Дом 3 на Татарской улице набит до отказа. Нам теперь приходится пользоваться также и второй спальней, отгородив простыней угол под уборную. Одного ведра не хватает, и Хелене теперь приходится опорожнять его по нескольку раз за день, чтобы запах не распространялся по всему дому. Чтобы попасть на чердак из второй спальни, требуется больше времени, подъем по лестнице стольких людей также удлиняет процесс. Мне приходится просить пани Краевскую или изредка навещающих меня девушек с работы подождать за дверью, пока я одеваюсь, а в это время тринадцать человек, захватив принадлежащие им вещи, выстроившись в цепочку у подножия лестницы, поднимаются один за другим на чердак. Если я уже встречалась с гостем в этот день, мне и вправду приходится переодеваться, дабы было видно, что на мне другая одежда. Думаю, пани Краевская считает, что я помешалась на своей внешности. Однако наибольшая сложность состоит в том, чтобы заставить тринадцать человек, которые постоянно выясняют между собой отношения, вести себя тихо.

Монек Хирш приходится племянником старому Хиршу и двоюродным братом Суинеку, но это вовсе не означает, что они ладят между собой. Возможно, их разлад тянется еще с довоенных времен. Сала, жена Монека, и Данута настроены против пани Бессерманн, а пани Бессерманн поддерживает Янека в его нападках на Дзюсю. Ян Дорлих во всем соглашается с Шиллингером, которому он когда-то доставлял почту, а для Цеси непререкаемым авторитетом является Суинек. Макс всегда горой стоит за Хенека, даже если тот неправ. За исключением случаев, когда Хенек насмерть сцепляется с Суинеком по поводу правильного способа нарезания моркови для супа.

Хелена ускользает из дома, пользуясь каждым удобным случаем.

К этому добавляется стирка. Одежду и постельное белье каждого приходится стирать раз в неделю, в противном случае возникает масса распрей из-за запаха, который вызывает даже большее раздражение, чем запах от ведра. Тем не менее невозможно принести достаточное количество воды, не привлекая внимания пани Краевской, поскольку колодец находится прямо напротив ее окна. Я предложила каждый день стирать белье для двоих, включая меня и Хелену, в таком случае за неделю очередь дойдет до каждого, после чего цикл можно будет начать заново. По прошествии восьми дней, когда я возвращаюсь с работы, ко мне подходит Макс.

– Старый Хирш пытался нанять пани Бессерманн стирать его белье за деньги, предназначенные на покупку продуктов. Теперь пани Бессерманн вне себя, потому что ей не заплатили, хотя она заставила Цесю сделать это вместо себя. А Цеся теперь отказывается стирать, Суинек ее поддерживает и говорит, что сейчас очередь Дануты, но Хенек заявляет, что она для этого слишком хрупкая, однако не хочет ее заменить.

Я опускаю на пол сумки, которые только что втащила на себе в гору.

– Макс, – говорю ему, – я только что вернулась после двенадцатичасовой смены, за которую сделала тридцать одну тысячу гаек, после чего мне пришлось пройти восемь километров, чтобы раздобыть для всех нас еду на обед. Так что все, о чем ты рассказываешь, – твои проблемы.

Однако покупки – это проблема для меня. Жена фермера, у которой я покупаю молоко, спрашивает, как две девочки могут выпивать такое количество молока, похожий вопрос задает мне бакалейщик, торгующий яйцами. И эти комментарии относятся только к моим покупкам в первую половину недели, потому что в остальные дни я хожу на другие рынки, чтобы вызывать меньше подозрений. Пани Краевская замечает, что ежедневно видит меня с тяжелыми сумками, и даже от внимания Любека не ускользнул большой мешок крупы.

Итак, мне приходится придумать, что я завела свой бизнес. Как будто я покупаю продукты у фермеров и посылаю Хелену перепродавать их на рынке, пока сама работаю на фабрике. Потому что нашей матери в Германии нужны деньги. Это почти то же самое, что я в свое время рассказывала Любеку.

