В течение двух дней после расстрела небо над Перемышлем заволакивает дымная пелена. Немцы жгут трупы. Горы трупов. В воздухе стоит чудовищный запах. На вокзале абсолютно все поверхности покрыты слоем жирной сажи. Но у ворот гетто по-прежнему стоит охранник: возможно, кто-нибудь выжил? На всякий случай я заглядываю под камень на нашем месте возле забора, но там ничего нет.

Макс мрачен. Молчалив. У него красные глаза.

Он единственный из Диамантов, оставшийся в живых.

Любек приходит ко мне уже второй вечер подряд. Я иду на разные уловки, чтобы не впускать его в дом. Говорю, что мне нужно пойти на рынок. Однако он просто разворачивается и следует за мной, из-за чего я не могу купить то, что мне нужно, чтобы он не заметил количества покупаемых мною продуктов. На третий день прошу учетчика подойти ко мне первой, чтобы посчитать количество выработанных за смену гаек, после чего быстро выскальзываю за дверь, чтобы опередить Любека и Януку. На улице моросит холодный дождь, я повязываю голову платком и бегу по мокрым улицам до тех пор, пока не оказываюсь перед знакомой дверью. После недолгих колебаний я выдыхаю и вхожу в фотоателье.

Эмилька стоит за конторкой, обслуживая клиента в мокрой шляпе. При виде меня ее глаза расширяются, но она продолжает заниматься заказчиком. Я жду и нервничаю, чувствуя себя неухоженной и бедно одетой по сравнению с улыбающимися людьми, чьи фотографии разложены среди жестяных контейнеров с пленкой. Заказчик поднимает воротник плаща и выходит в дождь, дверь за ним захлопывается, и Эмилька облокачивается на конторку.

– Стефания Подгорская! Я думала, что ты убежала в Россию или что-нибудь в этом роде.

Я качаю головой.

– Просто переехала на новую квартиру. Подвернулась… такая возможность.

– Ты не попрощалась.

Я собиралась придумать какую-нибудь отговорку, извиниться и сказать, что все время занята на работе, но вместо этого говорю ей правду.

– Мне ужасно стыдно. Я не должна была так поступать. Просто… мне казалось, что ты на меня рассердилась из-за нашего… разговора.

– Какого разговора? – спрашивает она беспечно. – Я ничего не помню.

Я улыбаюсь.

– Как Хеля? – спрашивает Эмилька. – У тебя хорошая квартира? Где она?

– С Хелей все в порядке, – я пропускаю вопрос о квартире мимо ушей, – но у меня есть небольшая проблема.

– Да?

– У меня есть парень…

– Да что ты! – Она явно заинтересована. Я знала, что так и будет.

– У меня есть парень… с которым я не хочу встречаться. И он очень… м-м-м…

– Настойчивый?

– Не дает мне проходу.

– Намеки не помогают?

Я качаю головой.

– А что, если просто сказать ему «нет»?

– Не действует.

– Как я могу тебе помочь?

– Я хотела спросить, не могла бы ты дать мне какую-нибудь ненужную фотографию эсэсовца?

Ее лицо озаряет озорная улыбка. Несмотря на все ее недостатки, я до сих пор скучаю по Эмильке.

– У меня есть как раз то, что нам нужно! – Она скрывается за шторой, отделяющей заднюю часть ателье. – Я только закончила их проявлять сегодня утром, – доносится ее голос из глубины мастерской. – Это не мужчина, а просто мечта. И тебе здорово повезло, потому что пана Марковского сегодня нет на месте…

Ее голос становится громче, и она выходит из-за шторы.

– И у меня осталась пачка фотографий с пятном. Плохая фотобумага. В наши дни сложно достать хорошую бумагу. Все думают, что пули важнее. Мне кажется, эта подойдет! Что скажешь? – Эмилька кладет фотографию на конторку и подталкивает ее ко мне.

Мужчина на фотографии и в самом деле красавец. У него светлые волосы, светлые глаза и профиль, которым мог бы гордиться любой викинг. Даже зубы у него идеально ровные. Он сфотографирован без фуражки, зато на воротнике у него две молнии.

Я беру в руки фотографию.

– Да, замечательно, – говорю Эмильке. – Это должно подействовать.

Наклонив голову, разглядываю фото. Пожалуй, я предпочла бы темные волосы.

Любек меня возненавидит. Всей душой.

Я все еще разглядываю фотографию, когда дверь у меня за спиной открывается. Я не вижу Эмилькиного лица. До тех пор пока не становится слишком поздно.

– Guten Abend, Fräulein[30], — произносит голос позади меня.

И, когда я оборачиваюсь, передо мной стоит красавец эсэсовец. Тот, что на фото.

Он видит меня с его фотографией в руке и раскрывает рот от удивления.

