В четверг из динамиков на повторе льется The Final Countdown группы Europe. Поначалу людям нравится, но ко второму уроку в коридорах уже никто не вопит «ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ОТСЧЕТ» — к моей великой радости (если я вообще способна радоваться). Зельда с приспешниками снова рыщут по школе, срывая со стен плакаты: сегодня на них красуются фотографии Нельсона Манделы, Десмонда Туту, Авраама Линкольна, Эммелин Панкхёрст. Из общего ряда «слегка» выбиваются победители прошлогоднего рождественского чарта Rage Against the Machine. Может, таким странным способом Солитер пытается нас приободрить?..
Когда я проснулась утром, уже валил густой снег. Он и не думает прекращаться, что провоцирует массовую истерику и безумие в средних классах и что-то вроде коллективной депрессии в старших. К обеду большинство учеников расходятся по домам, уроки официально отменены. Я тоже легко могла бы уйти. Но я остаюсь.
Ведь завтра — тот самый день.
В начале третьего урока (отмененного, как я уже сказала) я выхожу из здания школы и направляюсь к художественной студии. Сажусь на поросший травой склон, упирающийся в бетонную стену. Надо мной козырек крыши, так что снег на меня почти не падает. На улице холодно. Так холодно, что немеет лицо. По дороге сюда я захватила из кабинета музыки большой обогреватель, закинула шнур в окно класса в паре метров от меня и включила в розетку. Теперь обогреватель стоит рядом на снегу и окутывает мое тело волнами тепла. На мне три рубашки, сразу два школьных свитера, четыре пары чулок, ботинки, блейзер, пальто, шапка, шарф, перчатки — и шорты под юбкой.
Если до завтра я не успею выяснить, что происходит, тогда придется идти в школу и узнавать вместе со всеми. Солитер собирается устроить что-то в Хиггсе. Хотя он и раньше в основном здесь бедокурил.
Я чувствую странное волнение. Возможно, это связано с тем, что я уже давно нормально не сплю.
Вчера я посмотрела фильм «Страна садов». Правда, не до конца. Речь там идет о парне по имени Эндрю, и никогда не знаешь, действительно ли у Эндрю настолько депрессивная жизнь, или только так кажется. У него нет ни друзей, ни нормальной семьи, но потом он встречается с девчонкой (естественно, красивой, беззаботной и эксцентричной, то есть типичной Маниакальной девушкой мечты, в исполнении Натали Портман), и она учит его заново радоваться жизни.
Знаете, если подумать, сейчас я даже не уверена, что мне так уж сильно понравился этот фильм. Он полон клише. И довольно мизогиничен, потому что у героини Натали Портман как будто нет других целей в жизни, кроме как поддерживать главного героя. Возможно, я купилась на художественные приемы. Поначалу фильм меня захватил: особенно мне понравилась сцена, в которой Эндрю видит сон о том, как он попал в авиакатастрофу. И тот кадр, когда узор на его рубашке повторяет узор на обоях за его спиной, так что герой как будто с ними сливается. Эти моменты мне очень понравились.
Я продолжаю набирать номер Майкла — и стирать. Минут через десять до меня доходит, что я заучила его наизусть. А потом я случайно нажимаю на кнопку вызова.
Обреченно чертыхаюсь себе под нос.
Но вызов не сбрасываю.
Вместо этого я подношу телефон к уху.
Из трубки доносится тихий щелчок — вызов принят. Но Майкл не здоровается со мной, он вообще ничего не говорит. Только слушает. Кажется, я слышу, как он дышит, но, может, это ветер шумит у меня в ушах.
— Привет, Майкл, — наконец выдыхаю я.
Тишина.
— Я буду говорить, так что не вешай трубку.
И снова молчание.
— Иногда я не могу понять, настоящие передо мной люди или нет. Многие притворяются милыми, так что я вечно сомневаюсь.
В трубке по-прежнему тихо.
— Я просто…
— Если честно, я ужасно зол на тебя, Тори.
Он говорит. Его слова отдаются в моей голове, мне хочется перевернуться, чтобы меня стошнило.
— Ты же вообще не видишь во мне человека, так? — продолжает он. — Для тебя я всего лишь инструмент, который оказывается под рукой, когда ты хочешь чуть меньше себя ненавидеть.
— Ты ошибаешься, — отвечаю я. — Всё совсем не так.
— Докажи.