В связи с этим по вечерам Хелене приходится карабкаться в гору с двумя тяжелыми сумками продуктов из списка, который я ей дала, а каждое утро она спускается вниз с сумками, которые кажутся полными, хотя на самом деле Макс специально придал им такой вид. Он вставил внутрь сумок деревянные распорки и доску, поверх которой для маскировки можно положить буханку хлеба или что-нибудь похожее. Полные сумки. Хелена натренировалась ходить согнувшись, как будто под тяжестью, а если пани Краевская спрашивала, почему она возвращается с полными сумками, отвечала, что ей не удалось много продать и завтра с утра она снова понесет продукты на рынок.

Вечерняя ноша слишком тяжела для нее, тем более что приходится тащить в гору на ледяном ветру, правда, пока без снега. У нас заканчивается уголь. А тут еще старый Хирш спрятал продуктовые деньги в отместку за то, что я отказываюсь приносить домой сигареты.

В течение двух дней наш рацион состоит из капусты и картошки, причем на второй день даже их остается немного. Над курами нависает топор. В конце концов разражается битва. Макс, Шиллингер, Хенек и Данута выступают против старого Хирша, Монека, Салы и пани Бессерманн. Однако Суинеку удается отыскать деньги. Хирш спрятал их в маленьком углублении потолочной балки на чердаке. Макс берет на себя бухгалтерию, аккуратно записывая расходы на стене для сведения старого Хирша, и, когда я приношу домой вяленую рыбу и сушеные яблоки, а куры, спасая свою жизнь, откладывают четыре яйца, наша маленькая война заканчивается.

Как бы то ни было, нам требуется больше денег на продукты.

Поэтому, получив следующую зарплату, я вкладываю часть денег в покупку четырех старых дырявых свитеров и пяти пар вязальных спиц. Дети осторожно распускают свитеры, а Данута перекрашивает пряжу в оставшейся после варки свеклы воде. Когда пряжа готова, все садятся учиться вязанию. Женщины, владеющие этим искусством, обучают мужчин, тринадцать моих постояльцев заняты полезным делом, а у Суинека просыпается неожиданный талант, и за какие-то пару часов он вывязывает целый рукав. Я продаю первый свитер одной из девушек на работе, и спустя несколько дней у меня есть заказы еще на пять.

Даже старый Хирш, считая петли, отвлекается от мыслей о куреве.

Четверть полученных за свитеры денег я пускаю на покупку еще большего количества старых шерстяных вещей. Еще одну четверть от выручки трачу на хорошие продукты вроде цыпленка, сыра, а в один из дней – даже на пять банок маринованных огурцов. Однако остаток денег я прячу втайне ото всех. В этом году Рождество приходится на субботу, а это значит, что пятница, суббота и воскресенье – нерабочие дни. И моим тринадцати, пусть они и евреи, нужен праздник.

У меня ужасно много секретов.

В воскресенье, за неделю до Рождества, я встаю очень рано. Цеся дежурит возле окна, хотя, как мне кажется, она задремала и встрепенулась, лишь когда я спустила ноги с постели. Я поправляю одеяло, подоткнув его вокруг Хелены, надеваю туфли и пальто, делая вид, что иду в уборную. Вместо этого тихонько запираю за собой дверь, надеваю на голову платок и под колокольный звон спускаюсь по Татарской в город. Комендантский час закончился, деньги, оставшиеся от продажи свитеров, надежно спрятаны у меня под пальто.

Одна из пожилых работниц на заводе рассказала мне о человеке, который живет в восьми километрах от Перемышля, в лесу далеко от дороги, в старом домике. У него есть разные вещи на продажу. Всевозможные вещи, которые вряд ли можно достать на городских рынках. Лучше не спрашивать, откуда они у него. И если вам повезет, вы сможете купить их по выгодной цене.

Я решаю испытать судьбу.

