Пятница выпадает на четвертое февраля. В этот день на Великобританию обрушится сильнейший снегопад с 1963 года. Родится примерно 360 000 человек, 518 400 раз ударит молния. 154 080 человек умрут.

Я тайком ухожу из дома в 5:24. Этой ночью я не смотрела кино — ни один фильм меня не заинтересовал. К тому же собственная комната меня бесит: я сорвала со стен все постеры Солитера, и ковер превратился в луг, усыпанный листами бумаги и стикерами. По сути, я всю ночь тупо просидела на кровати. Сейчас на мне столько одежды, сколько я смогла натянуть поверх школьной формы, я вооружена телефоном, фонариком и нераспечатанной банкой диетического лимонада — не думаю, что руки дойдут его выпить. В голове туман, наверное, потому что я неделю толком не спала. Но это хороший туман, в нем кроется восторг и вера в то, что я неуязвима и непобедима.

Последний пост в блоге появился вчера в восемь вечера.

20:00, 3 февраля

Солитерианцы.

Завтра утром в государственной школе имени Харви Грина Солитер проведет величайшую в своей истории операцию. Мы будем невероятно рады вас видеть. Спасибо за то, что поддерживали нас в этом семестре.

Надеемся, что смогли хоть немного скрасить вашу скучную зиму.

Терпение убивает.

На меня вдруг накатывает острое желание позвонить Бекки.

— …Алло?

По ночам Бекки кладет телефон в режиме вибро возле головы. Я знаю об этом, потому что она рассказывала, как ее будили эсэмэски.

— Бекки. Это Тори.

— Господи. Тори. — Голос у нее полумертвый. — Почему… ты звонишь мне… в пять утра?

— Уже без двадцати шесть.

— Это, конечно, все меняет.

— Разница в сорок минут. За сорок минут можно много чего сделать.

— Просто… скажи… зачем звонишь?..

— Сообщить, что я чувствую себя гораздо лучше.

В трубке тишина. Потом:

— Ну… это хорошо, но…

— Да, знаю. Я чувствую себя намного, намного лучше.

— Но разве тогда ты не должна спать?

— Да, точно, и я обязательно лягу спать, как только кое с чем разберусь. Солитер соберется сегодня утром.

На этот раз Бекки соображает быстрее.

— Погоди-ка. — Она полностью проснулась. — Погоди. Что… Ты где?

Я оглядываюсь по сторонам — до цели осталось всего ничего.

— Иду в школу. А что?

— Господи боже! — В трубке слышится шорох, Бекки, видимо, садится на кровати. — Подруга, ты что, нахрен, творишь?

— Я же сказала…

— ТОРИ! ИДИ ДОМОЙ!

— Домой? — Я смеюсь. — Чтобы что? Снова сидеть и плакать?

— ТЫ С УМА СОШЛА? ВРЕМЯ ПЯТЬ УТРА! ЗАЧЕМ ТЕБЕ ВООБЩЕ ПОНАДОБИЛОСЬ…

Я обрываю смех и нажимаю на красную трубку, потому что от слов Бекки к глазам подступают слезы.

Я торопливо шагаю через город, ноги вязнут в снегу. Я почти уверена, что рано или поздно нога не найдет под снегом опоры и я буду проваливаться в белое месиво до тех пор, пока не исчезну. Если бы не фонари, на улице было бы темно хоть глаз выколи, но фонари заливают снег тусклым желтым светом. И снег приобретает неприятный, почти болезненный вид.

Пятнадцать минут спустя я протискиваюсь через живую изгородь на территорию школы, потому что главные ворота заперты. На лице теперь краснеет длинная царапина — внимательно изучив ее в экране телефона, я решаю, что она мне даже нравится.

На парковке никого. Я бреду через сугробы к главному входу и, подойдя поближе, вижу, что двери школы распахнуты настежь. Захожу внутрь и сразу обращаю внимание на белый щиток сигнализации на стене. Вернее, на то, что теперь этого белого щитка там нет. Кто-то вырвал сигнализацию с корнем, и теперь она болтается на паре проводов. Остальные перерезаны. Несколько секунд я смотрю на поруганную сигнализацию, потом иду дальше по коридору.

