождение промышленных грузовиков, и на ТПО[41] он на полставки водил автобусы, однако лишать Шкуру удовольствия он не намерен.

Кроме того, накануне ночью Данте спал с пистолетом под подушкой. Ужин в «Счастливой звезде» он пропустил, чтобы втихаря вывезти технику группы из «Тебартона», и, когда все они ввалились, сидел в гостиничном баре. Клио подсела к нему выпить на сон грядущий и рассказала про агентов МВП и истерике Аша. Ничего из этого Данте – с его природным паранойяльным мышлением – слышать не желал. Когда Клио у него спросила, не хочет ли он еще выпить, Данте от приглашения отказался – он думал о большой пачке метамфетаминов, заныканных в вентиляционном отверстии над дверью в ванную у него в номере наверху. Думал о маленьком 9-миллиметровом пистолете, засунутом под матрас. Купил он его у брата друга его брата. В ФРВА владение незаконным огнестрельным оружием каралось задержанием на неопределенный срок, но приходы, которые Данте ловил, когда носил его при себе, – встряска понимания, что он самый опасный человек в любом данном помещении, – все равно перевешивали страх того, что его сцапают.

И вот Данте за рулем, Шкура – под боком. Чтобы избежать двойного пересечения границ, мы решили ехать долгим путем – направлением к северо-востоку, дальше вглубь суши. Вскоре после поста в Коубёрне – стандартная процедура, ультрафиолетовые фонарики и проверка удостоверений – Данте сворачивает нас на Брокенхиллский объезд – щербатый участок четырехрядной дороги, поспешно проложенный, чтобы движение между штатами уместно широко огибало самый большой гулаг ФРВА. Все притихают. Пони вжимается лицом в окна, чтобы получше разглядеть затянутую смогом цитадель на горизонте: изрыгающие дым трубы, металлические пылинки уборочных комбайнов, километры изгородей под током и заминированные пустоши между здесь и там. Все остальные мы отворачиваемся.

К тому времени, как выезжаем обратно на трассу у Литтл-Топара, солнце садится у нас за спиной, поливая трассу А32 сорбетно-оранжевым и бабблгамно-голубым. Все находят себе койку или откидываются в кресле, устраиваясь на ночь. Затем всех нас одного за другим навещает Ориана с пузырьком в руке – прорицательница снов в драных теннисках. Одного за другим она укладывает нас в транс. Один за другим черепа наши начинают мерзнуть, кожа вскипает мурашками, а дыхание учащается, покуда все не конденсируется до размера и веса черной дыры величиной с булавочный укол и мы не тратим дальнейшее сколько бы там ни было, паря вперед во времени. Видим, как садится солнце, до того, как оно сядет. Видим, как мимо проплывают городки, еще до того, как мы проплывем мимо них, – Уилканниа и Нуна, Кобар и Канбелего. Шкура задремывает, а Данте провозит нас сквозь Даббоу. Полдороги уже проехали.

Кроме ответственных водителей, от визита Орианы отказался только Джулиан. После ресторана он сказал, что пока и так уже насмотрелся. Он сидит за раскладным столом в глубине с гитарой на коленях, что-то подбирает. Как только о группе и всех остальных, включая Клио, Ладлоу, Пони и меня, позаботились, Ориана подходит, подсаживается к Джулиану и слушает.

– Что это? – спрашивает она.

– Песня, – отвечает он.

– Без балды. Как называется?

– У нее пока нет названия. Пытаюсь вот распаковать кое-что из того, что ко мне приходило, когда я был за границей.

– Мило звучит. Просто.

– Просто. Это можно воспринять двояко.

– Я в том смысле, что – чисто.

Джулиан понижает строй гитары на полтона и снова пробует мелодию.

– Думаешь о сольной карьере? – спрашивает Ориана.

– Ты меня за это упрекнешь?

С минутку они сидят, Джулиан играет, Ориана покачивается от движения автобуса, когда Данте вписывается в плавный поворот. Он хороший водитель. Лучше Шкуры. Над ними гудит кондиционер, а под ними рокочут колеса, но гитара Джулиана прорывает весь этот гул.

– А текст к этому уже есть? – спрашивает Ориана.

