Я просыпаюсь оттого, что Илзе трясет меня за плечи. Вздрагиваю. Ловлю ртом воздух. И сажусь. Макс исчез. Возле окна тоже никого нет. Значит, они поднялись наверх, когда медсестры подходили к дому. И тут я снова вздрагиваю, потому что не вижу рядом с собой Хелену, а кроме того, рядом с моей кроватью стоит неизвестная мне женщина.

Илзе произносит что-то по-немецки, женщина кивает и обращается ко мне по-польски.

– Меня зовут Эдит, – говорит она. – Я медсестра из госпиталя через дорогу, и мой польский… довольно хороший, – она улыбается. – Ваша сестра на соседней кровати. Карен дала ей… – она пытается найти нужное слово, – что-то… чтобы она спала.

Я смотрю на мирно спящую на соседней кровати Хелену. Она вся в синяках, ее опухшие глаза закрыты.

Илзе снова начинает говорить, и Эдит переводит.

– Они хотят знать, что случилось с вашей сестрой.

Я не вижу причины скрывать.

– Я очень плохо себя чувствовала и не могла работать, с завода сюда прислали полицию. Хелена не знала, где я, и они ее избили.

Эдит хмурится и переводит Илзе мои слова, отчего та тоже хмурится и качает головой. Она всем своим видом показывает сожаление, но ведь всего несколько недель тому назад из-за нее моя сестра могла быть убита.

Сверху прямо над нашими головами раздаются скрип половиц и скребущий звук. Эдит задирает голову, и Илзе произносит:

– Ratten.

Они обмениваются несколькими фразами, после чего Эдит поворачивается ко мне:

– Она спрашивает, были ли вы у доктора?

Я киваю.

– Но он мне не поверил.

Эдит и Илзе довольно долго что-то обсуждают, потом Эдит говорит:

– Илзе хочет извиниться за то, что случилось раньше. Карен… она… слово, слово… – Женщина ищет способ перефразировать то, что хочет сказать. – Она беспокоится насчет евреев.

Ну что ж, бедняжка Карен. Ей приходится жить с тринадцатью из них над головой. Я киваю, показывая, что понимаю.

– Она говорит, что из-за них у вас неприятности, поэтому, если вы хотите, чтобы вас осмотрел немецкий врач, через дорогу есть доктор, который может это сделать прямо сейчас, так что у вас не будет проблем на работе.

– Он сможет написать мне освобождение от работы?

Эдит переводит, Илзе пожимает плечами и говорит:

– Ja.

– Но как?.. – смотрю я на Хелену.

– Она теперь долго будет спать, – отвечает Эдит. – Карен побудет с ней. Она очень хорошая медсестра.

Я не знаю, как поступить. Мне не хочется покидать Хелену и не нравится, что Карен останется в доме за хозяйку. Но если не получу справку, либо придется ехать в Германию, либо меня арестуют, и в любом из этих случаев мои тринадцать погибнут. И я – возможно, тоже. И Хелена.

Мне нельзя сдаваться.

Поэтому я спускаю ноги с кровати.

В темноте мы медленно пересекаем улицу, и я спрашиваю себя, давно ли стемнело. Эдит поддерживает меня с одной стороны, Илзе – с другой, так как считается, что я больна. Мы поднимаемся по ступеням и входим в госпиталь.

Я пересекла линию фронта. Теперь я на вражеской территории.

Они ведут меня по длинному коридору с ослепительно-белыми стенами. Вокруг снуют медсестры и доктора в белых халатах. Тут очень чисто. Стерильно. Педантично. Все так отличается от кишащего крысами дома номер 3 на Татарской улице. Потом мы входим в помещение со стойкой, портретом Гитлера и стульями, и Эдит говорит: «Аuf Wiedersehen», что мне не нравится, потому как я не понимаю, о чем говорят люди вокруг меня. Илзе сидит со мной рядом, потом приходит доктор и приглашает меня в свой кабинет.