Они уже здесь.

Я двигаюсь медленно, как Дух прошлого Рождества. Вспоминаю, как в последний раз оказалась в школе в такую рань несколько недель назад, вместе с Зельдой и другими старостами. Тогда я посмотрела видео со скрипачкой. Такое чувство, как будто это случилось в прошлой жизни. Сейчас в школе гораздо холоднее.

Ближе к концу коридора я начинаю различать невнятный шепот — он доносится из кабинета английской литературы на углу. Класс мистера Кента. Я распластываюсь по стене возле двери, как шпион. Через пластиковое окошко в двери проникает тусклый свет. Очень осторожно и очень медленно я заглядываю внутрь.

Я ожидала увидеть орду приспешников Солитера, но вместо этого вижу всего трех человек: они сгрудились возле парты в центре класса. На столе перед ними лежит большущий фонарик. В первом парне я узнаю Парня-с-Челкой, которого сто раз видела в компании Лукаса. Оделся он очень по-лукасовски: джинсы-скинни, ботинки топ-сайдеры, куртка-бомбер и футболка-поло.

Рядом с ним стоит Эвелин Фоули.

Челка обнимает ее за талию. Вот как. Значит, это он ее тайный бойфренд. Я мысленно возвращаюсь на музыкальный фестиваль. Мог ли искаженный голос Солитера принадлежать девушке? Но я слишком замерзла, чтобы толком соображать, поэтому сосредотачиваю все внимание на последнем человеке в классе.

Это Лукас.

Челка и Эвелин, кажется, объединились против него. А Лукас что-то торопливо шепчет Челке. Вчера он сказал, что вышел из Солитера, так? Может, мне стоит ворваться в комнату, начать орать и размахивать телефоном? Пригрозить им, что я вызову полицию? Может…

— Господи.

В противоположном конце коридора появляется Бекки Аллен, и я едва не теряю сознание от шока. Укоризненно наставив на меня палец, она шипит:

— Так и знала, что ты не пойдешь домой!

Расфокусировавшимися глазами я дико таращусь, как Бекки стремительно сокращает расстояние между нами. Буквально через несколько секунд она стоит рядом со мной: на ногах пушистые сапоги, штаны от пижамы с Суперменом заправлены в три пары носков. Бекки натянула на себя худи, пальто и кучу вязаных вещей. И она здесь. Бекки пришла в школу. Ради меня. Видок у нее полубезумный, фиолетовые волосы собраны в неряшливый пучок. Я не понимаю, что происходит и почему, но мне становится легче от того, что Бекки рядом.

— Господи боже, что ты творишь? — яростно шепчет она. — Что. Ты. Творишь? — А потом Бекки обнимает меня, и я не сопротивляюсь. На миг мне даже кажется, будто мы друзья. А Бекки отстраняется, смотрит на меня и кривится. — Подруга, что у тебя с лицом? — Она трет рукавом мою щеку, и, когда опускает руку, я замечаю на рукаве пятна крови. Потом Бекки улыбается и качает головой. А я вспоминаю Бекки, которую знала три года назад: до того, как в ее жизни появились мальчики, секс и алкоголь, до того, как она начала неудержимо двигаться вперед, а я осталась топтаться на месте.

Я киваю на дверь кабинета английской литературы:

— Посмотри, кто там.

Бекки на цыпочках проходит мимо меня. Стоит ей бросить взгляд в класс, и лицо ее искажается от ужаса.

— Эвелин? Какого?.. И почему Лукас?.. — До Бекки наконец доходит, и она изумленно открывает рот. — Так это… Это Солитер? — Она поворачивается ко мне и качает головой. — Слишком много шокирующей информации для шести утра. Я даже не уверена, что проснулась.

— Тс-с.