Был, но Джулиану неловко его петь. Он бросает взгляд вдоль прохода, проверяя своих бессознательных попутчиков.

– Только не говори мне, что стесняешься, – поддразнивает его Ориана.

Джулиан тихонько посмеивается. Затем произносит:

– Значит, текст, – морально готовя себя.

Песня эта в итоге станет начальным треком на «МАНИФЕСТЕ МУД*ЗВОНА». Называлась она «Тихоня на измене» и звучала так:

– Хм-м, – тянет Ориана.

Джулиан затыкается, струна си отскакивает от его ногтя.

– Что?

– Ничего. Прости. Давай дальше.

– Тебе не нравится.

– Я этого не сказала.

– Ты сказала, что это чисто.

– Я сказала, что это просто.

– А еще как?

Ориана благодушно выдыхает. Она знала, что ее тяга к грубой честности была для многих обломной, но иначе просто не умела.

– Звучит очень… знакомо.

– А что в этом плохого? Ностальгия хорошо продается.

– Ностальгия по сути своей консервативна.

Джулиан смеется.

– У меня такое чувство, что я на какую-то чужую лекцию случайно вломился или как-то. Мы вообще об одном говорим?

– Думаю, да.

– Это же всего лишь песня.

– Почему она непременно должна быть всего лишь?

Джулиан отворачивается, чтоб Ориана не заметила, как он хмурится. Это отдает Ашем.

– Не все обязано что-то значить, видишь ли.

Ориана пожимает плечами.

– Я просто считаю, что нельзя поддерживать прогресс, одновременно фетишизируя артефакты культуры.

– Артефакты?

– Два года назад, две тысячи лет назад, не имеет значения. Прошлое есть прошлое. Если хочешь двигаться вперед – на самом деле двигаться вперед, – нужно отпустить все, что у тебя позади есть, до единого. Никакой избирательности тут быть не может.

Одним из самых нелюбимых треков «В конце» у Джулиана была «Моя невеста-будетлянка». Вот сейчас он смотрит на Ориану и думает: «Ненависть к древности в ее глазах кипящая», – не зная, о ней ли написал это Аш. Он не знает обо всем том, что о ней знает Аш, а сам Джулиан не узнает никогда. Ты ж не всегда раздаешь всем одни и те же части себя.

– Расскажи мне о своем улете, – говорит Ориана, умело меняя тему. – О том приключении, что у тебя было. Или о том, что ты видел.

– Ладно. – Джулиан откладывает гитару. – Той ночью, когда отчаливал домой, я проехал на такси по Медельину. Смотрел в окно, а там была эта компания детишек – я говорю «детишек», но не знаю, может, подростков. Постарше. Они гоняли на мотороллерах. У каждого мальчика за спиной сидела девочка, обхватив его за пояс. Никаких шлемов у них нет, ничего такого. А было уже поздно, и эти детишки просто катались. Все время набирали скорость, перегоняли меня, потом описывали круг и возвращались, роились вокруг моего такси, словно косяк рыбы. Вся их компания то разъезжалась в стороны, то стягивалась, когда дорога сужалась и снова расширялась. Мы остановились у светофора, и я выглянул и встретился взглядом с одной девочкой, и мы просто улыбнулись друг дружке. Совершенно посторонние люди. Мне было интересно, какая у них жизнь, у этой детворы. Интересно, думал я, ощущают ли они себя юными – такими, как выглядят, – или же старыми – такими, какими стараются быть. Забавно же, как никогда вполне не ощущаешь своего возраста. Все это относительно, наверное. Но я, глядя на них, ощущал себя старым. Чувствовал себя стариком, пялился в окно на какую-то совершенно искусственную картинку юности. Поймал себя на том, что чуть было не скручиваю окно вниз и не сообщаю им об этом.

Автобус украдкой переваливает вниз в темную пасторальную долину, и Джулиан с Орианой ощущают, как желудки у них подскакивают на полдюйма. У Ладлоу одна рука вываливается с койки и остается висеть, вялая и бесчувственная.

Джулиан смотрит вдоль по проходу.

– Ты их всех в самом деле выстроила в ряд, правда? Добровольных подопытных морских свинок.

