Мы бредем по дороге, и атмосфера неуловимо меняется. Я все еще держу Майкла за руку, но определенно не в романтическом смысле. Перед глазами так и стоит его лицо, и я прихожу к выводу, что совсем не знаю человека, который идет рядом со мной. Я совершенно ничего о нем не знаю.

Майкл ведет меня в городское кафе «Ривьера». Оно стоит на берегу реки — отсюда такое «оригинальное» название, и я здесь бывала уже не раз. За исключением пожилого француза, владельца заведения, неторопливо подметающего пол, мы тут единственные. Сидим за столиком у окна, на клетчатой скатерти — ваза с цветами. Майкл пьет чай, я ем круассан.

Не знаю почему, но меня так и подмывает начать разговор.

— А почему ты сменил школу? — спрашиваю я.

Выражение его лица тут же дает понять, что вопрос вышел совсем не таким непринужденным, как мне хотелось бы.

Я морщусь от смущения:

— Прости. Извини. Я лезу не в свое дело. Можешь не отвечать.

Какое-то время Майкл продолжает молча пить чай. Потом ставит чашку на стол и смотрит на цветы в вазе между нами.

— Нет, все в порядке. Там ничего такого. — Он хмыкает, точно что-то вспоминая. — Просто я… не поладил с людьми в Труэме. Ни с учителями, ни с учениками… Подумал, что смена обстановки пойдет мне на пользу. Что, может, мне будет проще найти общий язык с девушками или еще какую глупость. — Он пожимает плечами и смеется, но смех выходит невеселым, нет, это смех иного рода. — Увы. Очевидно, моя личность слишком невероятна, чтобы ее вынес представитель любого пола.

Не знаю почему, но мне вдруг становится грустно. Не как обычно, когда накатывает бесполезный приступ острой жалости к себе, — эта грусть была обращена на другого человека.

— Ты бы хорошо смотрелся в «Улице Ватерлоо»[16] или «Молокососах»[17].

Он снова смеется:

— Это почему же?

— Потому что… — Вместо ответа я пожимаю плечами.

А он улыбается.

И мы снова молчим. Я ем. Он пьет чай.

— Какие у тебя планы на следующий год? — спрашиваю я. Такое впечатление, что я беру у него интервью, но в кои-то веки меня посетило это странное чувство — интерес к другому человеку. — Пойдешь в университет?

Майкл рассеянно поглаживает чашку:

— Нет. Или да. Нет, не знаю. Поздно уже об этом думать — последний срок подачи заявлений был вчера. Да и как я должен выбрать курс в университете, если в школе не могу определиться, какой ручкой писать?

— Я думала, в нашей школе в тринадцатом классе заставляют подавать заявления в университет. Ну или на какое-нибудь профессиональное обучение. Даже если ты потом не собираешься там учиться.

Майкл вскидывает брови:

— Ты ведь знаешь, что школа не может заставить тебя что-то делать?

Истинность этого утверждения ощущается как удар в лицо.

— Но… почему ты просто не подал заявления в несколько университетов? На случай, если вдруг захочешь пойти?

— Потому что я ненавижу школу! — Эти слова Майкл произносит довольно громко. Он качает головой. — Сама мысль о том, чтобы еще три года просиживать штаны и забивать голову тем, что мне никак не пригодится в жизни, вызывает у меня отвращение. Я всегда дерьмово сдавал экзамены, и это не изменится, и меня бесит, что все думают, будто обязательно нужно пойти в университет, чтобы прожить достойную жизнь.

Я потрясенно смотрю на него.

С минуту мы молчим, потом он наконец решается посмотреть мне в глаза.

— Я, наверное, просто продолжу заниматься спортом, — говорит он, успокоившись, и застенчиво улыбается.

— Точно. А во что ты играешь?

— Чего?

— Каким видом спорта ты занимаешься?

— Я конькобежец.

— Да ладно!