Парень, конечно, красив, но при ближайшем рассмотрении кажется глуповатым.

Вместе с ним в ателье зашли еще два офицера. Увидев у меня фотографию, они хихикают, тыча в нее пальцами, и локтями толкают своего приятеля под ребра. Он хмурится и, повернувшись к Эмильке, говорит что-то по-немецки, затем переходит на ломаный польский:

– Вы… продаете… Fotografieren[31]?

– Ну что вы, нет, конечно! – отвечает Эмилька. – Мы просто смотрим, – лучезарно улыбается она. – Красивый. – Она щиплет мою руку.

– Красивый, – повторяю я за ней.

– Gut aussehend[32], — переводит один из его товарищей, снова толкнув его локтем в бок, и лицо офицера светлеет.

– Вы… нравится? – спрашивает он, и я киваю, не зная, как себя вести.

Некоторые вещи не нуждаются в переводе, думаю я; хоть они и говорят по-немецки, легко понять, что друзья поддразнивают эсэсовца. Они смеются, поглядывая на меня, и пихают друг друга. Эмилька снова щиплет мою руку.

– Беги! – командует она беззвучно, одними губами. – Беги отсюда!

Я кладу фотографию на конторку.

– Всего доброго, – говорю я и направляюсь к выходу, но эсэсовец вытягивает передо мной руку.

– Nein, nein, Fräulein![33] – восклицает он, потом, найдя нужное слово, произносит: – Ждать! – И поднимает кверху палец. Его друзья что-то шумно обсуждают между собой. Затем он протискивается ко мне поближе. Берет в руку фотографию, тычет ею в мою сторону и подставляет мне щеку.

Поцелуй. Я могу оставить себе фотографию за поцелуй.

Я целую его в щеку, потому что мне нужна фотография.

Я спрашиваю себя, не он ли застрелил Хенека. Или Дануту.

После этого целую другую подставленную мне щеку, потому как не знаю, что произойдет, если я откажусь. И, делая это, думаю, не из-за него ли небо над Перемышлем заволокло этим ужасным дымом.

Два других эсэсовца издают одобрительные возгласы, аплодируют и похлопывают своего приятеля по спине. Эмилька достает что-то из-под прилавка.

– Вот, – говорит она, протягивая мне большой желтый конверт. Я кладу в него фотографию и прячу за пазуху под пальто.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– Auf Wiedersehen, Fräulein![34] – отзывается красавец, помахав мне рукой.

Я выхожу из ателье и на мгновение останавливаюсь между витринами, приходя в себя, потом выхожу под дождь. Это уже второй раз, когда мне пришлось целовать немецкого солдата. И сейчас мне даже более мерзко, чем в первый.

Я не стану рассказывать об этом Максу.

Поднимаясь в темноте по раскисшей от дождя дороге к Татарской улице, я чувствую внутри знакомую дрожь, как будто в груди трепещут маленькие птичьи крылышки. Мне страшно. Я боюсь найти распахнутую настежь дверь. Боюсь увидеть пустой дом и тайник. Боюсь увидеть трупы с огнестрельными ранами. И сегодня, когда я поворачиваю дверную ручку, дверь оказывается незапертой.

Я жду, что, едва переступив порог, буду застрелена.

Стою под дождем, пряча на груди под пальто фотографию.

Вместо трепета крылышек я теперь ощущаю болезненный спазм в животе.

Я медленно открываю дверь и вижу сидящую на стуле, болтающую ногами Хелену. Она смотрит на меня расширенными глазами. А на диване сидит, выпрямив спину, женщина в меховой шапке и темно-коричневом пальто. Женщина, которую я никогда прежде не видела. Чувствуя неимоверное облегчение оттого, что это не гестапо, я вхожу в дом и закрываю за собой дверь. Здесь тихо, если не считать стука стекающих с моего пальто на пол капель.

Все, должно быть, спрятались на чердаке.

Я надеюсь, что все они на чердаке.

Женщина поднимается с дивана.

– Панна Подгорская?

– Да.

– Я пани Кравецкая.

Я достаю конверт с фотографией, пристраиваю его на жестянку с сахаром и вешаю рядом с дверью намокшее пальто.

– Чем я могу вам помочь, пани Кравецкая?

– Вы действительно можете мне помочь. Я прошу вас спрятать одного еврея.

До конца не сняв с головы платок, я застываю и изумленно смотрю на женщину.

– Что вы сказали?

– Я хочу, чтобы вы спрятали еврея. Я с вами совершенно откровенна.

Я вешаю сушиться платок, выдвигаю кухонный стул и сажусь. Женщина снова устраивается на диване. Хелена переводит взгляд с меня на гостью и обратно.

– Почему вы обратились по этому поводу именно ко мне? – спрашиваю я.

