Они держат пани Бессерманн на лекарстве до тех пор, пока у нее почти полностью не проходит лихорадка. Она просыпается сильно ослабевшей, исхудавшей до неузнаваемости, но живой. Как и мы все. И это чудо, потому что ни один из нас не заразился от нее тифом.

А в Перемышле что-то происходит. Солдаты с рюкзаками за спинами проходят через город, по дорогам движутся танки, полки в магазинах опустели. На рынке торгуют только несколько фермеров, но до следующего урожая еще далеко, поэтому продуктов на продажу у них совсем немного. А те, что есть, очень дороги. Невероятно дороги. Цены просто вопиющие. Мы съели последнюю курицу. Я пытаюсь продать диван, располовиненный стол, сломанный гардероб… Пробую продать все это фермеру и даже предлагаю ему свои единственные туфли. Но никому не нужны ни моя убогая мебель, ни мои потрепанные туфли. У всех остаются деньги только на еду.

И вот в конце концов наступает тот самый день – день, которого я пыталась избежать с самого начала войны. И нет, к нам не пришло гестапо.

Сегодня у нас нет ни крошки еды. Вообще ничего. И нет возможности ее добыть.

Кажется, мы выжили только для того, чтобы умереть от голода.

Когда медсестры уходят в госпиталь, я зову с чердака моих тринадцать. Макс усаживает всех, кроме Суинека, дежурящего возле окна, в кружок в общей комнате. Их поведение напоминает мне стаю грызущихся собак.

Мне надо было лучше планировать.

Максу надо было лучше планировать.

Макс не должен был меня слушать.

Мне следует пойти на рынок и попробовать что-нибудь украсть.

Я должна зайти в спальню к медсестрам и попытаться найти у них деньги.

В госпитале напротив может быть еда, просто надо набраться храбрости, сходить туда и получить еду.

Умирающие от голода люди демонстрируют не самые привлекательные свои качества.

И вдруг Сала Хирш говорит:

– Нам надо обратиться к пани Кравецкой.

Они прекращают препираться, и Макс спрашивает:

– Ты хорошо ее знаешь?

– Я неплохо ее знал, – вступает в разговор Ян Дорлих. – Моя сестра у нее работала. Она хорошо ко мне относилась до тех пор, пока не решила, что я ее обманул.

Прости меня, Ян.

– Думаю, она бы мне помогла, будь у нее такая возможность.

– Я тоже с ней знакома, – говорит Сала. – У ее мужа было совместное дело с моим отцом. Она меня знает с тех пор, как я была ребенком.

– А вдруг она сдаст нас гестапо? – спрашивает Шиллингер. Дзюся лежит у его ног, свернувшись клубочком, на ее губах играет легкая улыбка. Она целиком ушла в свой внутренний мир.

– Она не сделала этого раньше, – пожимает плечами Сала.

– Она пригрозила, потому что Фуся напугала ее до смерти, – говорит Макс. Он встречается со мной взглядом, кажется, впервые со времени сцены с пани Бессерманн и чуть поднимает бровь. Улыбается, и я отвечаю ему улыбкой. Как видно, напоминание о том, как круто я обошлась с пани Кравецкой, будит в нем нежные чувства.

Данута бросает на меня взгляд, в котором читается: «Вот видишь?».

Я отвожу глаза.

– Не уверена, что она впустит меня в дом, – говорю я, – после того, что я ей наговорила.

– Возьми с собой Салу, – предлагает Макс.

– Нет, – отрезает Монек.

– Не будьте таким эгоистом, – упрекает его пани Бессерманн.

– Думаю, я должна это сделать, иначе мы не сможем убедить ее нам помочь, – говорит Сала, поглаживая руку Монека.

– У кого-нибудь есть другие предложения? – спрашивает Макс.

– Например, начать есть друг друга? – парирует старый Хирш. – А начнем с тебя? Отличная идея!

Приятно слышать, что старик при всех обстоятельствах остается самим собой.

Мы решаем идти в этот же вечер, в сумерках, когда большинство прохожих торопится домой, а медсестры уже сидят у себя в спальне. Мы рискуем не успеть вернуться до наступления комендантского часа, к тому же Сала может столкнуться с Илзе и Карен, но у нас нет другого выхода, так как Сала не имеет сколько-нибудь приличной одежды.