— Правда, я конькобежец.

— Это как бег? Только на льду?

— Ага.

Я качаю головой:

— Как будто ты выбрал спорт наугад.

Он кивает:

— Пожалуй, так и было.

— И как, у тебя получается?

Майкл отвечает не сразу:

— Вроде да.

Начинает накрапывать дождь. Капли падают в реку — вода встречается с водой — и стекают по окну, словно стекло плачет.

— Быть конькобежцем неплохо, — говорит Майкл. — Но профессиональный спорт — это тяжело.

Я отщипываю кусок круассана.

— Дождь пошел. — Майкл подпирает щеку рукой. — Когда выглянет солнце, будет радуга. Это красиво.

Я выглядываю в окно. Небо серое.

— Красиво бывает и без радуги.

Владелец кафе бормочет что-то себе под нос. В дверь, прихрамывая, заходит пожилая женщина и садится за столик рядом с нами, у окна. Я замечаю, что цветы в вазе искусственные.

— Чем дальше займемся? — спрашивает Майкл.

Я ненадолго задумываюсь:

— Сегодня в кино показывают «Империя наносит ответный удар».

— Ты фанатка «Звездных войн»?

Я скрещиваю руки на груди:

— Тебя это удивляет?

Майкл внимательно смотрит на меня:

— Ты вообще меня удивляешь. В целом.

Потом выражение его лица меняется.

— Значит, любишь «Звездные войны».

— Ну да, — хмурюсь я.

— А еще играешь на скрипке.

— Ага.

— А кошек любишь?

Меня разбирает смех.

— К чему все эти вопросы?

— Просто хочу повеселиться.

— Ладно. Да, кошки потрясающие.

— А про Мадонну ты что думаешь? И про Джастина Тимберлейка?

Майкл, конечно, очень странный человек, но этот разговор все больше граничит с безумием.

— Ну, некоторые песни мне нравятся. Но объясни, почему ты спрашиваешь? Я начинаю беспокоиться о твоем психическом здоровье.

— Солитер.

Мы оба застываем и начинаем сверлить друг друга взглядом. Пранк со «Звездными войнами». Видео со скрипачами. Кошки, Material Girl Мадонны, SexyBack Джастина Тимберлейка…

— Я правильно понимаю, на что ты намекаешь?

— А на что, по-твоему, я намекаю? — с самым невинным видом спрашивает Майкл.

— Ты намекаешь, что я имею какое-то отношение к Солитеру.

— И что ты на это скажешь?

— Скажу, что ничего более уморительного в этом году не слышала. — Я встаю и начинаю натягивать куртку. — Я самый скучный человек на планете.

— Это ты так думаешь.

Вместо того чтобы продолжать спор, я спрашиваю:

— Почему тебя так волнует Солитер?

Майкл откидывается на спинку стула.

— Не знаю. Наверное, мне просто интересно разбираться в таких вещах. Я хочу узнать, кто это делает. И зачем. — Он хмыкает. — У меня все-таки очень унылая жизнь.

Смысл последней фразы не сразу до меня доходит.

Майкл впервые говорит нечто подобное.

Что-то, что могла бы сказать я.

— Эй! — Я серьезно киваю. — У меня тоже.

* * *

Прежде чем выйти из кафе, Майкл заказывает чай для пожилой женщины. А потом отводит меня на каток, чтобы показать, как быстро катается. Вскоре выясняется, что он закадычный друг всех сотрудников катка. Пока мы идем на лед, Майкл дает «пять» каждому встречному, и они настаивают на том, чтобы дать «пять» мне, что немного странно, но мне почему-то нравится. Я чувствую себя крутой.

Майкл катается как бог. Он не проезжает мимо меня, он пролетает, и мир замедляется: я вижу, как он поворачивается ко мне и улыбается. Все его лицо растягивается в улыбке, а потом он просто исчезает, и только облачко дыхания остается висеть в воздухе. Я, для сравнения, за то же время успеваю семь раз упасть.