Ориана улыбается, затем вскакивает к проигрывателю и отпирает ящик Шкуры.

– Что тебе под настроение? «Враг общества», «Память общества», Принц, Фил Коллинз… Фила Коллинза зачистили? Почему?

– Избыточная перкуссия? – гадает Джулиан. – Кто ж знает. Врубай.

– Когда окажемся в Сиднее, – говорит Ориана, выуживая из конверта «Лицевую стоимость»[42] и бережно ставя ее на вертушку, – мне бы хотелось, чтоб ты кое с кем познакомился.

– Типа продюсера?

– Нет. Они не в цехе. Но я им немного о тебе рассказала, и они б хотели с тобой встретиться.

Джулиан качает головой, снова запечатывая гитару в кофр.

– С каких это пор у тебя все стало таким загадочным?

– Никаких загадок, – отвечает Ориана. – Я просто осторожна.

Автобус заполняется внезапным, раскатистым хором кашля – все выламываются одновременно, а затем кричат в унисон:

– БЕРЕГИСЬ!

Они увидели корову. Одинокую корову, которой как-то удалось перевалить через решетку с ближайшего участка собственности и выбрести на левую полосу темного шоссе. Все на Б увидели ее прежде Данте – поэтому они к тому же знали: что б ни сделал он и что б ни сказали они, он в нее все равно врежется.

Данте резко сворачивает вправо, пугая животину, которая взбрыкивает задними ногами и удирает не в ту сторону – галопом прямо перед автобусом, ее янтарные ляжки переливчато сияют в лучах фар «Женевьевы» сразу перед тем, как туша ее оказывается сплющена. У нее ломаются кости, отрываются ноги, а внутренности размазываются по всему капоту. В смерти своей корова оставляет свою отметину: у нас разбита фара, оторвана половина отбойника и в шасси автобуса остается вмятина, как от небольшого булыжника. Посредине ветрового стекла ртутью бежит тонюсенькая трещинка в волос толщиной, меж тем как Данте бьет по тормозам, растопыривает локти, умело сдерживая внезапный вал торможенья своей громадной махины.

Ладлоу и Клио начисто скидывает с коек. Аш, Тэмми, Зандер, Пони и я получаем подголовниками по физиономиям. У Пони проваливается нос, и весь рот у него наполняется кровью. Багажные отсеки наверху распахиваются, и нам на головы валится град ручной клади и звукового оборудования. Кофр с фотооборудованием Ладлоу приземляется на пол с тошнотворным треском, а драгоценный зеленый чемодан Орианы летит, кувыркается и скользит аж до середины прохода.

– Все в норме? – орет Шкура, как только стихают скрежет раздираемого металла и рев умирающего скота.

– Нет! – визжит Пони. Зандер удерживает его в кресле, стараясь успокоить, меж тем как Аш роется в вещах, пытаясь отыскать аптечку.

Шкура немедленно винит себя за то, что уснул, но Данте говорит, что не в этом дело. Корова выбежала на дорогу прямо перед ними. Что тут поделаешь.

– Это было невероятно, – говорит Ориана, оказавшаяся на коленях у раскладного стола. – Синхронизованная галлюцинация. Совмещенные видения. Они проснулись в унисон, реагируя на непосредственную опасность в реальном времени.

– С тобой порядок? – спрашивает у нее Джулиан.

Ориана щерился от уха до уха, а пластинка Фила Коллинза скачет по его иконической барабанной дроби вновь и вновь.

– Оу оу оу оу оу, – ноет Пони, пока Зандер прижимает ему к носу пакет льда. Тэмми разминает правое запястье, тревожась, что могла его потянуть. Ладлоу осматривают свой кофр, полный погнувшихся объективов.

– Мы за это заплатим, – говорит Аш.

– Давайте немного погодим с распределением компенсаций, – встревает Шкура. – Для такого существует страховка.

– Случайные акты крупного рогатого скота, – бормочу я Клио, которая смешным это не находит. Мне очень говенно. В последнее время я делаю одну и ту же ошибку – проскакиваю вперед, еще не вполне протрезвев, поэтому страдать от бодуна мне выпадает дважды. А выламываться из такого улета – никто из нас такого раньше не переживал. Ощущение – как будто видишь сон, а просыпаешься от пощечины.