Я открываю рот, но не могу выдавить из себя ни слова. Мои доказательства занесены снегом, и у меня не получится их откопать. Я не могу объяснить, что да, рядом с ним моя ненависть к себе ослабевает, но нет, я не поэтому больше всего на свете хочу с ним дружить.
Он слабо смеется:
— Ты безнадежна, да? В выражении чувств ты не лучше меня.
Я пытаюсь вспомнить, когда Майкл выражал свои чувства. Но на ум приходит только тот случай на катке — он злился так сильно, что едва не взорвался.
— Мы можем встретиться? — спрашиваю я. Мне нужно с ним поговорить. По-настоящему.
— Зачем?
— Потому что… — Голос снова застревает в ловушке горла. — Потому что… мне… нравится быть с тобой.
Повисает долгая пауза. На миг мне даже начинает казаться, что Майкл бросил трубку. Но потом он вздыхает:
— Где ты сейчас? Домой поехала?
— Нет, я на стадионе, возле художественной студии.
— Но на улице холодно, как на планете Хот.
Отсылка к «Звездным войнам» застает меня врасплох, и я снова теряюсь, не знаю, что ответить.
— Увидимся через минуту, — говорит Майкл.
Я вешаю трубку.
Он и правда появляется точно через минуту, что, согласитесь, впечатляет. На нем ни куртки, ни шарфа, только школьная форма. Я снова думаю о том, что у него внутри встроенный радиатор.
Застыв в нескольких метрах от меня, он оценивает обстановку. Наверное, со стороны я выгляжу смешно — вот почему он смеется.
— Ты вытащила наружу обогреватель?
— Ну да, тут же холодно.
Наверное, он думает, что я окончательно рехнулась. Что недалеко от истины.
— Гениально. Мне бы такое и в голову не пришло.
Он садится рядом и тоже прислоняется к стене художественной студии. Мы смотрим на поле. Уже и не разобрать, где кончается школьный стадион и начинается снежная пелена. Снег падает медленно и строго вертикально. Я бы сказала, что на землю снизошло умиротворение, но мешают одинокие снежинки, то и дело прилетающие мне в лицо.
Майкл опускает взгляд на мою левую руку — она лежит на снегу между нами. Он ничего не говорит.
— Вчера ты хотел поделиться какими-то новостями. — Удивительно, что я до сих пор помню. — Но так ничего и не сказал.
Майкл поворачивается ко мне, рассеянно улыбаясь:
— Точно, да. Но это не так важно.
Значит, это очень важно.
— Я хотел сказать, что через пару недель у меня снова соревнования. — Он едва заметно краснеет. — Буду участвовать в Мировом чемпионате по конькобежному спорту для юниоров. — Майкл пожимает плечами и улыбается. — Британия еще ни разу не выигрывала, но если я покажу хорошее время, то смогу поучаствовать в отборе на зимнюю Олимпиаду.
Я моментально выпрямляюсь:
— Срань господня.
Он снова пожимает плечами:
— Я облажался на Национальном чемпионате, но… До этого я показывал хорошие результаты, так что они решили дать мне шанс.
— Майкл, ты все-таки незаурядная личность.
— Незаурядный всего лишь продолжение заурядного, — смеется он.
Только он ошибается. Майкл незаурядный, незаурядный в том смысле, что великолепный, в том смысле, что чудесный.
— Так что, ты хотела бы? — спрашивает он.
— Хотела бы что?
— Прийти и посмотреть? Нам разрешают приводить с собой одного зрителя, обычно это кто-то из родителей, но, знаешь…
И без какой-либо задней мысли, даже не подумав о том, что скажут мама с папой или Чарли, я говорю:
— Да. Да я приду.
Он широко улыбается, и от выражения его лица у меня щемит в груди. Это что-то новенькое — неподдельная благодарность, словно лишь тот факт, что я пойду на соревнования, имеет для него значение.
Я открываю рот, чтобы перейти к серьезному разговору, но, словно предчувствуя это, Майкл поднимает палец, спеша меня остановить.
— Мы самым преступным образом растрачиваем снег, — заявляет он. Я вижу свое отражение в его очках.
— Растрачиваем?
Майкл поднимается с земли и уходит в метель.
— Нельзя же просто сидеть и смотреть. — Он лепит снежок и начинает перекидывать его из руки в руку.
Я молчу: как по мне, только для этого снег и нужен.