– Пожалуйста. Я с вами абсолютно честна. Проявите мужество и будьте честны со мной. У меня находится еврей, Ян Дорлих, и он просит, чтобы вы спрятали его у себя.

– Я не знаю никакого Яна Дорлиха.

– Неужели? Хватить изображать наивность. Он вас знает. Пан Дорлих сбежал из гетто перед тем, как вчера прибыли поезда. Вам известно о вчерашнем прибытии поездов? Ограждения убрали. Гетто больше не существует.

Нет, я об этом ничего не знала. Я чувствую боль в груди.

– Пан Дорлих добрался до моего дома, но я не могу оставить его у себя. Это небезопасно. Ему известно о том, что вы прячете евреев. Хиршей, Диамантов и Бессерманнов. Поэтому я полагаю, что будет лучше, если вы возьмете к себе еще одного.

Лучше? Лучше для кого? Для всех нас? И она никому не скажет? И не вернется сюда, требуя денег? Эта женщина меня шантажирует.

Мне хочется убить старого Хирша.

– Пани Кравецкая, вы, похоже, пришли по неправильному адресу. Я вас не знаю. Так же как не знаю Яна Дорлиха. И я не прячу евреев. Я работаю, занимаюсь домом и забочусь о своей младшей сестре. Откуда у меня возьмется время заниматься всеми этими людьми? Я даже никогда о них не слышала.

– Послушайте, барышня, прекратите свои игры. Вы не в той позиции, чтобы мне отказать.

– Иначе что? Вы собираетесь сдать меня и мою сестренку в гестапо, чтобы они под пытками вырвали у нас признание? В этом ваша цель?

После того как я вынуждена была поцеловать гестаповца, у меня внутри все кипит. Шантажистка выбрала неправильный день.

– Вам следовало опираться на твердые факты, прежде чем вламываться в чужой дом и обвинять людей в том, что они прячут евреев или еще невесть чем занимаются. С какой стати я стану прятать евреев? Я их терпеть не могу!

Я вижу болезненную гримасу на лице Хелены.

– Но… – Женщина подносит руку к горлу.

– Может, мне следует обратиться в гестапо, сказать, что вы прячете у себя еврея?

– Нет! Но он был так уверен…

– Пани Кравецкая, вы видите здесь хотя бы одного еврея? Желаете осмотреть дом? Пожалуйста, можете не стесняться, заглядывайте куда только пожелаете!

И она действительно решает обыскать дом! Она осматривает каждый уголок на кухне. Заходит в мою спальню, ищет за шторами и заглядывает под кровать. Сует нос во вторую спальню. Возвращается в кухню, открывает дверь в маленький коридор и топчется среди сидящих на гнездах кур. Затем она ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы.

– Давайте, давайте! – кричу я громко. – Поищите еще и на чердаке, будьте так любезны!

Она взбирается до середины лестницы, просовывает голову на уровень чердачного пола и видит рухлядь, которой я предусмотрительно завалила чердак. Потом, осторожно спустившись по лестнице, переступая через кур, шествует к столу, где на жестянке с сахаром красуется желтый конверт, и берет его в руки.

А затем достает из конверта фотографию эсэсовского офицера.

Хелена прикрывает рот рукой. Ей, видимо, забавно наблюдать за реакцией пани Кравецкой на постигшее ее разочарование. Или за моим самообладанием.

– Ну что ж, – говорит женщина, бросая фотографию на стол, – я была неправильно проинформирована. Я решу, что мне делать. Извините за то, что отняла ваше время.

Я запираю за ней дверь и сажусь к столу. Хелена подходит к окну и спустя минуту сообщает:

– Она ушла!

Я, не вставая, протягиваю руку и открываю ведущую на чердак дверь.

Первыми в кухню заходят куры, а за ними гуськом спускаются по лестнице мои евреи. Они слышали почти все и очень встревожены.

– Простите! Простите меня! – восклицает старый Хирш. У него снова начинает отрастать борода. – Я тысячу раз сказал, что прошу меня извинить!

Макс, потирая макушку, садится на стул рядом со мной.

– Фуся, ты знаешь Яна Дорлиха.

Я сидела, закрыв лицо руками; теперь отвожу их.

– Что?

– Он был у нас почтальоном. На Мицкевича.

Пан Дорлих. Я забыла. Сама не понимаю, как могла забыть, хотя, кажется, знала его только по фамилии. Неудивительно, что он знает. Он, вероятно, был знаком с почтальоном, которому заплатили Шиллингер и Хирш за то, чтобы вывез их из гетто. Я смотрю на Макса.

– Что же теперь делать?

– Я не знаю. Мы можем только надеяться, что с ним все в порядке.

Теперь к моему страху присоединяется чувство вины.

Затем Макс берет в руки фотографию эсэсовца.