Иду быстрым шагом в утренних сумерках, пар от дыхания вырывается изо рта, и, когда я нахожу поворот с шоссе, утреннее солнце еще только начинает согревать воздух. Однако мне тепло от быстрой ходьбы, я даже немного вспотела. Только кончики пальцев на руках и ногах онемели, а нос пощипывает от холода. Сквозь стволы деревьев мне уже виден дом, или, скорее, лачуга. В доме темно, в окнах нет света. Но сбоку от дома – амбар, в окошке которого виден зажженный фонарь.

Дверь из амбара слегка приоткрывается, и оттуда высовывается мужская голова.

– Чего тебе надо?

– Купить… какие-нибудь вещи, – растерянно отвечаю я. Может, я спутала дом?

У мужчины на голове черная вязаная кепка, натянутая на уши. Он меряет меня взглядом и приоткрывает дверь чуть шире.

– Входи быстрее, девушка, – говорит он, – ты выпускаешь тепло.

Я захожу внутрь. Амбар представляет собой склад. На полках вдоль стен выстроились бутылки, консервные банки и коробки. А лошадиные стойла похожи на рыночные ларьки со сложенными в них товарами. Тут же рядом стоят коровы, в амбаре тепло от их дыхания. Может, и они предназначены на продажу?

Я долго разглядываю товар. Пять дюжин носков, явно часть армейской униформы. Ящик с банками консервированных бобов. Чулки. Духи. Тюбик помады. Водка. Аспирин. Туалетная бумага, опять из армейских запасов. И целые штабеля банок с консервированными грушами. Интересно, не здесь ли приобретает их офицер Бердецкий?

Спустя четверть часа покупки отобраны. У меня есть определенная сумма, но я не знаю, согласится ли он продать мне за нее все эти вещи.

И вдруг я замечаю задвинутый в угол ящик. Всякая всячина, возможно попавшая сюда из чьего-то дома. И среди других вещей, с краю, в нем лежит кукла. Не младенец-пупс, а девочка со светлыми косами, голубыми нарисованными глазами и красными губами. Из одной ноги у нее сыплются опилки, платьице в пятнах. Немного поколебавшись, я добавляю куклу к другим отобранным мною вещам и несу коробку к мужчине в вязаной кепке. Он смотрит на товары, что-то подсчитывает в уме и называет цену. Я качаю головой и предлагаю ему то, что у меня есть. Теперь уже он качает головой.

– Я не отдаю вещи даром, ангел мой.

– Если бы я была чьим-то ангелом, – отвечаю я, – у меня было бы больше денег.

Он ухмыляется и называет новую цену. Все еще слишком высокую. Я предлагаю отказаться от половины сахара. Здесь он дешевле, но я могу купить его в городе. Он пожимает плечами. Я вынимаю из коробки две банки с грушами. Он снова пожимает плечами. После некоторого колебания я отставляю в сторону один килограммовый мешок муки тонкого помола – я не встречала такую муку в продаже с 1941-го, – а также пузырек с таблетками аспирина. Потом, еще немного поколебавшись, вынимаю из коробки куклу и кладу обратно аспирин. Когда Хенек заболел, мне пришлось отдать за аспирин половину своей зарплаты. Мужчина смотрит, как я откладываю в сторону куклу.

– День святого Николая пришел и ушел, – говорит он.

– Знаю.

Я уже сказала Хелене, что в этом году святому Николаю будет трудно добраться до Перемышля из-за войны. Что звучало не слишком убедительно после того, как ему удалось отыскать мальчиков Краевских.

– Хорошо, – говорит мужчина, – найду для тебя мешок.

Я и сама не знаю, почему так расстроена из-за куклы. От нее нет никакой пользы. Кроме того, из-за нее могли бы возникнуть проблемы с Дзюсей и Янеком. Они, конечно, не предполагают праздновать День святого Николая, но наверняка хорошо помнят, как получали подарки на Хануку.