Пока медсестры слушают новости по радио, Сала неслышно спускается с чердака. Нам везет, потому что сегодня у них в комнате нет кавалеров. Если, конечно, они прямо сейчас не стоят у дверей. Сала, видимо, тоже думает об этом, ее трясет просто от нахождения в кухне.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Вымой лицо.

Я помогаю ей помыться. Расчесываю ей волосы. Она так долго не надевала туфли, что чувствует себя в них неловко. Несмотря на жаркую летнюю погоду, я накидываю свое пальто поверх ее расползающейся блузки и машу рукой Хелене. Хеля машет в ответ и бесшумно запирает за нами дверь.

Нам все еще предстоит пройти мимо окна медсестер. Сквозь штору на их окне пробивается электрический свет от работающего радиоприемника. Мы, незамеченные, проскальзываем мимо и спускаемся по Татарской улице.

– Ты знаешь адрес? – спрашиваю я у Салы. Она кивает. – А как пройти туда, знаешь? – Она опять кивает.

– Улыбайся, – напоминаю я ей. – Помни, что мы с тобой гуляем и нам весело.

Мы должны изображать двух подружек на прогулке. Так было задумано. Но Сала, съежившись от страха, до боли стискивает мою руку. Будь я на ее месте, я бы пренебрегла любой опасностью ради возможности хотя бы ненадолго вырваться с чердака и пройтись по улицам. Но я, возможно, не вполне представляю себе, каково это: видеть в каждом встречном своего потенциального убийцу.

Мимо проходит женщина с покупками, и у Салы учащается дыхание. Она вздрагивает от свистка паровоза и от автомобильного гудка. Я боюсь, как бы она не упала в обморок прямо на улице.

– Сала, у тебя на спине нет знака, – шепчу я. – Прохожие ничего о тебе не знают.

– Но мне все время кажется, что они знают!

– Ладно, давай тогда пойдем быстрей.

Пани Кравецкая живет далеко, почти в другом конце города. Говоря, что мы за полчаса доберемся до места, Ян Дорлих, по-видимому, представлял себе поездку на почтовой карете. Я жду, что по дороге нами заинтересуется полиция, что нам станут задавать вопросы: Сала, шарахающаяся от каждого встречного солдата или полицейского, выглядит подозрительно. Однако, похоже, сегодня все заняты чем-то другим. Поглощены своими заботами. Никому нет дела до двух юных девушек.

Наконец мы подходим к нужному дому. Поднимаемся по ступеням. Это вовсе не многоквартирное здание, а отдельный особняк.

Я как-то упустила информацию о том, что пани Кравецкая невероятно богата. А каждый, кто сохранил свое невероятное богатство во время оккупации, должен работать на немцев.

Пани Кравецкая рискует очень многим.

Теперь я ощущаю нервозность не меньше, чем Сала.

Я тяну руку, чтобы постучать в дверь, но Сала указывает мне на кнопку. Электрический звонок. Я нажимаю на кнопку, слышу трезвон, и нам открывает девушка по возрасту чуть моложе нас. Сала прячется за моей спиной.

Я улыбаюсь.

– Здравствуйте, мы к пани Кравецкой.

– Подождите здесь, – говорит она и снова закрывает дверь. Я слышу, как она кричит куда-то вглубь дома: – Мама!

Я в нетерпении постукиваю каблуком о плитку. Нам надо поскорее зайти с улицы в дом. Но что, если в доме немцы? В эту самую минуту?

Дверь распахивается.

– Так, – произносит пани Кравецкая, морща лоб, – панна Подгорская, если не ошибаюсь? И… ох!

Сала вышла из-за моей спины.

– Ох! Сала!

Пани Кравецкая ведет нас в комнату, расположенную в задней части дома, и запирает дверь на ключ.

– Это чтобы нас не отвлекали, – поясняет она. – Вас никто не собирается похитить, панна Подгорская. Я знаю, вы считаете меня шантажисткой.

– Простите, я…

Но пани Кравецкая не слушает, она обнимает Салу.

– Я думала, ты погибла, – говорит она. – А твой дорогой папа? Он?..

Сала кивает.

– Садись и расскажи все по порядку.

Сала начинает рассказывать, а я сижу на диване, таком мягком, что я тону в его подушках. Время от времени пани Кравецкая восклицает что-нибудь вроде «Боже правый!» или «Пресвятая Дева!», но в этом нет ничего кощунственного. Мне не приходится извиняться или что-либо объяснять. Даже не надо просить о помощи.