Понаблюдав какое-то время за моими страданиями, Майкл решает сжалиться и начинает кататься со мной. Я цепляюсь за его руки, стараясь не упасть лицом об лед, пока он едет спиной вперед, увлекая меня за собой. Мое сосредоточенное лицо смешит его до слез. Наконец я немного осваиваюсь, и мы катаемся под Radio Head группы Zapp, недооцененный шедевр 80-х, и — какое совпадение! — мою любимую песню из фильма «Феррис Бьюллер берет выходной»[18]. Через час, когда мы уже направляемся к выходу, Майкл показывает мне свое фото на стене Клуба конькобежцев. На снимке ему десять лет, и он гордо держит кубок над головой.

На улицах города одни старички. Сонное утро воскресенья. Мы заходим во все антикварные магазины, которые попадаются нам на пути. Я беру подержанную скрипку и умудряюсь вспомнить на удивление много мелодий. Майкл подыгрывает мне на пианино, и мы развлекаемся до тех пор, пока хозяева не решают, что мы действуем им на нервы, и не выгоняют нас прочь. В следующем магазине мы обнаруживаем потрясающий калейдоскоп с деревянным корпусом. Он раскладывается, как телескоп, и мы по очереди любуемся волшебными узорами, пока Майкл не решает его купить. Калейдоскоп стоит дорого, и я спрашиваю зачем. Майкл отвечает, что ему не по себе от мысли, что в калейдоскоп никто не смотрит.

Мы гуляем вдоль реки, бросаем камешки в воду и играем в «пустяки» на мосту. Возвращаемся в «Ривьеру», чтобы съесть поздний ланч. Майкл снова заказывает чай. Дальше у нас по плану кино и «Звездные войны: Империя наносит ответный удар», что само по себе прекрасно, а потом мы смотрим еще и «Грязные танцы», потому что тема дня у нас явно «Назад в 80-е». А «Грязные танцы» — ужасно глупый фильм.

Где-то на середине мне в блог прилетает сообщение.

Неизвестный отправитель:

Мысль дня: «Зачем люди оставляют газеты в поездах?»

Я показываю его Майклу.

— Отличный вопрос, — говорит он.

Не вижу, что в нем отличного, поэтому просто удаляю сообщение, в точности как предыдущее.

* * *

Понятия не имею, который час, но на улице уже смеркается. Мы возвращаемся на утес. Дом Майкла стоит чуть впереди, утопая в лучах заходящего солнца. Этот утес — поистине самое замечательное место в мире. Лучшего края земли и не придумать.

Мы сидим на кромке обрыва, ветер свистит в ушах. Я свешиваю ноги вниз, и после некоторых уговоров Майкл следует моему примеру.

— Солнце садится, — замечает он.

— И восходит солнце, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю спохватиться.

Майкл поворачивает голову, как робот:

— Ну-ка повтори.

— Что?

— Повтори, что сказала.

— А что я сказала?

— То, что сказала.

Я вздыхаю:

— И восходит солнце.

— И кто же, позволь спросить, это написал?

Снова вздыхаю:

— Эрнест Хемингуэй.

Майкл качает головой:

— Ты ненавидишь литературу. Сама призналась. Даже «Гордость и предубеждение» не смогла дочитать.

— …

— Назови три любых книги Хемингуэя.

— Серьезно? Ты правда просишь меня об этом?

Он улыбается.

Я закатываю глаза:

— «По ком звонит колокол». «Старик и море». «Прощай, оружие».

Майкл изумленно открывает рот.

— Только не думай, что я их читала.

— Теперь мне обязательно нужно тебя проэкзаменовать!

— Господи…

— Кто написал «Под стеклянным колпаком»?

— …

— Не нужно делать вид, что ты не знаешь, Спринг.