Я рассчитываюсь, и мужчина складывает мои покупки в мешок так, чтобы я могла пристроить его за спину. Мешок тяжелый, очень тяжелый, и восемь километров до города даются мне с трудом, отзываясь болью в спине и натруженных ногах. Тем не менее я довольна. Моих тринадцать ожидает сюрприз. По пути домой я захожу на рынок и, хотя в воскресенье здесь открыто всего несколько ларьков, покупаю капусту и картошку, чтобы объяснить свое отсутствие. Все это я втаскиваю за один прием на Татарскую, чтобы освободить Хелену от похода на рынок.

Я не знаю, кто дежурит у окна, но стараюсь держать коробку с овощами перед собой так, чтобы не был виден мешок у меня за спиной. И тут навстречу мне выходит из своих дверей пани Краевская.

– Панна Подгорская, вот вы где! Как видно, вы ходили сегодня на рынок вместо сестры. Вы не должны были делать это в воскресенье.

Я останавливаюсь возле колодца.

– Но я, конечно, понимаю, вы это делаете ради матери. Я к вам стучалась, но мне никто не открыл…

Я смотрю на занавешенное окно, из которого, знаю, за нами наблюдают. Хелены, скорее всего, нет дома.

– И я хотела вас предупредить, чтобы вы были поосторожнее с этим котом.

– Что? А, кот. Да. А в чем дело?

– Он гоняется за вашими курами! Я слышала, как он на них прыгнул, и они раскудахтались…

Скорее всего, это Суинек поскользнулся на лестнице в своих носках. Пани Краевская была бы удивлена, узнай она, какого роста мой кот, а еще что он умеет вязать и подбородок его нуждается в бритве.

– И еще я хотела вам сказать, что на Рождество нас здесь не будет, мы уезжаем к моей сестре. Вы не могли бы последить за домом?

– А как же ваш племянник?

– Эрнст? Он едет с нами, а потом возвращается в свою часть в Берлине. Жаль, что вы так и не познакомились как следует…

Она все продолжает говорить, пока наконец я не жалуюсь ей на боль в руках, после чего она сообщает мне, в какие дни ее не будет. Обогнув дом, я крадусь к уборной и оставляю позади нее мешок со своими незаконными покупками, а ночью, когда все спят, заношу его в дом, завернув в одеяло, и, пока пани Бессерманн смотрит в окно, запихиваю его под свою кровать.

– Что вы делаете? – шепчет пани Бессерманн, обернувшись на шум.

– Мне кажется, там мышь.

Я заталкиваю мешок еще глубже под кровать, но из него что-то выпадает.

Это кукла.

Я улыбаюсь.

Всю эту неделю я работаю в приподнятом настроении, даже пою за работой и с легкостью выполняю ежедневную норму. Во время перерывов занимаюсь починкой куклы: зашиваю прорехи, стираю ее одежки, а Янука заново заплетает ей косы и даже приносит мне крошечные обрезки ленточек, чтобы вплести их в концы кос. Я восстанавливаю с помощью чернил ее брови и ресницы, и, когда работа закончена, кукла выглядит почти как новая. Или, во всяком случае, довольно-таки новая. Она кажется очень хорошенькой.

– Твоя сестра будет в восторге! – говорит Янука. – Мне бы тоже хотелось иметь сестренку.

Любек молча наблюдает за нашими занятиями, курит, ожидая, когда Янука закончит. Теперь он уходит с фабрики вместе с ней.

Я заворачиваю куклу в оберточную бумагу и прячу ее за потолочными балками кладовки рядом с уборными. В эту ночь я не могу уснуть и ворочаюсь под одеялом. Макс, сидящий возле окна, поворачивается ко мне.

– Ты что-то задумала, Фуся? – шепчет он.

Впервые с того вечера, когда поцеловал меня в лоб, он обращается ко мне наедине. До сих пор он меня все время избегал, а я с тревогой пыталась разгадать, что это значит. На самом деле я и сама не знаю, какой ответ на этот вопрос хотела бы получить. Но сегодня мне все равно. Я вылезаю из постели на холод в своей ночной рубашке, на цыпочках подхожу к окну и сажусь на пол.