Ориана поднимается на ноги и кричит, перекрывая общий ропот:

– Так все это видели? Вы все видели корову?

– Не сейчас, О, – ворчит Аш.

Весь салон затапливает красным и синим светом.

– Бля, – произносит Тэмми.

– Ебть, – произносит Зандер.

– А они-то откуда взялись? – воет Клио.

Джулиан угадывает верно:

– Должно быть, ехали за нами.

Через несколько секунд к «Женевьеве» подъезжает крейсер Министерства. Из него выбираются два патрульных, бредут по коровьим потрохам и стучатся в дверь автобуса. Третий выставляет пластиковый периметр ведьминских шляп и отражательных знаков, хотя никакого движения в обе стороны нет на много миль.

– Министерство внутренних границ и миграции, – произносит патрульный по другую сторону тонированного стекла. – Открывайте.

Ориана ныряет к своему зеленому чемодану и тащит его обратно к столу вместе с Джулианом. Все делают, что могут, лишь бы как-то сразу улучшить собственную внешность: Зандер выкидывает косяк в окно на дальней стороне, Данте надвигает на глаза кепку, Аш набрасывает на себя кардиган, чтобы прикрыть татуировку «СВОБОДУ ТАЙВАНЮ».

– У нас все обойдется, – произносит Шкура со всею решимостью человека, который семь раз попадал в больницу после различных стычек с правоохранительными органами.

– Границы и миграция! Открывайте!

Шкура кивает, и Данте перекидывает рукоять, открывая двери.

Патрульные всходят по ступенькам. Темный кевлар с вышитыми регалиями, тактические шлемы с лицевыми щитками из перспекса, подсвеченные изнутри зеленым, ремни, утяжеленные стяжками и артиллерией.

Тот патрульный, кто стучал, – его нашивка с именем гласит: «СОТРУДНИК БАРНЗ», – произносит:

– Вы, публика, там кровавую кашу развели, – тыча большим пальцем себе за спину на корову, размазанную по битуму.

Шкура от всей души всхохатывает.

– Да, бедняжка! Жуть какое дело. К прискорбию, неизбежно. Она испугалась чего-то и выбежала прямо перед нами. А потом уже испугались мы! И затем… ну… – Он умолкает и сокрушенно поникает головой.

Патрульный за спиной у Барнза, чья нашивка гласит: «СОТРУДНИК ХИКС», – говорит:

– Будь здоров тут у вас колеса. Вот только передок помят.

Данте пялится прямо перед собой, намертво спокойный, руки на руле.

– Ага, что надо машина, – произносит он.

– Пункт назначения? – спрашивает Барнз.

– Сидней, – отвечает Шкура.

– А откуда выехали?

– В смысле, вы этого еще не знаете? – вмешивается Аш с хорошо отрепетированной невинностью.

Хикс кривится в сторону Аша, затем говорит Данте:

– Вы не управляете транспортным средством под воздействием какого-либо алкоголя или наркотиков, правда, сынок?

– Нет, офицер.

– И права на управление тяжелым транспортом у вас имеются?

Шкура готов уже влезть с каким-то витиеватым оправданием, но нужды в этом нет: Данте раскрывает бумажник и вручает патрульному совершенно законные, совершенно действительные права на вождение тяжелого транспорта.

Хикс произносит:

– Будьте добры выйти из машины, мистер Толентино, мы проведем быструю рутинную проверку дыхания и глаз.

Данте отвечает:

– Разумеется, офицер. – Он встает и следом за Хиксом выходит из автобуса, одергивая сзади куртку, чтобы получше прикрыть пистолет, засунутый за пояс джинсов.

Барнз кричит третьему патрульному:

– Сотрудник Ли! Полную проверку транспорта, пожалуйста! – После чего обращается к Шкуре: – Мой коллега осмотрит ваш транспорт, чтобы удостовериться, что он еще на ходу. Я бы рекомендовал сразу же поставить его на ремонт, как только окажетесь в Сиднее.