— Ну давай. — Майкл улыбается и выразительно вскидывает брови. — Брось в меня снежок!
— Зачем? — хмурюсь я.
— Да просто так!
— В этом нет никакого смысла.
— Смысл в том, что смысла нет.
Я вздыхаю. Этот спор мне не выиграть. Нехотя встаю, шагаю за полярный круг и без особого энтузиазма сгребаю ладонями снег. К счастью, я правша, так что обожженная рука не доставляет мне неудобств. Я кидаю снежок в Майкла, и он падает в трех метрах справа от цели. Майкл провожает снежок одобрительным взглядом и показывает мне поднятый вверх большой палец:
— Ты пыталась!
Что-то в его тоне — даже не покровительственном, а капельку разочарованном — заставляет меня сощуриться, слепить еще один снежок и попытаться снова. В этот раз я попадаю точно в цель — Майклу в грудь. В животе расцветает фальшивое ликование.
Вскинув руки над головой, Майкл кричит:
— Ты жива!
Я швыряю в него еще один снежок. Потом он кидает снежок в меня и убегает. Не успеваю я и глазом моргнуть, как мы уже гоняемся друг за другом по полю. Я то и дело падаю, но все же мне удается натолкать снега Майклу за шиворот, а он попадает мне точно в затылок. Волосы у меня промокли, но холода я не чувствую, потому что мы бежим навстречу снежному вихрю, и в мире нет ничего и никого, кроме нас двоих и снега, бесконечного снега, ни земли, ни неба, ни-че-го. Я невольно спрашиваю себя, как же Майклу удается так легко сотворить чудо из ледяной стужи. А следом в голову приходит мысль, что, может, и другие люди на него похожи, и я могла бы стать такой, если бы поменьше думала о других вещах.
Майкл бежит ко мне, в руках у него — охапка снега, на лице — широкая улыбка, так что я резко разворачиваюсь и припускаю через поле к зданию школы. Там никого нет, и эта пустота кажется чуть ли не волшебной. Я бегу в корпус шестиклассников, потом кидаюсь в общую аудиторию, в которой совсем никого нет. Но я слишком медленная. Я едва успеваю открыть двери, как на голову мне обрушивается куча подтаявшего снега. Я кричу и смеюсь одновременно. Я смеюсь? Да, я смеюсь.
Тяжело дыша, я падаю спиной на компьютерный стол. Клавиатуру кладу на живот, чтобы освободить место. Майкл плюхается на крутящийся стул и трясет головой, как мокрый пес. Стул откатывается на несколько сантиметров, и Майкла осеняет:
— Я придумал еще одну игру. Ты должна добраться отсюда, — он указывает на компьютерный уголок, — досюда, — машет на дверь в противоположной части комнаты. Ее отделяет от нас лабиринт парт и стульев. — Стоя на компьютерном стуле.
— Я не планировала сегодня свернуть себе шею.
— Хватит быть такой занудой. Тебе запрещено говорить «нет».
— Это моя коронная фраза.
— Придумай новую.
Тяжело вздохнув, я залезаю на крутящийся стул. Удержаться на нем куда сложнее, чем можно подумать: эти стулья довольно неустойчивые и еще крутятся вокруг своей оси — отсюда, собственно, и название. Поймав равновесие, я выпрямляюсь и тычу пальцем в Майкла, который уже забрался на свой стул и опасливо раскинул руки:
— Если я упаду и умру, мой призрак тебя в покое не оставит.
Майкл пожимает плечами:
— Звучит не так уж плохо.
Мы наперегонки огибаем столы, хватаясь за пластиковые стулья, чтобы не упасть. В какой-то момент стул Майкла опрокидывается, но ему удается эффектно наступить на спинку и приземлиться передо мной на колени. На его лице с вытаращенными глазами на несколько секунд застывает потрясенное выражение, но потом, просияв, он разводит руки в стороны и восклицает:
— Выходи за меня, дорогая!
Я умираю со смеху. А Майкл подходит ко мне и начинает крутить стул, на котором я стою, — не слишком быстро, но достаточно, чтобы перехватило дыхание, — а потом отпускает. Я стою, подняв руки над головой, и мир вращается вокруг меня, заснеженные окна сливаются со стенами неосвещенной комнаты в мутном вихре белого и желтого. Кружась, я думаю о том, что все это выглядит печально, но если бы сегодняшний день вошел в историю, то, несомненно, как один из самых прекрасных дней.
