Бо́льшая часть бомб падает на нижнюю часть города и железнодорожный узел, но из-за нескольких, упавших неподалеку, с нашего потолка сыплется штукатурка. Мы все сгрудились у дальней стены спальни, и я вспоминаю подвал дома на улице Мицкевича, когда Изя тайком от своей матери держал меня за руку. Чтобы я не боялась.

Теперь рядом со мной сидит Макс. Он не боится бомб. Гораздо больше его волнует, какая из сражающихся сторон победит. Если немцам удастся удержать Перемышль, у него не останется надежды. Так же как и у остальных. Я смотрю на эту маленькую группу людей. На тех, что остались, потеряв бо́льшую часть своих семей. Дзюся с доктором Шиллингером, старый Хирш с Суинеком, Монеком и Салой. Пани Бессерманн, прижимающая к себе Янека и Цесю, Хенек рядом с Максом, но держащий в объятиях Дануту, и Ян Дорлих, у которого не осталось никого. Но они выжили. Вопреки всему и по причинам, которые мне непонятны, они пережили все. И если придут русские…

Они обретут свободу.

Мы сидим и ждем. Макс задумался и барабанит пальцами по своей доске. Он такой худой и грязный. И храбрый. Полный решимости.

Я не хочу его любить.

Но, кажется, люблю.

И, видимо, он любит меня.

Но я не знаю, хочет ли он этого.

Бомбежка прекратилась. Над городом стелется дым. Тишина. И этому меня тоже научил Перемышль: я понимаю, что это значит.

Сейчас придут солдаты.

До нас доносится уличная перестрелка. Тарахтение машин. Глухие разрывы танковой стрельбы. Наша тесная группа передвигается к стене, которая кажется более безопасной, куда не достигнут пули, если они влетят к нам через окно.

Мы ждем.

Мы молимся.

Проходят дни.

И я надеюсь. Надеюсь.

В городе снова наступает тишина. Надолго.

Макс внимательно наблюдает из-за штор. И наконец говорит, что видит солдата. Прямо посреди Татарской улицы. Он даже ни во что не целится.

И это немец.

Немцы победили.

Мы не смотрим друг на друга. Не произносим ни слова. Мы прикрываем глаза. Или смотрим в пол. Хелена кладет голову ко мне на колени.

Пока падали бомбы, я думала, что, может быть, мы победим. Что кошмар нашей жизни, состоящей лишь из голода и страха, закончится. Что я смогу выиграть в этом сражении против ненависти. А теперь я вижу, как один за другим мои тринадцать понуро поднимаются по лестнице.

Я держу Хелену за руку, а они медленно, ступенька за ступенькой карабкаются наверх.

Все, кроме Макса. Он остается со мной и говорит:

– Я туда не вернусь.

Я киваю. Не могу заставить себя что-нибудь сказать. Но все понимаю.

– Я просил тебя о стольких вещах, Фуся… А сейчас я хочу попросить еще об одном: бери Хелену и возвращайся на ферму. Отыщи свою мать, братьев и сестер. Ты можешь сделать это для меня?

Я не хочу оставлять его.

– Пожалуйста, сделай это для меня…

Он так и не понял, что я не могу его оставить.

Кто-то кричит во дворе. Прямо за окном.

Макс хватает свою доску и делает шаг к шторе, а я, держа Хелену за руку, хочу бежать в спальню, но в это время кто-то пинком распахивает дверь, от замка в стороны разлетаются щепки. Мы с Хеленой визжим от ужаса, и в комнате становится тесно от людей с винтовками.

Я смотрю на них во все глаза.

Это не немецкие винтовки.

– Русские! – восклицает Макс. – Вы русские!

– Бросьте… оружие! – приказывает их командир. Его лицо покрыто сажей и по́том, он ужасно коверкает польские слова. Я делаю шаг, чтобы спрятать Хелену у себя за спиной, и в мою сторону нацеливаются две винтовки.

Макс отбрасывает доску.

– Где немцы?

– Кто взял город? – спрашиваю я. – Русские?

– Перемышль теперь советский, – говорит командир. – Мы ищем немцев…

Я поворачиваюсь к Максу.

– Русские победили! Русские победили!

– А где немцы? – настойчиво спрашивает Макс. – Они возвращаются?

Русский офицер качает головой.

– Германия… – он ищет подходящее слово, – …кончено в Польше.

Макс смотрит на меня.

– Все закончилось, – произносит он.