Я пытаюсь разобрать, о чем они говорят. Бекки, пригнувшись, отходит от окошка, и теперь, скрытые темнотой, мы стоим по обе стороны от двери. До нас долетают смутные обрывки разговора.

На часах 6:04.

— Отрасти яйца, Лукас. — Это Эвелин. На ней джинсовые шорты с завышенной талией, чулки и куртка «Харрингтон». — Я не шучу. Мы, конечно, дико извиняемся за то, что вытащили тебя из-под электрического одеяла и оторвали от «Радио 4», но не мог бы ты все-таки отрастить яйца?

На лице Лукаса играют тени. Он морщится:

— Позволь напомнить тебе, что это я основал Солитер, так что наличие у меня яиц не обсуждается.

— Ну да, ты основал, — кивает Челка. Мне впервые удается толком его рассмотреть. Какой-то он миниатюрный для человека с такой копной волос. На столе возле него лежит фирменный пакет из магазина «Моррисон». Но голос у этого парня гораздо глубже, чем я ожидала. — А потом слился, как только мы взялись за дело всерьез. Мы наконец-то делаем что-то важное, а ты притащился сюда и заявляешь, что все, ради чего ты работал, цитирую: «полная и абсолютная хрень».

— Я не для этого создал Солитер, — огрызается Лукас. — Я думал, что, провоцируя эту школу, мы поможем людям.

— Провокация этой школы — лучшее, что когда-либо случалось с нашим городом, — говорит Челка.

— Да, только людям от этого легче не стало. Мы ничего не изменили. Изменение обстановки не меняет человека.

— Ой, да завали ты, Лукас. — Эвелин качает головой.

— Ты-то должна понимать, насколько это дурацкая затея, — говорит Лукас.

— Просто дай мне зажигалку, — требует Челка.

Бекки, прилипшая к стене на манер Человека-паука, вскидывается.

— Зажигалку? — произносит она одними губами.

Я в ответ пожимаю плечами. Присмотревшись к Лукасу повнимательнее, я замечаю, что он держит за спиной предмет, который на первый взгляд можно принять за пистолет. Но на самом деле это одна из тех модных зажигалок, которые с виду вообще не похожи на зажигалки.

А зажигалки, как мы знаем, годятся только для одного.

— Нет уж, — говорит Лукас, но даже из коридора я слышу, что он нервничает. Челка пытается схватить его за руку, но Лукас вовремя отступает. Челка смеется, как злобный гений.

— Что за дерьмо? Ты из кожи вон лез, чтобы все это провернуть, а теперь собираешься просто украсть у нас материалы и сбежать? Как ребенок? Зачем ты вообще сюда приперся? Мог бы пойти и наябедничать, как малыш в детском саду.

Лукас молча переминается с ноги на ногу.

— Дай мне зажигалку, — рявкает Челка. — В последний раз прошу.

— Пошел ты, — огрызается Лукас.

Челка потирает лоб, вздыхает:

— Боже.

А потом, словно у него в мозгу что-то щелкнуло, замахивается и бьет Лукаса кулаком в лицо.

Лукас, что удивительно, держится с достоинством и не падает. Наоборот, он выпрямляется и смотрит Челке прямо в глаза.

— Да пошел ты, — повторяет он.

Тогда Челка бьет его в живот, и Лукас сгибается пополам. Челка без труда хватает Лукаса за руку и вырывает у него пистолет-зажигалку, потом сгребает за воротник, прижимает ствол к его шее — и толкает к стене. Наверное, Челка думает, что со стороны выглядит как крутой мафиози, но с лицом семилетки и голосом Дэвида Кэмерона рассчитывать на такое нелепо.

— Ты не мог просто уйти, да? Нельзя было просто оставить нас в покое?

Всем очевидно, что Челка не собирается нажимать на спусковой крючок, чтобы подпалить шею Лукасу. В первую очередь это очевидно самому Челке. Это очевидно всем людям, которые когда-либо жили на земле или будут на ней жить, — что у Челки не хватит сил, решимости или злости для того, чтобы нанести серьезный вред такому безобидному парню, как Лукас Райан. Но полагаю, когда кто-то прижимает дуло пистолета-зажигалки к твоему горлу, такие вещи внезапно перестают быть очевидными.