Потом мы сдвигаем вместе все свободные парты, так что получается огромный стол, и ложимся посередине, под слуховым окном в потолке, так что снег падает прямо на нас. Майкл сплетает пальцы и кладет руки на живот, я — вытягиваю вдоль тела. Понятия не имею, что мы делаем и зачем. Наверное, Майкл скажет, что в этом-то и смысл. Честно говоря, если бы мне все это приснилось, я бы вряд ли догадалась.
— Мысль дня. — Майкл осторожно касается повязки на моей руке, теребит обтрепавшийся ближе к запястью край. — Как думаешь, если бы мы были счастливы на протяжении всей жизни, перед смертью нам бы не показалось, что мы что-то упустили?
Я не спешу с ответом. Потом:
— Так это ты их присылал? — Сообщения от неизвестного отправителя в моем блоге, автором которых я считала… — Те сообщения были от тебя?
Он улыбается, не сводя глаз со слухового окна:
— Что я могу сказать? Твой блог куда интереснее, чем ты думаешь, хроническая пессимистка.
Отсылка к URL моего блога — chronic-pessimist. Прежде я бы, наверное, со стыда сгорела, если бы кто-нибудь нашел мой блог в Сети. Бекки, Лорен, Эвелин, Рита или еще кто-то из знакомых… Если бы они нашли место, где я пишу про себя всякие глупости, делая вид, что я несчастный подросток с измученной душой и отчаянно нуждаюсь в сочувствии людей, которых я никогда не встречала во плоти…
Я поворачиваю голову к Майклу.
Он смотрит на меня:
— Что такое?
Я чувствую, что почти готова сказать кое-что. Почти готова.
Но я молчу.
И тогда он говорит:
— Я бы хотел быть похожим на тебя.
Все так же падает снег. Я закрываю глаза, и мы засыпаем вместе.
Когда я просыпаюсь, Майкла рядом нет. Я одна в темноте. Хотя нет, не одна. Здесь есть кто-то еще. Кто-то еще. Здесь?
Стряхнув с себя остатки сна, я начинаю различать приглушенные голоса. Кто-то разговаривает у дверей аудитории. Будь у меня силы, я бы села и посмотрела кто. Но сил нет. Поэтому я тихо лежу и слушаю.
— Нет, — шепчет Майкл. — Ты вел себя как кусок дерьма. Нельзя так поступать с людьми. Ты хоть понимаешь, как она сейчас себя чувствует? Понимаешь, чтó натворил?
— Да, но…
— Либо толком объясни всё, либо замолчи. Ты должен либо честно во всем признаться, либо заткнуться нахрен. А вот разбрасываться намеками, чтобы потом спрятаться в своей раковине, — это хуже не придумаешь.
— Я не разбрасывался намеками.
— Да? А что тогда ты сказал? Потому что она знает, Лукас. Она знает, что что-то происходит.
— Я пытался объяснить…
— Да не пытался ты. Поэтому сейчас ты пойдешь и расскажешь ей все, что только что рассказал мне. Уж это она заслужила. Она живой человек, а не какая-то детская мечта. У нее есть чувства. — Следует долгая пауза. — Господи Иисусе, мать твою. Вот это, нахрен, открытие.
В жизни не слышала, чтобы Майкл столько ругался.
И не припомню, чтобы Майкл с Лукасом общались с того вечера в «Пицца-экспресс».
Не думаю, что так уж хочу узнать, о чем они говорят. Я сажусь и, не слезая со стола, разворачиваюсь лицом к парням.
Они стоят у дверей в зал, Майкл придерживает створку. Лукас замечает меня первым, Майкл — уже потом. У Майкла такой вид, будто его сейчас стошнит. Он крепко берет Лукаса за плечо и толкает в мою сторону.
— Если действительно хочешь со всем разобраться, — он обращается ко мне и при этом яростно тычет пальцем в Лукаса, — тебе следует поговорить с ним.
Лукас в ужасе. Я почти жду, что он сейчас закричит.
Майкл торжествующе вскидывает кулак на манер Джадда Нельсона и объявляет:
— ЗАНАВЕС!
А потом уходит.