– Все закончилось, – повторяю я. Макс бросается ко мне, хватает меня за талию и приподнимает над полом.

– Россия победила!

– Россия победила! – кричит Хелена.

Офицер улыбается и знаком приказывает своим солдатам опустить винтовки, но они тут же поднимают их снова, поскольку с чердака по лестнице спускаются люди.

– Стоять! Кто…

– Это евреи! – кричу я, паря над полом, потому что Макс продолжает меня кружить.

Русский солдат снова опускает винтовку.

– Евреи? Я тоже еврей… – Он смотрит на хлопающего в ладоши старого Хирша, на Хенека, кружащего Дануту, на скачущих от радости Янека и Дзюсю. – Вы прятали? – спрашивает он, глядя на меня. – Вы… прятали евреев?

Теперь уже русский солдат выхватывает меня из рук Макса и, взяв за талию, подбрасывает вверх.

– Героиня! – кричит он. – Героиня, героиня! – И остальные солдаты кричат вместе с ним.

Макс смеется, смеется Ян Дорлих, смеюсь я и, когда солдат опускает меня на пол, обвиваю руками шею Макса.

Все закончилось.

Мы все выбегаем на улицу, навстречу солнечному свету. Нас не заботят запахи дыма и гари, застилающие горизонт, эти запахи войны. Мы не обращаем внимания на немецкого солдата, которого чуть раньше Макс видел идущим по улице; теперь он держит поднятые руки на затылке, и его обыскивают русские. Нас не интересует пан Краевский, с испуганным видом высунувший голову из своей двери. Мы кричим, и нам радостно кричать во весь голос, мы бегаем, потому что чувствуем себя счастливыми. Старый Хирш лежит на земле, глядя на солнце, Сала поет, а Макс обнимает брата. Потом Суинек находит ведро с водой и выплескивает воду в воздух, так что все становятся мокрыми, визжат и вскрикивают от восторга. Он выливает ведро на Цесю, потом на меня, и мы обе кричим, с нас капает вода, а Хелена танцует вокруг нас, потому что война закончилась.

Небо над нашими головами яркое и пронзительно синее, и солнце теперь освещает все прежде потаенные места.

А мы все – хотя непонятно, как и почему, – живы!

Мы устраиваем праздничный ужин из того, что осталось от даров пани Кравецкой, и дружно смеемся, когда Дзюся восклицает:

– Макс! Надень кастрюлю на голову.

Мы слушаем оставшееся от Карен и Илзе радио, находя новости по-польски, узнавая, что в других местах война еще продолжается, но для нас она закончилась. На следующий день к нам является человек с мешками продуктов и приветом от пани Кравецкой. Сала и Данута пекут хлеб, а Макс и Суинек находят в разбомбленном доме оставшуюся неповрежденной ванну и волокут ее на Татарскую, останавливаясь на каждом шагу, чтобы передохнуть, и не переставая сыпать шутками. А потом мы все по очереди принимаем ванну, настоящую, роскошную, теплую ванну. Постепенно, по мере того как русские налаживают жизнь в Перемышле, а мы привыкаем к нормальной жизни, завязываются разговоры о том, как жить дальше.

Одна вещь для нас очевидна. Обломки стольких разбитых жизней уже не собрать вместе. Во всяком случае, не все из них.

Первыми рано утром, не прощаясь, дом покидают пани Бессерманн с Янеком и Ян Дорлих. Цеся, утирая слезы, сообщает нам об этом. Она решает остаться с Суинеком и его отцом. После всего, через что мы вместе прошли, мне больно, что они предпочли расстаться со мной таким образом. Но потом я решаю, что дело не во мне. Просто они так расстались с худшим периодом своей жизни.

Никому не хочется вспоминать жизнь на чердаке.

Потом уходит, забрав с собой Дзюсю, доктор Шиллингер, он надеется восстановить свою зубоврачебную практику. Дзюся утыкается лицом мне в шею и целует меня на прощанье.

Я тревожусь за нее, зная, что страх вернется.

Иногда мне снится, что медсестры находятся в одной комнате со мной и они ползут вверх по стенам, чтобы услышать, что происходит на потолке.

Мне снится моя babcia: ее уводят из гетто, и она страшно кричит.

Мне снится Изя, повешенный вниз головой.

Мне снится, как я пытаюсь подхватить падающего из окна движущегося вагона Макса.

Но, когда я просыпаюсь, вижу спящую рядом Хелену и вспоминаю, что жизнь началась заново.