– Так, Фуся, – говорит он, – возвращаемся к окну.

Он смотрит сквозь щель между шторами на маленькое пятно света на Татарской улице, скрестив руки на груди, потом снова оглядывается на меня.

– Ты не хочешь рассказать мне, что происходит?

Я качаю головой, пряча улыбку.

– Мне нечего рассказывать.

– Ты ужасная лгунья.

– На самом деле я очень хорошая лгунья. Но только для правильных людей.

– Значит, я к ним не отношусь?

– Если ты хочешь, чтобы тебе лгали, то нет.

Он, похоже, обиделся на мои слова, хоть я не понимаю, почему.

– Я думал, что ты такая счастливая оттого, что влюбилась.

– В кого?

– Откуда мне знать?

В его словах чувствуется злость, и мне от этого больно. Я знаю, это все из-за того поцелуя в лоб.

– Прости, – шепчет он после паузы.

Я смотрю на его темные волосы, темные глаза, устремленные на пятнышко света снаружи. Он рисковал жизнью, чтобы хоть ненадолго вырваться из клетки гетто. А сейчас заточен в этих трех комнатах с чердаком.

Это, наверное, сводит его с ума.

– Я думал о Mame, – говорит он. – О том, как зажигались свечи. И о хале[35]. Как она все время что-то готовила, а в последнюю минуту посылала меня за какой-нибудь мелочью, про которую забыла. И я мчался по тротуару, потому что она говорила, что, если не принесу варенье, у нас не будет пончиков с начинкой. Но на самом деле мне просто нравилось чувствовать ветер в волосах.

Я живо себе это представила. Маленький Макс, рыбкой скользящий по течению улицы Мицкевича.

– Какой сейчас день Хануки? – спрашиваю я.

– Второй.

Обычно я проводила с Диамантами только один вечер Хануки, а потом возвращалась на ферму на время поста и Рождественских праздников. Но я помню пончики и свечи.

– А я вспоминала пряники, – говорю я. – Мама всю неделю пекла пряники и разные сладости для Рождественского вечера.

– Больше одного десерта?

– Всегда готовится двенадцать разных блюд, по числу апостолов, и обычно половина из них – сладкие. Я особенно любила пряники. Мама всегда пекла для каждого из нас пряник в форме звезды.

Макс сидит, уставившись в окно.

– Нам никогда этого не вернуть, – наконец говорит он. – Даже если закончится война. Я не знал тогда, что проживаю дни, которые уже никогда не вернутся.

Мне так хотелось бы ему их подарить. Завернутыми в подарочную бумагу и перевязанными ленточками.

– Мы всегда живем в дни, которые не сможем вернуть назад, – говорю я. – Но у нас будут другие дни, только и всего.

– Мы разговариваем? – бормочет Дзюся из-под одеяла. Стараясь заставить не шуметь по ночам, отец убедил ее, что людям не положено разговаривать ночью. Макс улыбается, глядя на ее свернувшуюся клубочком фигурку, потом улыбается мне.

Я не знаю, кто сделал первое движение. Может, мы оба одновременно. Но внезапно оказывается, что Макс держит мою руку в своих.

– Ты не побудешь со мной, Фуся? Пока я дежурю?

Да. Я сижу рядом с ним до тех пор, пока на небе не исчезает луна и у меня не начинают слипаться веки, а потом Шиллингер сменяет Макса на его посту.

Утром, когда Шиллингер все еще сидит возле окна, а остальные пока спят, я осторожно бужу Хелену. У нее уходит несколько секунд на то, чтобы проснуться. Затем я шепчу ей в ухо, прикрыв его ладонями. Она кивает и выползает из постели. Вид у нее сонный, как будто она встала, чтобы пойти в уборную. Но по напрягшейся спине Шиллингера я понимаю: он видит, как она мчится через заснеженный двор.