Мы с Лукасом остались одни. Мой бывший лучший друг, мальчик, который плакал каждый день, и Тори Спринг. Лукас стоит возле стола-острова, кутаясь в парку, накинутую поверх школьной формы. На голове у него — шапка с длинными косичками. Уморительное зрелище, скажу я вам.
Я скрещиваю ноги, как в начальной школе.
На неловкость времени нет. Нет времени на то, чтобы стесняться или переживать о том, что скажут люди. Пора произнести вслух все слова, которые скопились в наших головах. Все, что заставляло нас сдерживаться, исчезло. Мы всего лишь люди. И это правда.
— Твой новый лучший друг — настоящий псих, — говорит Лукас, не скрывая неприязни.
Я пожимаю плечами. Майкл из Труэма. Майкл, у которого нет друзей.
— Я думала, все уже в курсе. — Майкл — король фриков. — Если честно, мне кажется, это защитный механизм.
Такого Лукас не ожидал. Я тихо фыркаю и снова ложусь на сдвинутые парты.
— Так, значит, я заслужила объяснение? — Я пытаюсь напустить драматизма, но это звучит слишком нелепо, и я прыскаю со смеху.
Лукас хмыкает, снимает шапку, прячет в карман и складывает руки на груди:
— Откровенно говоря, Виктория, поверить не могу, что ты сама не догадалась.
— Ну, значит, я идиотка.
— Ага.
В комнате тихо. Мы оба замерли.
— Ты ведь знаешь ответ, — говорит он и подходит на шаг ближе. — Тебе просто нужно хорошенько подумать. Проанализировать всё, что случилось.
Я встаю и отступаю на шаг. В голове сплошной туман.
Лукас забирается на парты и идет ко мне. Он ступает осторожно, словно боится, что они проломятся под его весом. И снова пытается объяснить:
— Ты… помнишь, как приходила ко мне в гости, когда мы были детьми?
Я очень хочу рассмеяться, но почему-то не могу. Лукас опускает глаза, замечает повязку на моей руке и едва заметно вздрагивает.
— Мы были лучшими друзьями, да? — говорит он, но это ничего не значит. Бекки была моим «лучшим другом». Лучший друг. Какой смысл в этих словах?
— Что? — Я трясу головой. — О чем ты говоришь?
— Ты должна помнить. — Его голос чуть громче шепота. — Если я помню, ты тоже должна помнить. Как ты приходила ко мне домой. Расскажи, что ты там видела. Ты же помнишь.
Он прав. Я помню. Хотя была бы рада забыть. Тем летом нам было по одиннадцать лет. Близился конец шестого класса. Я, наверное, уже в сотый раз пришла к нему в гости. Мы играли в шахматы. Сидели в саду. Ели фруктовый лед. Бегали по дому — у него был большой дом. Три этажа, куча укромных местечек. И все какое-то бежевое. А еще на стенах висело множество картин.
Очень много картин.
И одну я помню особенно четко.
Тогда, в одиннадцать лет, я спросила Лукаса:
— Это же центральная улица?
— Ага, — сказал он. Лукас тогда был ниже меня ростом, волосы совсем белые. — Мостовая под дождем.
— Мне нравятся красные зонтики, — сказала я. — Наверное, это летний дождь.
— Я тоже так думаю.
Картина с красными зонтиками и улицей, залитой дождем и теплым светом из окон кафе, которую так внимательно разглядывала девушка в костюме Доктора Кто на вечеринке Солитера. Она висела в доме Лукаса.
Мое дыхание учащается.
— Та картина, — говорю я.
Лукас молчит.
— Но вечеринка Солитера… Она ведь была не в твоем доме. Ты живешь в другой части города.
— Так и есть. Мои родители занимаются частным строительством. У них в собственности несколько пустых домов. Вечеринку устроили в одном из таких. А картины они развешивают, чтобы оживить атмосферу для потенциальных покупателей.
Внезапно все встает на свои места.
— Ты Солитер. Один из, — говорю я.
Лукас медленно кивает:
— Я его придумал. Основал.
Я отступаю на шаг:
— Нет. Не может быть.
— Я создал блог. Организовывал все пранки.
«Звездные войны». Скрипки. Кошки. Мадонна. Бен Хоуп и Чарли. Сгоревшая кафедра. Мыльные пузыри. Фейерверки на музыкальном фестивале, горящие люди и тот искаженный голос? Нет, голос Лукаса я бы узнала.
Отступаю еще на шаг:
— Ты лжешь.