Макс больше не нуждается в том, чтобы я его спасала.

Я иду на кухню в ночной рубашке в надежде найти закипевший чайник и обнаруживаю там Монека и Салу, готовящих себе завтрак. Хенек и Данута еще не встали, а старый Хирш храпит на диване. А одеяло Макса горкой валяется на полу, но его самого нет.

– А где Макс? – спрашиваю я, сдерживая зевоту.

– Он ушел, – отвечает Сала. – Рано утром.

Я застываю.

– Что ты имеешь в виду?

– Она имеет в виду, что он ушел через дверь, – говорит Монек.

– Когда он вернется?

– Я не знаю, – отвечает Сала.

Макс уехал.

У меня перехватывает дыхание.

Он уехал. Он уехал. Он уехал.

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться к себе в спальню, чтобы надеть платье, чтобы сделать сама не знаю что, и Монек издает смешок.

– Максу больше не нужна его маленькая goyka[41]…

Я останавливаюсь как вкопанная. Goyka. Нееврейка. Я. Его интонация отвратительна. Унизительна. Как будто я жвачка, которую выплюнули, когда в ней не осталось больше вкуса. Я вбегаю в спальню, застегиваю на себе платье, кое-как завязываю шнурки на туфлях и поспешно выхожу.

– Фуся! – окликает меня Сала, но я не слушаю.

Макс уехал. Как он мог так поступить? Он не должен был так делать.

Мне кажется, он таким образом отпустил меня.

– Фуся, погоди!

Входная дверь с грохотом захлопывается за моей спиной, и, обогнув угол, я оказываюсь во дворе; возле колодца стоит пан Краевский.

– Ты! – произносит он. – Я должен был догадаться, что у тебя дома творится что-то странное. Жена всегда думала, что у тебя там что-то не то…

Я прохожу мимо, не собираясь отвечать. Он, видимо, слегка пьян. Но он говорит:

– Сегодня на рынке убили еврея.

Я замираю. Страх трепещет во мне, как птица. Взмахивая крылышками. Порхая.

Сдавливая мне грудь.

Я смотрю на пана Краевского.

– Кого они убили?

– Какого-то парня. Всю войну прятался.

Макс.

– А теперь кто-то решил наказать его за то, что сразу не убили…

Он ушел сегодня утром. Макс вышел из дома.

– Некоторые считают, надо доделать то, что немцы оставили незаконченным…

Нет. Нет. Нет.

– А ты… Я знал: что-то происходит. Видел, как мужчины выходили из твоего дома. Ты ведь не романы с ними читала, так ведь? Не думаю, что ты могла…

Пан Краевский так до сих пор и не понял, что я прятала у себя евреев. Он считает меня проституткой. Я его больше не слушаю. Мне все равно. Я оставляю его разговаривать с самим собой и бегу вниз по Татарской улице.

От бега по твердой мостовой у меня болят подошвы ног.

Я не хотела его любить. Любовь приносит боль.

Но я его люблю. Жизнь без него принесет мне еще большую боль.

Почему ты ушел от меня, Макс?

Почему, почему, почему?

По противоположному тротуару поднимается в гору мужчина со свертком. Он останавливается и смотрит на меня.

– Фуся?

Глядя на него, я вижу большие карие глаза и приподнятую бровь. Юноша, который смешил меня, сидевшую на подоконнике. Мужчина, который может выстоять перед любыми испытаниями.

Я перебегаю через улицу и бросаюсь к нему, сверток выпадает из его рук и катится по мостовой.

– Что случилось? – спрашивает Макс.

Я бью его в грудь.

– Ты ушел! – Я снова бью его. – Ты ушел! Ты ушел!

– Я пошел постричься!

Неудивительно, что я не сразу его узнала.

– А потом купил масло и вот уронил его из-за тебя.

Я начинаю плакать. Не оттого, что он ушел, а потому что не ушел. Какая же я Dummkopf! Он притягивает меня к себе.

– Ты должен быть со мной, – говорю я. – Ты принадлежишь мне!

– Я знаю, – говорит он. – А ты принадлежишь мне.

– Знаю.

– Правда?

Я киваю.

Он берет мое лицо в ладони.

– Ты подарила мне мою жизнь, – говорит он. – Теперь я хочу отдать ее тебе.

Я снова киваю, позволяю ему целовать мои губы и слезы на щеках.

Мы принадлежим друг другу.

И вместе выдержим любые испытания.