– Абсолютно, – откликается Шкура. – Считайте, уже стоит.

После чего Барнз обращает свой зеленовато-беловатый лик к остальным обитателям автобуса. Он стоит в проходе, барабаня пальцами в перчатках по спинке незанятого кресла.

– Травмы есть?

Мы качаем головами и жмем плечами, предлагая ему полный спектр от «не-а» до «все хорошо».

Патрульный смотрит на Пони.

– А у тебя, сынок?

Пони дрожит от усилия не поддаться боли, прижимая к ноздрям пакет льда.

– Просто нос разбил, офицер. Со мной так все время.

– Тогда ладно, – кивнув, произносит Барнз.

Но продолжает стоять. Постукивая пальцами, как будто что-то забыл. Или словно ждет, чтобы что-то случилось. После еще одной полной минуты размышлений и постукивания говорит:

– Что ж, слишком много вашего времени мы не займем.

С того места, где сижу я, мне видно, как обмякают плечи Аша, Зандера и Пони. За спиной у себя слышу, как выдыхают Клио, Тэмми, Джулиан и Ориана.

Но тут Барнз произносит:

– Просто быстрый осмотр, и мы вам больше надоедать не будем. Маргаритка! Ко мне, девочка!

На миг в ошеломлении своем я думаю – надеюсь и чуть ли не молюсь, – что Маргаритка – это какой-то новобранец, щегол, к которому до сих пор можно обращаться как-то типа «девочка», и что Барнз приглашает ее на борт просто показать, что тут и как делается, помочь ей с ее первой самостоятельной проверкой на дороге. Но Маргаритка – не щегол. На самом деле Маргаритка служит в МВГМ примерно столько же, сколько и сам Барнз. Вместе они хорошо сработались. И теперь Маргаритка заскакивает по ступенькам и протискивается по проходу, опустив нос к полу.

Джулиан чуть было не давится.

– Ебать. – Собак-нюхачей он поистине ненавидел.

Маргаритка – девятилетняя немецкая овчарка с шерстью как у медведя и глазами как у Вельзевула, влатанная в собственную сбрую из кевлара. Боевая снаряга для песиков. Мило. Она вдыхает пол автобуса черным влажным носом, переходя от сиденья к сиденью, от ряда к ряду, не пропуская ни дюйма.

– Хорошая девочка, – говорит Барнз. После чего – нам: – Просто сидите славно и тихонько. Она дружелюбная. Честное слово.

Я знаю, что не следовало, но не мог ничего с собой поделать – повернулся и посмотрел назад, на Ориану. На Ориану, кого знал с начальной школы. За все это время я ни разу не видел ее такой испуганной с виду, как сейчас, она прижимала этот свой изумрудный чемоданчик к груди, зная, что его содержимое – один лишь объем его и чистота – способно выволочь ее из этого автобуса и поставить перед расстрельной командой, не успеет еще рассвести.

Джулиан сидит с нею рядом, жалея, как сам черт, что не сиганул вместе с остальными. Тогда он бы мог это увидеть. Мог бы знать, что грядет. Вместо этого ему остается только дотянуться через сиденье, взять Ориану за руку и крепко ее сжать.

Маргаритка набивает себе полный нос старой спортивной сумкой Аша. Затем приостанавливается возле Пони, чуя кровь. Поворачивается к Зандеру. Нюхает. Снова поворачивает голову к Пони. Нюхает. После чего переходит к койкам.

– Спасибо, мистер Толентино, – слышим мы голос Хикса снаружи, и Данте возвращается в автобус. Бросает один взгляд на Маргаритку, затем другой – вдоль всего прохода. Видит, как Ориана стискивает свой чемодан, и позвоночник у него становится стальным. Под курткой напрягаются все мышцы. Он прокашливается и опирается – ах как же небрежно – на приборную доску. Наблюдает. Одной рукой скребет себе щетину. Другая зависла где-то за спиной.

– Знаете, – как бы между прочим говорит Барнз, – у меня племянницу зовут Женевьева.

– Какое совпадение, – произносит Тэмми.

Барнз холодеет.

– Осторожней, милочка. Мы про такое больше не шутим.