— Нет.
Еще шаг назад — но парты кончились, моя нога проваливается в пустоту, и я падаю навзничь только для того, чтобы меня поймал под мышки Майкл Холден, который стоит здесь уже бог знает сколько времени. Он чуть приподнимает меня и помогает встать ровно. Его руки странно ощущаются на моих руках.
— Как… — Не могу говорить. Я задыхаюсь, горло сжимается. — Ты… ты настоящий садист…
— Знаю, прости, это все немного вышло из-под контроля.
— Немного вышло из-под контроля? — Я визгливо смеюсь. — Люди могли погибнуть.
Майкл по-прежнему держит меня за плечи. Я сбрасываю его руки, забираюсь обратно на парты и иду к Лукасу, который весь съеживается при моем приближении.
— Все эти пранки были связаны со мной, так? — я говорю это скорее себе, чем ему. Майкл с самого начала обо всем догадался. Потому что он умный. Он очень умный. А я не слушала никого, кроме себя. Потому что это я.
Лукас кивает.
— И зачем ты создал Солитера? — спрашиваю я.
У него перехватывает дыхание. Лукас сжимает губы, сглатывает. И наконец:
— Я люблю тебя.
В эту секунду в голове проносится множество вариантов, как поступить. Можно ударить Лукаса в лицо. Можно выпрыгнуть из окна. Но я выбираю вариант «сбежать». И убегаю.
Нельзя устраивать пранки в школе, потому что ты влюблен. Нельзя подбивать людей напасть на кого-то, потому что ты влюблен.
Я бегу через школу, мимо кабинетов, в которые я никогда не заходила, по темным, безлюдным коридорам, где я больше не хожу. Лукас пытается догнать меня, он кричит, что хочет все объяснить — как будто нужно еще что-то объяснять. Тут нечего объяснять. Ему наплевать. Как и всем остальным. Ему наплевать, что люди пострадали. Как и всем остальным.
Не помню, как я оказалась в художественной студии. Тупик. На крыше этой самой студии я стояла всего два дня назад, а сегодня утром я сидела у ее внешней стены. А теперь я мечусь по классу, отчаянно пытаясь спрятаться. Лукас, тяжело дыша, стоит в дверях. Окна слишком маленькие, чтобы я могла через них выскочить.
— Прости меня, — говорит он, все еще задыхаясь и упираясь ладонями в колени. — Понимаю, это все очень неожиданно. И как будто не имеет смысла.
И снова у меня из горла вырывается визгливый смех.
— Ты думаешь?
— Ты дашь мне нормально объяснить?
Я смотрю на Лукаса:
— Ты объяснишь все от и до?
Он выпрямляется:
— Да. Обещаю.
Я сажусь на стул. Лукас садится рядом со мной. Я молча отодвигаюсь в сторону. И он начинает свой рассказ.
— Я никогда о тебе не забывал. Каждый раз, когда мы проезжали по твоей улице, я смотрел на твой дом и почти молился, чтобы ты вышла на крыльцо. Я придумывал всякие сценарии, в которых я нахожу способ с тобой связаться и мы снова становимся друзьями. Например, подписываемся друг на друга в фейсбуке[24], начинаем переписываться и решаем встретиться. Или случайно сталкиваемся — на улице или на вечеринке, не знаю. С годами ты стала для меня Той самой девушкой. Понимаешь? Той самой, с которой у меня случится великая история любви. Мы дружили в детстве. Потом выросли, встретились снова — и наступило «долго и счастливо». Как в кино.
Но ты не та Виктория, какой я тебя помню. Ты стала другой. Человеком, которого я совсем не знаю. Не понимаю, о чем я думал. Послушай, я не сталкер, ничего подобного. В прошлом семестре я пришел на экскурсию в Хиггс посмотреть, понравится ли мне здесь. Майкл всё мне показал. Провел меня по всей школе и в конце концов привел… в общую аудиторию. Там я увидел тебя. Ты сидела прямо передо мной.
Я думал, у меня сердце остановится. Ты сидела за компьютером, спиной ко мне. И играла в «Солитер».
И ты выглядела такой… одной рукой держалась за голову, другой все щелкала и щелкала мышкой. Ты была… как будто мертвой. Усталой и мертвой. И бормотала себе под нос: «Ненавижу себя, ненавижу себя, ненавижу». Так тихо, что никто, кроме меня, не слышал.