– Что она делает? – бормочет он. Я подкрадываюсь сзади и сквозь щелку в шторах слежу за происходящим. Я рассчитывала, что она хотя бы наденет пальто и туфли. Хеля стучит в дверь пани Краевской. Заглядывает в окна. Потом бегом возвращается домой.

– Она уехала! – кричит Хелена так громко, как только может.

Суинек, Янек и Ян Дорлих поднимаются с пола на кухне. Старый Хирш, спавший на диване, борется с диванными подушками. Пани Бессерманн появляется в дверном проеме в сопровождении Цеси и Дзюси. Из второй спальни выползают Монек с Салой, сонная Данута и Хенек. Макс уже был на ногах с той минуты, как Хелена выскочила из дома. Его губы сжаты. Он встревожен.

– Ты хочешь сказать им сама? – спрашиваю я.

Хелена кивает. Она подпрыгивает от нетерпения, ее распирает от новости.

– Пани Краевская, – объявляет она, – уехала.

На всех лицах выражение непонимания. Старый Хирш, махнув рукой, укладывается обратно на диван.

– И она забрала с собой своего мужа, своих мальчишек и своего противного эсэсовца! И ее противный эсэсовец больше не вернется!

Старый Хирш снова садится на диване.

– Поэтому целую неделю, – продолжает Хелена, – мы можем шуметь. Вот так!

И она начинает прыгать, размахивать руками и визжать.

Наступает пауза, когда мои тринадцать не знают, как себя вести.

Потом Янек кричит:

– Я тоже хочу шуметь!

И вбегает в комнату, быстро, на случай, если кто-нибудь захочет его остановить, радостно вопя и прыгая вместе с Хеленой. Пани Бессерманн смеется. Ян Дорлих громко хохочет, потом Данута хватает Дзюсю за руку и кружится вместе с ней, распевая старый марш:

Песня, возможно, чересчур воинственна для Рождества, но детям нравится. Монек и Сала, ставшие мужем и женой за неделю до того, как покинули гетто, танцуют под нее вальс, а Суинек приглашает Цесю присоединиться, для чего ему приходится перешагнуть через катающихся по полу Хелену и Янека. А Макс хохочет.

Эта картина напоминает мне пасмурный день в горах, когда вода в озере унылого свинцового цвета. Но вот из-за туч выглядывает солнце, и все вокруг начинает искриться под его лучами.

Веселье вокруг стоит такое, что я начинаю опасаться за сохранность нашей мебели.

Потом, маневрируя между ними, я пробираюсь в спальню, выволакиваю свой мешок из-под кровати и, стараясь не привлекать к себе внимания, несу его на кухню. Там развожу огонь. Затем ставлю на него кастрюлю с водой и достаю из мешка жестянку.

Пани Бессерманн, от внимания которой никогда ничего не ускользает, подходит ко мне.

– Это не?.. – Она берет банку у меня из рук. – Кофе!

– Сюрприз! – говорю я.

Старый Хирш, не утерпев, встает с дивана, чтобы самому проследить за процессом приготовления, и запах свежесваренного кофе приносит с собой такое отдохновение, такие воспоминания о доме, что в комнате становится тише и буйное веселье сменяется журчанием оживленной беседы. Я делаю детям бутерброды из остатков хлеба и масла и зову женщин на кухню. Макс из любопытства следует за ними, и я торжественно выкладываю на стол содержимое мешка. Как воин с добытыми в бою трофеями. Сала недоверчиво притрагивается к пакету с мукой. Брови Макса ползут вверх.

– А теперь, – говорю я, – кто знает, как печь халу?

Приготовление праздничной трапезы становится коллективным делом; Суинек, Макс и даже Шиллингер, который в прежние времена всегда чистил картошку для своей жены, работают на подхвате. Пани Бессерманн никого не подпускает к изготовлению халы. Я оставляю Макса резать свеклу и веду Хелену к кладовке, где нас невозможно увидеть из окна. Там я разворачиваю куклу.