– Тринадцать наверху, нацисты внизу, и вы между ними, – говорит пани Кравецкая. – Да уж, панна Подгорская, вы тот еще конспиратор.

Я понимаю, что мне делают комплимент.

Она подходит к письменному столу, достает лист бумаги и начинает быстро писать.

– Идите к задней двери и отдайте эту записку девушке. Она все сделает. Поторопитесь. А я и так заставила делового партнера довольно долго себя ждать, хотя оно того стоило. И мы доставим вас домой до наступления комендантского часа так, чтобы вас никто не увидел.

Она целует Салу в обе щеки.

– Хорошо, что вы пришли. От вас остались лишь кожа да кости. Я обо всем позабочусь. До свидания, панна Подгорская. Рада, что мы наконец поняли друг друга.

Я не успеваю опомниться, как мы уже бежим по коридору и отдаем записку ожидающей нас девушке в белом чепчике. Она читает написанное, выводит нас из задних дверей и сажает на заднее сиденье автомобиля. Потом приказывает:

– Подождите здесь! – и исчезает в сгустившихся сумерках. Скоро наступит полная темнота.

– Как думаешь, она ведет дела с немцами? – спрашиваю я у Салы.

– Возможно. И заставляет их платить втридорога.

– Думаешь, она занята этим прямо сейчас, немцы у нее в доме?

Сала смотрит на дом, на все четыре этажа, и у нее открывается рот от удивления.

А затем приходит человек, открывает дверь машины, загружает к нам на заднее сиденье несколько тяжелых мешков, садится за руль, включает зажигание, и машина трогается, оставив позади облако бензинового выхлопа.

Несколько раз в своей жизни мне приходилось ездить на автобусе и на поезде. Но никогда прежде не случалось сидеть в автомобиле, наслаждаясь скоростью и мягким покачиванием на рессорах.

Хотела бы я иметь такую машину.

Безо всяких усилий машина взлетает в гору на Татарскую, и я прошу мужчину проехать мимо нашего дома и остановиться за углом, рядом с монастырем. Мне не хочется, чтобы медсестры видели, как мы выходим из машины. Мы подхватываем мешки, соскальзываем с сидений и бежим обратно по улице к своему дому. До наступления комендантского часа остается несколько минут.

– Как думаешь, там внутри еда? – шепчет Сала.

Я киваю.

– Мы можем прямо сейчас что-нибудь приготовить? – спрашивает она. Мы уже во дворе, проходим мимо окна с электрическим свечением от включенного радиоприемника, и я отпираю дверь дома на Татарской.

На моем диване сидят два немецких офицера.

Сала утыкается в мою спину.

Я улыбаюсь так широко, как будто готова продать им все, что у меня имеется.

– Здравствуйте, – говорю я. Один из немцев поднимается на ноги.

– Панна Подгорская? Вы меня помните?

Я втаскиваю Салу внутрь и закрываю за собой дверь.

– Нет, не помню. Извините…

– Я один из врачей, которых вы видели в госпитале. Я присутствовал при вашей процедуре.

В моем мозгу одновременно проносится несколько мыслей. Я вижу себя распростертой на столе, и мое лицо заливает горячая краска. В то же время отмечаю про себя, что этот человек хорошо говорит по-польски, но он так и не объяснил мне, что они со мной сделали. А еще меня одолевает жгучее желание немедленно запихнуть Салу под диван.

Моя единственная надежда состоит в том, что этим немецким докторам никогда в жизни не придет в голову, что я могу войти в дом буквально за минуту до комендантского часа в сопровождении еврейки, нагруженной моими покупками.

– Это моя подруга Сала, – представляю я ее. По спине у меня стекает холодный пот.

– Держи, – говорю я, сунув ей в руки мешки. – Ты не могла бы положить все это на место?

Она молча кивает и несет нашу добычу на кухню.

Пожалуйста, Сала, не сорвись. Пожалуйста.

Я приношу из кухни стул, ставлю его рядом с диваном и сажусь, думая о том, где сейчас может быть моя сестра.

Немецкий доктор снова садится на диван, и в комнату торопливо входит Карен. Мельком взглянув на Салу, она впивается глазами в мешки с продуктами. Потом, повернувшись к немцам, говорит что-то по-немецки.

– Карен наблюдала за тем, как продвигается ваше лечение… – говорит врач.

Я перевожу взгляд на Карен. Неужели?

– И мы считаем, что ваш случай требует дальнейшего изучения.