Бекки больше не стоит возле меня.

Она пинком распахивает дверь и говорит:

— Ладно, детишки. Хватит. Заканчивайте этот дурдом.

Подняв руку в воздух, она выходит из нашего укрытия. Эвелин тоненько взвизгивает. У Лукаса вырывается ликующий смешок, а Челка отпускает его воротник и начинает пятиться, словно боится, что Бекки может его арестовать.

Я захожу в класс вслед за Бекки и тут же начинаю об этом жалеть. При виде меня смех Лукаса обрывается.

А Бекки за пару шагов оказывается точно между Лукасом и пистолетом-зажигалкой.

— Ох, дорогуша. — Она вздыхает и склоняет голову набок, глядя на Челку с притворным сочувствием. — Ты правда думаешь, что этим можно кого-то напугать? Да где ты вообще взял этот кусок дерьма? В магазине уцененных товаров?

Челка пытается отшутиться, но у него не выходит. А глаза Бекки вспыхивают огнем. Она протягивает к нему руки.

— Давай, чувак. — Бекки дерзко вскидывает брови. — Ну что ты? Можешь поджечь мои волосы. Нет, мне правда интересно, хватит ли у тебя духу нажать на спусковой крючок.

Я вижу, как Челка отчаянно пытается придумать какой-нибудь хлесткий ответ. Пару неловких мгновений спустя он, спотыкаясь, кидается к пакету из «Моррисона», опускает туда зажигалку и нажимает на спусковой крючок. Оранжевое пламя горит секунды две, а потом Челка убирает пистолет и драматично кидает пакет на книжную полку.

Содержимое пакета начинает потрескивать и дымиться.

Все неотрывно смотрят на сумку, но дым быстро истончается, а пластиковый пакет, чуть скукожившись, падает с полки дном вниз.

В комнате надолго воцаряется молчание.

Наконец Бекки запрокидывает голову и оглушительно хохочет:

— Господи! Боже мой!

Челке больше нечего сказать. Случившееся уже никак не отменишь и из памяти не сотрешь. Мне кажется, это самое тупое, что я видела в своей жизни.

— Мы только что лицезрели грандиозный финал Солитера! — Бекки никак не может перестать смеяться. — Ребят, вы самые безумные из всех хипстеров, которых я знаю. Боюсь, вы обогатили это слово новым значением.

Челка вскидывает зажигалку и, чуть покачиваясь, идет к пакету, словно собирается предпринять еще одну попытку, но Бекки грубо хватает его за запястье и бесцеремонно вырывает у него оружие. Помахав зажигалкой, она достает из кармана пальто телефон.

— Еще шаг в сторону пакета, сука, — и я вызову полицию. — Она приподнимает бровь, как разочарованная учительница. — И не думай, что я не знаю, как тебя зовут, Аарон Райли.

Челка, или Аарон Райли, или как его там, смотрит на нее, набычившись:

— Думаешь, они поверят какой-то шлюхе?

Бекки снова запрокидывает голову.

— Ох, чувак. Думаешь, я раньше таких придурков не встречала? — Она похлопывает Челку по руке. — Но крутого парня ты сыграл отлично. Хвалю.

Я бросаю взгляд на Лукаса, но он просто таращится на Бекки, растерянно качая головой.

— Вы же все одинаковые, — продолжает Бекки. — Идиоты, которые решили, что смогут править миром, изображая из себя самовлюбленных интеллектуалов. Почему бы вам не пойти домой и не пожаловаться на жизнь в блоге, как поступают нормальные люди? — Она подходит на шаг ближе к Челке. — Объясните, что вы пытались доказать? Зачем вообще вам понадобилось создавать Солитера? Вы что, возомнили себя лучше других? Пытаетесь донести до нас, что школа не важна? Учите нас морали, хотите, чтобы мы стали лучше? Хотите сказать, что если мы просто над этим посмеемся, устроим тупой пранк и натянем улыбки на лица, то жизнь снова заиграет красками? В этом заключается цель Солитера?