Врач чуть-чуть говорит по-польски, и мне кажется, что он примерно понимает тот же набор фальшивых жалоб, который я излагала первому врачу. Он внимательно меня выслушивает. Измеряет у меня давление. Укладывает меня на кушетку и обследует живот. Я спрашиваю, не может ли он дать мне освобождение от работы. Он отвечает, что, скорее всего, сможет, но ему надо осмотреть меня более подробно. Он дает мне больничную рубашку и предлагает раздеться за ширмой.

После этого укладывает меня на стол, надевает перчатки и осматривает. Досконально. Гораздо более скрупулезно, чем предыдущий врач. Пока он подвергает меня этому унизительному осмотру, в кабинет входят еще четыре врача, и он начинает им что-то рассказывать. Мне кажется, он читает им что-то вроде лекции по-немецки, используя при этом меня как объект для демонстрации. Другие доктора внимательно слушают, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, делают записи, пока я лежу перед ними, пунцовая от стыда. Осмотр становится все более болезненным. Доктор сильно нажимает другой рукой, вдавливая ее глубоко в мой живот. Мое лицо искажает гримаса. Я обливаюсь потом. Их ледяные бесстрастные глаза возбуждают во мне желание бежать отсюда не останавливаясь. Он делает мне очень больно.

Но я в западне. Экспонат на столе.

Первый доктор все еще рассказывает что-то обо мне другим. И один из них возражает. Я не знаю, на что именно. Первый доктор спорит с ним. Они все спорят. Их перебранка напоминает мне ссоры у нас в цеху. Наконец врач убирает руку, я облегченно вздыхаю, но тут входит Илзе в шапочке и маске. В руках у нее поднос со шприцем. Они все еще спорят, и мой лоб снова покрывается холодным потом.

На что я готова пойти ради медицинской справки?

Если я ее получу, то, быть может, смогу сохранить жизнь Максу и остальным и дождаться перемен. Дождаться конца войны. Дождаться прихода русских. Если же не получу, они останутся одни с Илзе и ненавистницей евреев Карен.

Я думаю об Изе. И о пани Диамант. Что бы я сделала ради их спасения, если бы у меня была такая возможность?

Что бы я сделала для Изиных братьев, сыновей моей babcia?

Что бы я сделала для Макса?

Между ним и немцами стою одна я. Так же как Хелена стояла между нами и полицией.

Если Хелена смогла выстоять, значит, смогу и я.

Илзе встает рядом и держит меня за руки, чтобы я не шевелилась, а врач всаживает иглу внутрь меня. Глубоко. Я чувствую укол, потом чудовищное жжение и кричу от боли, не в силах сдержаться. Наконец все закончено, четыре других доктора перестают записывать, продолжая спорить, пока я, с трудом удерживаясь на ватных ногах, одеваюсь за ширмой.

Он даже не сказал, чем, по его мнению, я больна. Самое ужасное – что ничем.

Я медленно бреду домой, потому что теперь мне действительно очень больно, и я еле волочу ноги.

Но в кулаке у меня зажата справка от врача.

Утром мы с Хеленой просыпаемся одновременно. У нее все болит, лицо воспалено, один глаз заплыл; она не знает, что я уходила. Она ничего не говорит, только жмется ко мне, как и накануне: хочет, чтобы я взяла ее на руки. А я не могу, у меня странное ощущение внизу живота. Как будто я целиком проглотила апельсин. Я не могу распрямиться. Мне тяжело ходить. Я не могу пойти в туалет.

Мы остаемся лежать в постели, она обнимает куклу, и я глажу ее по голове, а она ни на минуту не отпускает меня. Держит в кулаке прядь моих волос. Или мою рубашку.

Приходит Илзе, осматривает ее глаз, потом откидывает в сторону одеяло и нажимает на мой живот. Я кричу от боли, она говорит, что надо терпеть, и приносит нам обеим аспирин и воду.

Хорошая новость в том, что я и в самом деле больна.

Плохая – что я не в состоянии дойти до трудовой конторы, чтобы показать им справку.

Другая плохая новость состоит в том, что некому отнести еду и воду на чердак и куры остались некормлеными.

У меня нет корма для кур.

И совсем мало еды для людей.