– Я не нуждаюсь в дальнейшем изучении.

– Однако мы настаиваем на том, что вам это необходимо. Для вашего полного излечения.

– Инъекция, которую вы мне сделали, никак мне не помогла. Наоборот, из-за нее меня долго мучили боли.

– Тем более, – возражает он, – такая реакция означает, что вы все время должны быть под наблюдением, панна Подгорская, – и продолжает, показывая, что вопрос решен: – Госпиталь закрывается, и нас переводят в Берлин. Сегодня вечером мы уезжаем последним поездом. Карен поможет вам сложить вещи.

Карен внимательно наблюдает за моим лицом. Они все наблюдают за мной.

Я вглядываюсь в лицо врача и припоминаю выражение жадного любопытства на нем в то время, как внутри меня сжигала невыносимая боль. Что эти люди со мной сделали?

Я бросаю взгляд в сторону кухни и вижу, что мешки не разобраны, а Сала исчезла. Эта дурочка поднялась на чердак.

Я снова сосредоточиваю свое внимание на докторе, улыбаюсь и, поправляя волосы, смахиваю с виска каплю пота.

– Извините, но я никак не могу уехать прямо сейчас.

– Тем не менее ехать придется сегодня вечером, – парирует он. – Это чрезвычайно важно для вашего здоровья.

У меня есть ясное ощущение, что дело обстоит как раз наоборот.

– Вы, конечно, возьмете с собой сестру, – добавляет он.

Второй доктор за все это время не произнес ни слова. Он закуривает и, наклонив голову, пристально меня разглядывает, словно я какой-то экспонат. На боку у него пистолет.

У меня, кажется, нет выбора.

Я стараюсь сохранять приветливое выражение лица.

– Мне нужно несколько минут на сборы, – говорю я.

На лице первого доктора отражается облегчение.

– В госпитале позаботятся о том, чтобы обеспечить вас всем необходимым, – говорит он. – Мы подождем, пока вы соберетесь, и отвезем вас с сестрой на станцию.

Я снова улыбаюсь и иду в сторону спальни. Карен следует за мной, и доктор оглядывает комнату.

– А где ваша подруга?

– А, Сала? – оборачиваюсь я к нему. – Разве вы не заметили, что она ушла пару минут назад? Уже ведь начался комендантский час. Она боялась нарваться на неприятности.

Я захожу в спальню, и, как только закрываю за собой дверь, Карен начинает жестами показывать, чтобы я поторапливалась. Дверь в соседнюю спальню открыта, и я вижу разбросанную по полу одежду и Илзе, беспорядочно закидывающую обувь в чемодан.

– Хорошо, хорошо, – говорю я Карен и показываю, что ей тоже надо побыстрее паковать вещи. При этом прикрываю дверь в их спальню, как будто собираюсь переодеться.

– Хеля! – шепчу я и заглядываю под кровать. Потом заглядываю под вторую кровать и вижу, что одна из половиц слегка приподнята. Она в тайнике.

– Вылезай, – говорю я, отодвигая доску. – Живее! Пока медсестры тебя не увидели. Нам надо сложить вещи.

– Но куда мы едем? – шепотом спрашивает она.

– Никуда, – отвечаю я ей.

Достаю старый мешок из-под картошки, в котором мы перевозили вещи с улицы Мицкевича, и заталкиваю в него одеяло, свою расческу и Хеленину куклу. Теперь мы выглядим так, как будто собрались в дорогу. Спустя пару минут Илзе и Карен выходят из своей спальни в шляпах и перчатках, с чемоданами в руках. При виде Хелены и моего мешка с вещами лицо Карен принимает удовлетворенное выражение. У Илзе, напротив, обеспокоенный вид.

Мы заходим в общую комнату, и я вижу, что доктор с сигаретой стоит в маленьком коридоре и внимательно разглядывает лестницу. Однако, видя, что мы готовы, поворачивается к нам. Я беру Хелену за руку.

– Отлично, – говорит первый доктор. – Машина ждет нас напротив.

Он распахивает дверь и пропускает вперед Карен и Илзе, а я, не выпуская Хелениной руки, отступаю чуть в сторону так, что доктор с сигаретой выходит из двери вслед за ними.

– Ой! – восклицаю я. – Хелена, ты забыла свою шляпу!

Хеля встречается со мной глазами. Она кивает и стремглав несется в спальню за шляпой.

У нее нет шляпы.

И она не возвращается.

