Когда мы подходим к моему дому, уже совсем темно, в черном небе — ни звездочки.

Майкл разворачивается и обнимает меня. Он застает меня врасплох, я не успеваю среагировать, так что мои руки снова оказываются прижаты к телу.

— Я отлично провел день, — говорит он, не размыкая объятий.

— И я.

Наконец он меня отпускает:

— Как думаешь, мы теперь друзья?

Я мешкаю с ответом, сама не знаю почему. У меня нет причин для колебаний. И о словах, которые срываются с моих губ, я начинаю сожалеть, едва их произношу.

— Ты как будто бы очень хочешь со мной подружиться.

Вид у Майкла становится слегка смущенный, почти извиняющийся.

— Как будто делаешь это для себя, — продолжаю я.

— В основе любой дружбы лежит эгоизм. Будь мы все бескорыстными, наверное, оставили бы друг друга в покое.

— Иногда так даже лучше.

Я вижу, что сказанное его задело. Не нужно было так говорить. Я словно выдавливаю из него временное счастье.

— В самом деле?

Ну почему я просто не могу согласиться, что мы теперь друзья, и покончить с этим?

— Чего ты хочешь? Чтó между нами? Мы познакомились две недели назад. Это все бессмыслица какая-то. Я не понимаю, почему тебе непременно нужно стать моим другом.

— В прошлый раз ты сказала то же самое.

— В прошлый раз?

— Зачем ты все усложняешь? Нам не по шесть лет.

— Просто у меня проблемы с… Я… Не знаю.

Уголки его рта опускаются вниз.

— Я не знаю, что еще сказать, — говорю я.

— Все в порядке. — Он снимает очки, чтобы протереть их рукавом свитера. Я еще ни разу не видела его без очков. — Все хорошо. — Он возвращает очки на место, и грусть рассеивается, оставляя после себя настоящего Майкла, полного огня, мальчишку, который катается на коньках, который выследил меня до ресторана, чтобы рассказать что-то, о чем он забыл, мальчишку, у которого нет других дел, кроме как вытаскивать меня из дома, чтобы жить. — Наверное, мне пора сдаться? — спрашивает он и тут же сам отвечает: — Нет, не пора.

— Бога ради, можно подумать, что ты в меня влюблен.

— А есть причина, по которой я не могу быть в тебя влюблен?

— Так ты влюблен в меня?

Он подмигивает мне:

— Это секрет.

— Буду считать, что нет.

— Ну разумеется будешь. В этом я даже не сомневался. Тебе даже спрашивать не нужно было, так?

Вот теперь он меня взбесил, причем очень сильно.

— Да господи боже мой! Я знаю, что я придурочная пессимистка, но хватит вести себя так, будто я какая-то маниакально-депрессивная психопатка!

И тут — как будто ветер переменился, или машина налетела на кочку, или в фильме ужасов наступил момент, когда монстр выпрыгнул из шкафа, — Майкл становится совсем другим человеком. Его улыбка гаснет, а глаза — голубой и зеленый — темнеют. Он сжимает кулаки и рычит, правда рычит на меня:

— Может, ты и вправду маниакально-депрессивная психопатка.

Я потрясенно замираю, к горлу подкатывает тошнота.

— Ладно.

Разворачиваюсь,

захожу в дом

и закрываю за собой дверь.

* * *

Чарли в кои-то веки у Ника. Я иду к нему в комнату и падаю на кровать. На стене рядом висит карта, и некоторые места на ней обведены. Прага. Киото. Сиэтл. Еще к ней пришпилены их с Ником фотографии. Ник и Чарли на колесе обозрения «Лондонский глаз». Ник и Чарли на матче по регби. Ник и Чарли на пляже. У него в комнате идеальный порядок. Болезненно-идеальный. Пахнет чистящим средством.

В ящике прикроватной тумбочки он раньше держал запас снеков, но мама нашла их и выбросила, пока Чарли лежал в психиатрическом отделении. Теперь там куча книг, которые явно притащил ему папа. Я закрываю ящик.

Иду за своим ноутбуком, возвращаюсь с ним в комнату Чарли и листаю блоги.

Я ведь все испортила, так?

Я злюсь на Майкла за то, что он сказал. Ненавижу его. Но я тоже наговорила глупостей. Интересно, станет ли он после этого со мной разговаривать? Если нет, я сама виновата. Я сама во всем виновата.

Еще я думаю о том, будет ли Бекки завтра говорить о Бене. Будет, и много. Пытаюсь понять, с кем еще я могу общаться в школе. Выходит, что ни с кем. Думаю о том, что была бы рада никогда больше не выходить из дома. О том, задали нам что-нибудь на эти выходные или нет. И о том, какой я ужасный человек.

Включаю «Амели» — лучший иностранный фильм в истории кино. Говорю вам, это один из оригинальных инди-фильмов. В нем правильно показывают романтику. Она там настоящая. Не «она красивая, он привлекательный, они ненавидят друг друга, а потом понимают, что у каждого есть другая сторона, переходят от ненависти к симпатии, признаются в любви, конец». В «Амели» романтика полна смысла. В ней не чувствуется фальши, в нее можно поверить. Она настоящая.

Я спускаюсь на кухню. Мама сидит за компьютером. Желаю ей спокойной ночи, но у мамы уходит секунд двадцать на то, чтобы меня услышать, поэтому я просто возвращаюсь наверх со стаканом диетического лимонада.