Когда Илзе и Карен уходят, а Хелена засыпает, я с трудом вылезаю из постели и, преодолевая боль, поднимаюсь по лестнице. Макс, как всегда, наблюдает через отверстие, потом доски отодвигаются, и наружу высовывается его лохматая голова.

– Что происходит? – спрашивает он. – Как Хелена?

– Мы обе плохо себя чувствуем.

– Что с тобой?

– Ничего.

Я не могу ему рассказать. Может быть, никогда не смогу.

– Спускайтесь, пока есть возможность, и делайте что нужно, – говорю я.

Делать особенно нечего, потому что еды у нас почти нет. Они берут то, что осталось.

Я думаю, что скоро им, наверное, придется голодать.

На следующий день не происходит никакого улучшения, и я слежу, чтобы рука Хелены была на мне до того, как она проснется. Она до сих пор не произносит ни слова.

Я теперь не получаю жалованья. Мне не удалось ничего продать. И дома нет никакой еды.

У меня есть деньги старого Хирша.

– Хеля, – шепчу я, – нам надо раздобыть еды, правда?

Она кивает, но по-прежнему держится рукой за мои волосы.

– Что для тебя лучше: остаться в постели и подождать, пока я вернусь, или пойти вместе со мной?

Она пожимает плечами, что вряд ли сойдет за ответ.

– Ты можешь мне ответить, что лучше?

Она отрицательно качает головой. Понятно: значит, надо задавать вопросы так, чтобы ответом было «да» или «нет».

– Ты хочешь остаться здесь?

Она качает головой.

– Ты хочешь пойти со мной в трудовую контору и на рынок?

Она качает головой – «нет». Потом кивает – «да».

Мы укутываемся: несмотря на то что уже апрель, кажется, что вот-вот пойдет снег, а ледяной ветер пронизывает до костей. Я заматываю Хелену в свой платок для тепла, а также для того, чтобы хоть частично скрыть ее синяки, а она берет меня за руку, и так мы медленно бредем по улице, как будто мне сто три года.

Мне холодно. Я не могу двигаться быстрее, чтобы согреться. И когда мы наконец спускаемся с холма, я вижу густобрового человека, укрывшегося под навесом у входа в костел. Сегодня на нем меховая шапка.

О, пожалуйста, следуй за мной, если у тебя нет лучшего занятия. Забавно будет понаблюдать, как ты прячешься, ведь теперь я хожу так медленно.

Мы тащимся через весь Перемышль до здания Департамента трудовых ресурсов, стараясь избегать встречи с солдатами, эсэсовцами, полицейскими – со всеми, кто носит мундиры. Мой соглядатай тратит массу усилий, расхаживая кругами, глазея на витрины магазинов, делая вид, что заглядывает внутрь. Когда мы поднимаемся по ступеням и заходим в нужный кабинет, ему приходится ждать. Конечно, там ведь немец за конторкой. Со своей стопкой бумаг. Он без очков, но я вижу их лежащими на столе. Наготове.

Я объясняю свою ситуацию. Протягиваю ему справку от врача.

Чиновник прищелкивает языком. Вздыхает. Надевает очки.

И говорит, что не может принять мою справку.

Поскольку она от военного врача из армейского госпиталя, она не подходит. А почему не подходит? Потому что справка должна быть из городской больницы. Таковы правила, и он не знает, почему правила именно такие, но его работа состоит в том, чтобы подчиняться правилам, поэтому auf Wiedersehen, приятной вам жизни в Германии.

Мы выходим из конторы, и мне настолько плохо, что хочется сесть на тротуар и заплакать.

Только у нас нет на это времени. Всем нужна еда.

На улице слякоть, кажется, вот-вот пойдет снег, поэтому торговцы на рынке переместились под навес, где немного теплее. Пока я прицениваюсь к продуктам, густобровый мужчина крутится в толпе. Я покупаю два вида крупы, потратив на это четверть наших денег. Хелена закидывает за спину мешок с крупой, и мы начинаем медленно ползти в гору.

Я стою у последнего холма перед Татарской и смотрю вверх. Хелена, согнувшись под тяжестью мешка, держит меня за руку и молча ждет, когда я смогу двинуться дальше.