Меня подмывает выглядеть несколько респектабельнее, и я резко встаю – и Маргаритка рычит, показывая мне желтые передние зубы.

– Я же сказал – славно и тихонько, приятель! – прикрикивает на меня Барнз.

– Извините, – отвечаю я, стараясь удержать в себе тошноту. – Прости, Маргаритка. Хорошая девочка. – Псина медлит у моих лодыжек на пару секунд дольше нужного, после чего забывает о моем существовании и разворачивается на месте к Клио, а та закрывает глаза и сжимает кулаки и ждет, чтобы все это поскорее закончилось.

Маргаритка проскакивает прямо мимо Тэмми, как будто та невидима. Я один поблизости слышу, как та бормочет:

– Вот правильно. Вали дальше, нацистская ебучка Скуби-Ду.

Ладлоу, кому, я подозреваю, собаки нравятся, даже если они мерзкие сексоты, робко предлагают Маргаритке тыльную сторону руки. Та бесстрастно ее обнюхивает, после чего движется дальше, все внимание сосредоточив на задней части автобуса.

Не отрывая взгляда от Орианы, Аш спрашивает немного чересчур громко, а грудь у него вздымается от тягостного дыхания:

– Это долго еще?

– Столько, сколько нужно, – отрезает Барнз. – Но она почти закончила. Хорошая девочка!

В передней части автобуса возникает Хикс – стоит почти плечом к плечу с Данте.

– Хорошая девочка, – вторит Барнзу Хикс.

Маргаритка заканчивает инспектировать уборные и винный погребок, после чего поворачивается к раскладному столу, где на откидной лавке примостились Джулиан и Ориана, стараясь не просто вдавиться в стенку, но выдавиться на другой ее стороне, на шоссе и снова оказаться в Аделаиде.

– Плохая девочка, – бурчит Джулиан себе под нос.

Собака останавливается как вкопанная. Ее резкие вдохи становятся долгими. Даже с другого конца автобуса Барнз ощущает эту перемену.

– В чем дело, Маргаритка? Что ты нашла?

Данте переминается, чтобы прочнее стоять на ногах.

Маргаритка принимается рычать.

Барнз проходит вдоль всего автобуса – мимо Аша, Зандера и Пони, мимо меня и Ладлоу, Клио и Тэмми. Подходит к раскладному столу и сверху вниз смотрит на Ориану. На ее чемодан. Но не просит ее открыть его и не велит Маргаритке нападать. Скорее Барнз склоняет набок голову, как будто его только что-то чем-то осенило, и спрашивает:

– Что это за звук?

С того мига, как Данте сбил корову, не могло пройти больше шести-семи минут. Но за те шесть или семь минут и со всем остальным происходившим никто и не подумал выключить проигрыватель.

– Я знаю, что это за звук.

До Барнза в его шлем донеслась эта знаменитая барабанная сбивка Фила Коллинза – тот риф, на котором пластинку заело, и он играл опять и опять, громыхающим неприятным стаккато. Патрульный отрывает взгляд от чемодана Орианы и поворачивается к стерео, смотрит, как проигрыватель на своем подвесе крутит виниловую пластинку. Срывает ее с вертушки. Барабаны стихают. Он читает яблоко на пластинке, затем опускается на колени и осматривает рассыпавшееся содержимое запирающегося ящика. «Космические психопаты». «Дохлые Кеннеди». «Н. С. П.». «Амил и Нюхачи»[43].

– К ноге, Маргаритка.

Собака возвращается к Хиксу в нос автобуса, послушно садится, дружелюбно сопит.

– Чье это? – спрашивает Барнз, поднимая конверт «Лицевой стоимости».

Говоря строго, пластинка принадлежала «Лабиринту». Рассчитывая на возвращение старого мирового порядка рано или поздно, их архивариусы собрали внушительный каталог зачищенных пластинок, которые держали в огнеупорном хранилище в подвале мельбурнской штаб-квартиры компании. Шкура их взял в этой нелегальной фонотеке, заявив, что это входит в райдер «Приемлемых».