Она вдруг издает вопль, полный досады, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Грусть — это естественная эмоция человека, поняли, придурки?

Эвелин, все это время наблюдавшая за Бекки с поджатыми губами, наконец заговаривает:

— Почему ты решила, что имеешь право нас осуждать? Ты ведь даже не понимаешь, что мы делаем.

— Ох, Эвелин. Нет, правда? Солитер? Ты одна из них? — Бекки начинает щелкать зажигалкой. Язычок пламени вспыхивает и гаснет. Вспыхивает и гаснет. Может, Бекки тоже не в ладах с головой, совсем как я. Эвелин испуганно отступает. — И этот жалкий тип все это время был твоим тайным бойфрендом? Да у него на волосах больше геля, чем я использовала за весь прошлый год, Эвелин! — Бекки качает головой, как усталая старушка. — Солитер. Поверить не могу. Я как будто вернулась в восьмой класс.

— А чего это ты строишь из себя особенную снежинку? — огрызается Эвелин. — Думаешь, ты лучше нас?

Бекки визгливо смеется и затыкает зажигалку за пояс пижамных штанов:

— Лучше вас? Если бы. С некоторыми людьми я поступала отвратительно. И сейчас я это признаю́. Знаешь что, Эвелин? Может, я хочу быть особенной снежинкой. Может, иногда я была бы рада выразить свои настоящие чувства, а не натягивать улыбчивую маску, как я делаю каждый день, чтобы суки вроде тебя не сочли меня скучной.

Она тычет пальцем в мою сторону с такой силой, словно хочет проткнуть воздух.

— Видимо, Тори понимает, чем вы тут занимаетесь. А вот я не имею ни малейшего представления, чем вам не угодила наша несчастная школа. Но Тори считает, что вы затеяли недоброе, и я ей, нахрен, верю. — Она резко опускает руку. — Господи, Эвелин. Как же ты меня бесишь. До трясучки. Чтоб ты знала, криперы — самые уродские ботинки на свете. Вали в свой блог, или в Гластонбери, или откуда ты там вылезла — и оставайся там.

Челка с Эвелин бросают на Бекки последний полный ужаса взгляд — и признают, что проиграли.

В каком-то смысле это достойно уважения.

Потому что люди — создания упрямые, они очень не любят, когда им указывают на собственные ошибки. Полагаю, эти двое прекрасно понимали, что слишком увлеклись, — или в глубине души знали, что у них не хватит смелости довести дело до конца. Может, они никогда и не были настоящими отрицательными героями. Но если не они, то кто?

Мы молча выходим вслед за ними из класса и провожаем до конца коридора, а потом смотрим, как они скрываются за двойными дверями. На их месте я бы, наверное, сменила школу. Через минуту они исчезнут. Исчезнут навсегда. Исчезнут из моей жизни.

* * *

Несколько минут мы просто стоим, не говоря ни слова. Потом меня прошибает пот. Может, я злюсь. Хотя нет. Я ничего не чувствую.

Лукас поворачивается ко мне и смотрит на меня своими огромными голубыми щенячьими глазами:

— Зачем ты пришла, Виктория?

— Эти двое могли причинить тебе вред, — отвечаю я, только мы оба знаем, что это неправда.

— Зачем ты пришла?

Перед глазами все плывет.

Лукас вздыхает:

— Ну, главное, что все кончено. Бекки вроде как нас всех спасла.

А Бекки, кажется, переживает что-то вроде нервного срыва: она сидит на полу у стены, вытянув перед собой ноги в штанах с логотипом Супермена. Зажигалку Бекки держит перед глазами, щелкает ей и бормочет:

— Это самая претенциозная зажигалка, что я видела в своей жизни… Какая же она претенциозная…

— Я прощен? — спрашивает Лукас.