– Сестра не может найти шляпу, – говорю я доктору. – Я должна ей помочь.

Я иду в сторону спальни, по-прежнему держа в руке мешок, а кто-то – по-видимому, доктор с сигаретой – выкрикивает какие-то слова, одно из которых schnell[40]. Первый доктор выпускает из рук ручку двери и делает шаг на улицу, чтобы ответить ему, кричит что-то по-немецки, означающее, скорее всего, «мы сейчас», или «девочка пошла за своей шляпой», или что-то вроде того. И, пока он стоит ко мне спиной, я в три прыжка пересекаю комнату, хватаюсь за дверную ручку, захлопываю дверь и поворачиваю замок.

Через секунду дверь начинают трясти. Колотить в нее кулаками. Орать. Пытаются вышибить дверь. Что бы эти люди ни сотворили со мной, я не позволю им сделать это снова. Я спокойно прохожу через комнату и проверяю шпингалеты на окнах. Макс быстро спускается по лестнице, в руках у него тяжелая доска.

– Быстрей! – шепчет он. – У них пистолет.

Он оттаскивает меня от тонких стен, мы бежим в спальню, где каменные стены прочнее, закрывает дверь, хватает Хелену и заставляет нас лечь под окном. Здесь пуля не сможет нас достать.

Доктор все еще орет и лупит кулаком в дверь, но со двора доносятся другие голоса. И, хотя я не понимаю слов, тон и смысл их понятен. Они раздражены. А может быть, испуганы. Им пора ехать. Они требуют, чтобы доктор не ждал меня и садился в машину. Спустя еще пару минут он сдается, и мы слышим скрежет тормозов уезжающей по крутому спуску машины.

Я молча поворачиваюсь к Максу. Какая чудесная тишина! Он голый по пояс, потный от сидения на раскаленном летним зноем чердаке.

– Откуда ты узнал, что у него пистолет?

– Сала сказала, что у одного из них он есть.

– И ты спустился, чтобы защищать меня от него куском дерева?

– Это все, что у меня есть.

– Если бы дело дошло до драки, – вмешивается Хелена, – я думаю, Макс победил бы.

– Можешь не сомневаться, детка, – говорит Макс.

Я прислоняюсь головой к стене и улыбаюсь. А потом начинаю смеяться.

Отныне здесь не будет никаких кавалеров. У нас не будут воровать еду. И мне не надо будет вздрагивать при каждом шорохе, доносящемся с потолка.

Медсестры уехали.

Я вскакиваю с пола, поднимаюсь по лестнице и просовываю голову сквозь маленькую дверцу на чердаке.

– Спускайтесь! – шепчу я. – Медсестры уехали!

Они ползут вниз один за другим, как оживающие привидения, и мне больно видеть, с каким трудом старый Хирш и Шиллингер переступают со ступеньки на ступеньку.

Но как чудесно, что в доме не осталось ни одного нациста!

Я исследую содержимое полученных от пани Кравецкой мешков: в них четыре килограмма бобов, четыре килограмма муки, крупа, масло, соль, мешок картошки и два кочана капусты. Целое богатство! Мы варим картошку в мундире, чтобы не пропадали даже шкурки, и съедаем ее с маслом и солью. Я смотрю, как Монек распрямляется в полный рост, как Цеся ходит по комнатам, раскинув руки, наслаждаясь ощущением пространства. Янек находит свободный угол и растягивается на полу, как будто он все еще на чердаке.

В нас все еще живет тревожная мысль о том, что медсестры могут вернуться.

Макс наблюдает за окном. Просто на всякий случай. Но делает это стоя.

Я ложусь спать. Гестапо все еще может прийти. Нас всех могут убить. Но, если сравнивать с присутствием в доме врага, сейчас все кажется таким мирным. Я наконец-то могу немного расслабиться.

На исходе ночи, когда раннее летнее солнце еще только готовится подняться из-за холмов, я слышу гул. Глухие удары в отдалении.

Сажусь в кровати, прислушиваясь к вою и свисту. Макс отшатывается от окна, а у меня болят уши от грохота, а глаза – от ярких вспышек. Стены дома три на Татарской улице трясутся. Дзюся вскрикивает, а за шторами полыхают желто-оранжевые огни.

И я знаю, что все это значит. Если Перемышль чему-нибудь вообще научил меня в жизни, то прежде всего этому.

Нас бомбят.

И наша единственная надежда – что нас бомбят русские.