– Ой! – восклицает Хелена. – Ох!

– Святой Николай немного опоздал.

– Это ничего, – шепчет она.

– Я подумала, что, пока я на работе, она составит тебе компанию.

Хелена кивает. Прикасается к косам куклы, трогает ее красные губы, меняет положение ее рук. Потом обеспокоенно смотрит на меня.

– А как же Дзюся и Янек?

– Они не празднуют День святого Николая так, как мы, – говорю я, чувствуя себя виноватой. – Но, если ты не против, давай ненадолго ее спрячем.

Хелена кивает, целует куклу и заворачивает ее обратно. Мы возвращаемся в дом, и, пока я раскатываю тесто для печенья, а Монек Хирш громко рассказывает историю о пойманной им рыбе – с критическими уточнениями со стороны своего дяди, – из спальни доносятся ликующие возгласы. Хелена подарила Дзюсе и Янеку свой мяч, который когда-то залатал для нее пан Шимчак, а Макс, уходя из гетто, принес его в мешке на Татарскую. Втроем они тут же придумывают игру, заключающуюся в том, чтобы, ударив по мячу ногой, попасть в один из дверных проемов, и нам везет, что он ни разу не приземляется в помойное ведро или кастрюлю с супом.

Весь день в доме три на Татарской пахнет Рождеством.

Когда солнце садится, я ставлю на стол все три наши лампы, потому что это третий день Хануки. Старый Хирш сыплет на халу щепотку соли, после чего мы едим борщ с клецками, латки, консервированные груши и одну из куриц, принесенную в жертву, пока Хелена была занята игрой в мяч. Затем на столе появляется печенье в виде кривоватых звезд, поскольку у меня не было формочек для их вырезания. И когда все наедаются до отвала, тарелки убраны, а сонные дети отправлены спать, я собираю всех в общей комнате и вытаскиваю на свет свой последний сюрприз.

Водку. И целую пачку сигарет. Мой непроданный паек. Старый Хирш на радостях целует меня в обе щеки, Монек спешит за стаканами, и половина присутствующих закуривает.

Мы играем в «Угадай, что я делаю». В Яне Дорлихе, как оказалось, скрывается актерский талант. Но после того, как все выпили, внимание публики переключается на Макса, надевшего на голову кастрюлю и, вместо того чтобы представлять своего персонажа молча, произносящего остроты в адрес Гитлера с, как ему кажется, английским акцентом. Он явно изображает Черчилля, но присутствующие делают вид, будто не догадываются об этом, чтобы Макс продолжал представление. Я смеюсь до слез, а когда Хенек, лишенный чувства юмора, под конец выкрикивает: «Черчилль, Черчилль! Боже, спаси нас всех!», захлебываюсь от смеха, а Суинек, хохоча, сползает на пол.

Макс снимает с головы кастрюлю и садится рядом со мной на диван.

– У меня хорошо получилось, да?

– У тебя хорошо получилось, нет! – хихикаю я. Он улыбается и обнимает меня.

На диване так тепло и уютно, и я всех люблю.

Это чудесное чувство остается надолго. Дети играют в мяч в спальне, Хелена спит, обняв свою куклу, а я провожу ночи рядом с Максом, когда он дежурит у окна. Даже когда пани Краевская возвращается и нам снова приходится соблюдать тишину. Когда сигареты заканчиваются, надо вязать свитеры, устраивать стирку и мы снова переходим на капусту. Когда резко холодает и мне приходится ходить на работу по занесенной снегом дороге, а Хелене – взбираться в гору с тяжелыми сумками. А еще у нас не хватает денег, чтобы купить достаточно угля.

И так продолжается до того дня, пока Сала Хирш не подает от окна знак тревоги и мои тринадцать не исчезают на чердаке. Когда я открываю дверь на стук, вижу на пороге гестапо.

Эсэсовец сверяется со своим списком и произносит:

– Fräulein, нам требуется ваш дом.