У меня такое чувство, что я сейчас отключусь.

Я пожимаю плечами:

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле не влюблен в меня?

Лукас моргает и отводит взгляд.

— Ну да. Это была не любовь. Скорее… Я думал, что ты мне зачем-то нужна… — Он качает головой. — Если честно, я думаю, что Бекки очень симпатичная.

Вот сейчас меня стошнит. Или я вспорю себе живот ключами от дома. Но вместо этого я растягиваю губы в клоунской улыбке:

— Ха-ха-ха! Так думаешь ты и все планеты Солнечной системы!

Выражение его лица меняется, словно до Лукаса наконец дошло, что я за человек.

— И давай ты больше не будешь звать меня Викторией, — прошу я.

Он отходит в сторону:

— Да, конечно. Тори.

Мне становится жарко.

— Они ведь собирались сделать то, о чем я думаю?

Лукас по-прежнему старается не встречаться со мной взглядом:

— Они собирались сжечь школу.

Это звучит почти забавно. Еще одна детская мечта. Будь нам лет по десять, то мысль о пожаре в школе нас бы повеселила, потому что нет школы — нет проблем. Но сейчас это кажется бессмысленным и жестоким. Как и все, что делал Солитер.

А потом я кое-что понимаю.

И резко разворачиваюсь.

— Ты куда? — спрашивает Лукас.

Я иду по коридору обратно к кабинету английской литературы. И с каждым шагом мне становится все жарче.

— Что ты делаешь? — кричит мне в спину Лукас.

Я заглядываю в класс. Может, я окончательно сошла с ума?..

— Тори?

Я оборачиваюсь и смотрю на Лукаса: он стоит в противоположном конце коридора. Я смотрю на него очень внимательно и говорю, возможно, слишком тихо:

— Уходи отсюда.

— Что?

— Бери Бекки и уходи.

— Погоди, о чем ты?..

Только тут он замечает, что из класса на меня льется оранжевый свет.

Источник которого — бушующий в классе английской литературы пожар.

— Твою ж… — выдыхает Лукас, а я уже бегу к ближайшему огнетушителю и пытаюсь сорвать его со стены, но у меня не получается.

За спиной раздается жуткий треск — это раскололась и радостно занялась пламенем дверь кабинета.

Лукас дергает огнетушитель вместе со мной, но, как бы мы ни старались, у нас не получается вытащить его из креплений. А огонь уже выбрался из класса и расползается по стендам. Коридор стремительно заполняется дымом.

— Нам надо выбираться! — Лукас пытается перекричать ревущее пламя. — Мы ничего не можем сделать!

— Можем. — Мы должны что-то сделать. Я должна. Оставив бесполезный огнетушитель, я бегу дальше в школу. В следующем коридоре, там, где кабинеты естествознания, должен быть еще один.

Бекки вскакивает с пола и бежит за мной, Лукас тоже, но громадный стенд внезапно срывается со стены и обрушивается на пол грудой горящих бумажек, перегораживая коридор. Я их больше не вижу. Огонь набрасывается на ковер и неудержимо ползет в мою сторону…

— ТОРИ! — кричит кто-то, не знаю кто. И мне все равно. Я нахожу взглядом огнетушитель, на этот раз он легко выходит из креплений. На нем написано «ВОДА», а еще «ДЛЯ ТУШЕНИЯ ДЕРЕВА, БУМАГИ И ТКАНИ, НЕ ДЛЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ПРИБОРОВ». А пламя уже захватывает коридор, стены, потолок, пол, заставляя меня отступать. Тут же везде лампы, розетки…

— ТОРИ! — На этот раз голос раздается точно позади меня. Две руки ложатся мне на плечи, и я испуганно оборачиваюсь — вдруг за мной пришла сама Смерть?

Но нет.

Это он. В своей футболке и джинсах, с очками на носу, руками, волосами, ногами, глазами — это все он.

Майкл Холден.

Он отнимает у меня огнетушитель…

И швыряет в ближайшее окно.