Я ничего подобного не помню. Этот день вообще стерся из моей памяти.
— Сейчас кажется, что это глупо. Готов поспорить, ты переживала из-за экзаменационной работы или домашнего задания. Но я никак не мог перестать об этом думать. А потом мне в голову полезли всякие идеи. Я решил, что, может, ты и в самом деле себя ненавидишь. И возненавидел школу за то, что она сделала это с тобой.
От этих мыслей у меня случались настоящие приступы ярости. И тогда я придумал Солитер. Я поговорил с одним парнем, который учился в Труэме и перешел в Хиггс. Мы решили устраивать пранки. Да, меня осенила безумная, безумная идея, что эти уморительные выходки смогут сделать твою жизнь ярче. И не только твою.
Так что да, в том, что избили Бена Хоупа, виноват я. Я ужасно злился на него за то, что он сделал с Чарли. Бен это заслужил. Но потом… потом Солитер проник на музыкальный фестиваль. Пострадали люди. Ты пострадала. Все вырвалось из-под контроля. И я ушел. С воскресенья я ничего не делал. Но у блога теперь куча подписчиков. Мы заставили их воспринимать себя всерьез, они возомнили себя анархистами или типа того, со всеми этими плакатами, фейерверками и тупыми слоганами. Не знаю.
Майкл отыскал меня полчаса назад. Я понимаю, ты, скорее всего, меня возненавидишь. Но… да. Он прав. Будет хуже, если я продолжу молчать.
По его щекам бегут слезы, и я не знаю, что делать. Мы как будто вернулись в детство. Снова эти безмолвные слезы.
— Я самый ужасный человек на свете, — говорит Лукас, облокачивается на стол и отворачивается от меня.
— Ну если ты рассчитываешь, что я тебе посочувствую, то это вряд ли, — говорю я.
Потому что он сдался. Лукас сдался. Он позволил глупым, воображаемым чувствам взять контроль над своей жизнью и натворил плохих дел. Очень плохих. Из-за которых случились другие плохие вещи. Потому что так работает мир. Вот почему никогда нельзя позволять чувствам брать верх.
Я злюсь.
Злюсь, потому что Лукас не стал бороться со своими чувствами.
Но это тоже вполне вписывается в логику мира.
Лукас выпрямляется, и я шарахаюсь назад.
— Не подходи ко мне, — предупреждаю я, словно передо мной бешеное животное.
Поверить не могу, что я столько времени была слепа.
Для меня он больше не Лукас Райан.
— Виктория, я увидел тебя в тот день и подумал, что девушка, которую я любил шесть лет, собирается покончить с собой.
— Не прикасайся ко мне. Я сказала, не подходи.
Все врут. Все вокруг ненастоящие. Никому и ничему нельзя доверять. Эмоции — смертельная болезнь человечества. И мы все умрем.
— Послушай, я больше не являюсь частью Солитера…
— Ты выглядел таким стеснительным и безобидным. — Мои мысли несутся стремительным, неуправляемым потоком. Не знаю, почему я говорю то, что говорю. Ведь на самом деле я злюсь не на Лукаса. — Наверное, думал, что ведешь себя как настоящий романтик — ходишь с книгами, одеваешься как хренов хипстер. Почему бы мне в тебя не влюбиться? Но все это было срежиссировано от и до.
Только чему я удивляюсь? Все же так поступают.
И тут я понимаю, как следует поступить мне.
— Что задумал Солитер? Что будет завтра?
Теперь у меня есть возможность им помешать. Чудесный шанс положить конец всей этой боли.
Лукас молчит, и я начинаю кричать:
— Говори! Расскажи немедленно, что они задумали?
— Я точно не знаю, — отвечает Лукас, но мне кажется, он лжет. — Знаю только, что в шесть утра они встречаются в школе.
Значит, я тоже буду там. Завтра в шесть часов утра. Я их остановлю.
— Почему ты раньше мне об этом не сказал? — шепчу я. — Почему ты никому не сказал?
Лукас молчит. Ему нечего ответить.
Печаль обрушивается на меня, как снежная буря.
Я хохочу, как серийный убийца.
Срываюсь с места, бегу и смеюсь. Выбегаю из школы. Бегу по этому мертвому городу. Бегу и думаю, что, может, боль и прекратится, но она продолжит жечь меня изнутри — пока не сожжет дотла.