Я ощущаю смертельную усталость. Мне холодно. Я чувствую себя сломленной, побежденной.

Опускаю глаза вниз и вижу, что у меня началось сильное кровотечение; кровь окрашивает только что выпавший снег.

Теперь мне еще и придется устроить стирку.

Внезапно я слышу рядом с собой голос:

– Можно я помогу вам, панна?

Я ожидаю увидеть густобрового человека. Но это не он. Это полицейский. Польский полицейский.

Хелена, едва не сбив меня с ног, кидается ко мне и прижимается к моему боку. Но это не тот человек, который ее избивал. Я бы узнала его по голосу. Я также ни разу не встречала этого полицейского в гетто.

– Вы панна Подгорская? – спрашивает он.

Мне нет смысла это отрицать.

– Значит, вас-то я и ищу. Позвольте мне помочь вам донести покупки.

Я не знаю, что думают мои тринадцать, когда в доме снова появляется полиция. Но имя этого полицейского – офицер Антони. Он помогает нам донести покупки и ждет, пока я, закрыв дверь в спальню, переодеваюсь и ложусь в постель. Хелена не выпускает мою руку, даже когда я снимаю платье. Она забирается в постель вместе со мной. Затем офицер Антони, постучав, приносит с собой стул и садится рядом с кроватью.

Он пришел потому, что администрация «Минервы» снова обратилась в полицейское управление с просьбой выяснить, почему я не хожу на работу. Я объясняю, что мне нужна медицинская справка, но никто не соглашается ее давать. Он спрашивает, где мои родители. Потом интересуется, что случилось с Хеленой, и очень сердится, узнав подробности. Потом просит показать ему справку из госпиталя и заявляет, что вся ситуация просто нелепа. Врач написал, что я больна, да это и так видно. Они должны были бы помогать девушкам вроде меня, а не отправлять их насильно в другую страну.

Он обещает заняться моим вопросом. Он сам сходит в трудовую контору, или обратится к своему начальству.

– Бедный ягненочек, – говорит он, пытаясь дотронуться до Хелениной коленки, но она уворачивается. – Запомни: не все полицейские такие плохие.

– Но как я узнаю, что получила освобождение? – спрашиваю я.

– Вы получите письмо.

Я вздыхаю. По моему опыту, подобные письма приходят очень нескоро.

Проходит еще неделя, и, когда у нас почти заканчиваются припасы, мы с Хеленой снова медленно бредем на рынок. Я трачу еще четверть оставшихся денег старого Хирша.

Мы делим еду на крошечные порции, а иногда я и вовсе не ем. Илзе периодически ощупывает мой живот, что-то бормочет, а потом закрывается у себя в спальне, где ест пирожные вместе с эсэсовским офицером по имени Рольф. Мои тринадцать у нее над головой молча страдают от голода.

Спустя две недели мы снова отправляемся на рынок, на этот раз я могу идти немного быстрее. Я так и не получила письма. Но полиция больше не приходила, и над трубами «Минервы» больше не поднимается дым. Мой густобровый приятель присоединяется к нам на рынке; я трачу половину оставшихся денег старого Хирша. Мне приходится проделать новое отверстие в поясе от платья.

На следующей неделе мы тратим последние деньги, и в конце концов наступает день, когда нам уже нет нужды идти на рынок, так как покупать еду не на что.

Но мне становится лучше. Воспаление в животе постепенно проходит, и иногда я могу даже носить Хелену на руках, если она попросит. Но порой мне все-таки больно, и тогда она держится за мою руку или одежду, прижимается ко мне, обхватив руками за талию. Она до сих пор не говорит и съеживается всякий раз, когда Рольф топает по дому в своих начищенных до блеска сапогах. На улице стало тепло. Каждый раз, когда навстречу попадается человек в мундире, я пугаюсь при мысли, что за мной пришли, чтобы отправить в Германию.

Я живу в постоянном напряжении. Даже ночью, когда вокруг тишина, я сплю вполглаза, и страх не оставляет меня.

Мое тело исцелилось, но я смертельно устала.

Затем, в один из дней, по лестнице, пошатываясь, спускается Макс.

– У пани Бессерманн тиф.