Барнз выпрямляется и объявляет:

– В данный момент все присутствующие в этом автобусе являются нарушителями раздела тридцать два Акта культурного очищения. Если никто не заявит свою ответственность за этот незаконный аудиоматериал, ваше транспортное средство будет конфисковано, а все вы арестованы и привлечены для дальнейших допросов.

Данте распрямляется. Шкура замечает это, знает, что Данте подумывает кое-что сделать, а также знает, что должен его остановить в том, что тот подумывает сделать, чем бы оно ни было, если хочет, чтобы группа осталась жива, а гастроли продолжались.

– Дам вам десять секунд на то, чтобы обдумать мое предложение, – говорит Барнз.

Вот что я знаю: меньше, чем за десять последовавших секунд, какие-то едва приметные физические сигналы выявляют, кто готов вышвырнуть свою жизнь на помойку ради других в этом автобусе. Зандер делает глубокий вдох, готовясь выступить с подложным – зато от всей души – признанием. Брови Ладлоу взмывают к линии волос в упреждающем изумлении, от того, что они, Ладлоу, сейчас скажут. Клио начинает морщиться – у нее на языке свернулась ложь, меняющая всю жизнь. Даже я качаю головой из стороны в сторону, недоумевая, для этого ли я тут. Но мое время еще не пришло – мое время еще придет.

Всех опережает Пони.

– Они мои, свинья! – орет он, выскакивая в проход.

Барнз приказывает Хиксу:

– Взять его.

Хикс хватает Пони за воротник рубашки, сует его окровавленным лицом в другой ряд сидений и стягивает ему запястья за спиной. Зандер и Аш рефлекторно делают по шагу вперед, но Маргаритка начинает лаять, а из пасти ее показывается пена.

– Настоящим вы задержаны властью Центрального правительства Федеративной республики Восточной Австралии, – монотонно нудит Хикс, зачитывая Пони его права, каковых у того нет вообще.

– Ебаные фашисты! Ебаные ханжи! – вопит Пони, немощно пиная укрепленные поножи Хикса. Маргаритка кусает Пони за ногу. Зандер орет и пинает собаку. Барнз выхватывает дубинку и лупит ею Зандера поперек лица, повреждая ему роговицу правого глаза. Тэмми подхватывает его, когда он падает. Я блюю на койку. Данте выхватывает из джинсов сзади пистолет, но Шкура с поразительной силой вцепляется ему в руку и удерживает оружие так, что его никто не успевает заметить, отчего Данте остается вне подозрений. Зандер стряхивает с себя Тэмми и кидается к Пони, когда патрульные волокут его по проходу. Обалделый и полуослепший Зандер спотыкается о чей-то багаж и падает ниц, и ползет вслед за младшим братцем, крича:

– НЕТ НЕТ НЕТ.

– Это же просто музыка, идиоты! – Пони просто воет от хохота. – Это слова и музыка! Мелодия и гармония! Вам ничего от нее не сделается! От музыки ничего не может вам сделаться!

Хикс сволакивает Пони вниз по ступенькам «Женевьевы», в грязь и говяжью кровь, после чего швыряет его в заднюю дверцу полицейского крейсера. Маргаритка следует за ними, самодовольно тявкая.

Барнз приостанавливается на верхней ступеньке и показывает дубинкой вдоль всего прохода, прямо на Ориану и ее изумрудный чемодан.

– На потом, – говорит он.

* * *

Кое-кто заставит вас поверить, будто где-то существует незримый гроссбух, в котором всегда должен быть подведен баланс, а все мы – костяшки на бесконечных, непреложных счётах галактики. Они сами верят, что когда люди исчезают – очевидно или незаметно, естественным путем или неестественным, – нам следует быть благодарными, потому что люди эти удерживают нас в плюсе.

Только нет никакой формулы для тех, кому выпадает задержаться. Ни в военное время, ни в мирное, ни в трудные времена, ни в хорошие. Это просто тупое везенье и обстоятельства. Младший братец Зандера не был первым именем ни в каком списке. Он не был ни самым храбрым, ни самым тупым – и не заслуживал чего-то больше прочих. Так чем он был-то?

Что можно сказать о человеке, который никогда особо вам не нравился, но вам всегда будет его как-то не хватать? Их больше нет, и на этом – всё. Назавтра взойдет солнце.