Он впервые называет меня по фамилии. Хотела бы я знать, чтó это говорит о том, куда движутся наши отношения.

— Ладно. Сильвия Плат.

— А «Над пропастью во ржи»?

— Сэлинджер. Спроси что посложнее.

— Хорошо. Кто написал «Конец игры»?

— Сэмюэл Беккет.

— «Своя комната»?

— Вирджиния Вулф.

Он сверлит меня взглядом:

— «Прекрасные и проклятые»?

Я бы и рада перестать отвечать на его вопросы, но не могу. Не могу ему врать.

— Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

Майкл снова качает головой:

— Ты знаешь названия книг, но ни одну из них не читала. Ты как будто стоишь под дождем из денег, но отказываешься поднять хоть одну монетку.

Я знаю, что некоторые книги мне, скорее всего, понравились бы, преодолей я первые страницы. Но я этого не делаю. Не могу заставить себя читать книги, потому что знаю, что это все выдумки. Да, вот такая я лицемерка. Кино тоже выдумка, но фильмы мне нравятся. Только книги — другое дело. Когда смотришь фильм, ты вроде как наблюдаешь за происходящим со стороны. А когда читаешь книгу — оказываешься внутри. Ты — главный герой.

Помолчав с минуту, Майкл спрашивает:

— Ты когда-нибудь встречалась с парнем, Тори?

Я фыркаю:

— Разумеется нет.

— Не говори так. Ты сексуальная штучка и легко можешь завести парня.

Вот уж кем я точно не являюсь, так это сексуальной штучкой. Вздыхаю:

— Не нужен мне парень. Мне и одной хорошо.

После этих слов Майкл начинает хохотать так, что заваливается на спину и прячет лицо в ладонях, и мне тоже становится смешно. Мы истерически смеемся, пока солнце не скрывается за горизонтом.

Наконец успокоившись, Майкл откидывается на траву.

— Заранее прошу прощения за мои слова, но Бекки не особо общается с тобой в школе. В смысле, со стороны и не скажешь, что вы лучшие подруги. — Он смотрит на меня. — Вы почти не разговариваете.

Я скрещиваю ноги. И снова он меняет тему.

— Ну да… Она… Не знаю. Может, как раз поэтому мы и лучшие подруги. Потому что нам и не надо много общаться. — Я бросаю взгляд на Майкла — он лежит, вытянувшись на траве. Руку закинул на лоб, волосы разметались в сумерках, и последние капли солнечного света закручиваются калейдоскопными узорами в его голубом глазу. Отворачиваюсь. — К тому же у Бекки намного больше друзей, чем у меня. Но все в порядке, я не против. В этом нет ничего удивительного, я довольно скучный человек. И ее жизнь была бы довольно унылой, если бы она все время тусовалась только со мной.

— Ты не скучная. Ты живое воплощение нескучности.

Повисает молчание.

— И я думаю, ты очень хороший друг, — говорит Майкл. Я снова поворачиваюсь к нему. Он улыбается, и я вспоминаю выражение его лица в день, когда мы встретились: диковатое, ослепительное, непостижимое. — Бекки очень повезло, что ты у нее есть.

Без Бекки я была бы ничем, думаю я. Пусть даже сейчас все иначе. Иногда у меня слезы на глаза наворачиваются при мысли о том, как сильно я ее люблю.

— Все как раз наоборот, — отвечаю я.

Небо почти очистилось от облаков. На горизонте дотлевает оранжевая полоса заката, перетекающая в темно-синий небосвод у нас над головой. Это напоминает портал. Я думаю о «Звездных войнах», которые мы смотрели сегодня. В детстве я ужасно хотела стать джедаем. Мой световой меч был бы зеленым.

— Мне пора домой, — наконец говорю я. — Я не предупредила родителей, что пойду гулять.

— Понятно. — Мы встаем. — Я тебя провожу.

— Это необязательно.

Но он все равно меня провожает.