– Ого! – говорит он. – Здорово. Думаю, это сработает. Просто отлично.

Он знает, для чего это нужно, и очень доволен. А я раздосадована.

– Любек идет! – сообщает Хелена.

И восемь человек снова должны карабкаться по лестнице на чердак. Все, кроме Макса. Он смотрит на лестницу. Встречается со мной взглядом. И идет в спальню. Слушать. Хелена следует за ним и прикрывает за собой дверь. У нее под подушкой спрятан зубоврачебный учебник.

Меньше всего мне хотелось бы, чтобы это случилось сегодня вечером.

Любек пытается открыть дверь, но она заперта.

– Подожди минутку! – Я проверяю, не осталось ли в доме чьих-нибудь вещей, прикрываю ведущую на чердак дверь и кладу фотографию возле жестянки с сахаром. После этого открываю дверь.

– Ты сегодня рано ушла с работы, – говорит промокший от дождя Любек. Он даже не здоровается.

– Мне надо было кое-куда зайти.

– Тебе, похоже, всегда надо куда-нибудь зайти, – продолжает Любек, вытряхивая пальто за дверью, вешая его на крючок и захлопывая дверь, оставив дождь на улице. – Ты меня избегаешь?

– Нет. – Я сажусь возле уполовиненного стола. Теперь в любую минуту он заварит чай и потянется за сахаром.

Знаю, что поступаю правильно. Я выбрала спасение жизней семи человек, которые сейчас прячутся у меня над головой, и еще одной – того, кто под полом. Но я страшусь мгновения, когда его взгляд наткнется на фотографию.

Любек усмехается.

– Ты, кажется, не хочешь говорить о том, о чем хочется поговорить мне.

Что мне нравится в Любеке, так это умение сразу переходить к сути дела, не затевая игры вокруг да около. Сейчас он сидит ко мне лицом, глядя мне в глаза. И спиной к фотографии. Я решаю говорить с ним без обиняков.

– Любек, ты для меня хороший друг. Но я не могу быть твоей девушкой.

– Почему?

Потому что я лгу всем и всегда. Даже тебе. Потому что меня могут застрелить в любую минуту. Потому что у меня был любимый человек, его убили и теперь я боюсь, что это снова может со мной случиться.

Я только сейчас вдруг осознаю последнюю причину.

– Потому что ты мне нравишься, – говорю громко, – но я тебя не люблю.

Вот так, Макс. Надеюсь, ты получаешь удовольствие.

Любек хмурится. К моему удивлению, он даже не вытащил сигарету.

– Все еще может измениться.

Возможно, могло бы. Но этого не случится.

Я качаю головой. Любек отодвигает свой стул, встает и поворачивается, чтобы сделать себе чай. И видит фотографию.

Его лицо каменеет.

Я обнимаю себя руками. Я знаю, что мне предстоит сделать.

– Кто это? – спрашивает Любек.

– Молодой человек, с которым я встречаюсь.

– Ты встречаешься… с одним из этих?

– Он очень симпатичный, – говорю я, думая о том, каким глупым тот парень показался мне в фотоателье. – Он… из Зальцбурга.

Любек в оцепенении разглядывает красавчика эсэсовца.

– Так это к нему ты ходила после работы?

– Иногда.

– А после ты сидела со мной за этим столом?

По правде говоря, я никогда не приглашала Любека пить со мной чай за этим столом. Но и не возражала.

В конце концов Любек поднимает на меня глаза. В них ярость.

– У него, как видно, есть деньги?

– Думаю, да, – шепчу я.

– Вот уж не знал, что ты такая дешевка.

Я моргаю, но он не должен видеть моей слабости.

– Я думал о тебе лучше. Думал, что ты лучше, чем Янука и другие девушки. Мне казалось, у тебя есть мысли в голове. А теперь я вижу, что ты такая же продажная, как они все.

Он хватает свое пальто и идет к выходу.

– Я говорил тебе, что не передумаю. Но ошибался. Все изменилось.

Он рывком открывает дверь и оглядывается назад:

– Ты мне омерзительна.

И хлопает дверью с такой силой, что трясутся стены.

Я встаю из-за стола, подхожу к двери и закрываю ее на замок. Потом прислоняюсь к ней.

Мне больно. Очень.

Сегодня был ужасный день.

Когда я открываю глаза, в кухню входит Макс; он босой, в незаправленной рубашке. Я знаю, он слышал, как ушел Любек. Я еще не успела подать сигнал тем, кто прячется на чердаке, и Макс тоже не делает этого. Он просто подходит и обнимает меня. Я плачу, уткнувшись ему в шею.

– Прости, – говорит он. – Прости.

– Он назвал меня дешевкой, – шепчу я.

– Я знаю, – гладит он меня по волосам. – Ты не дешевка. Ты лучше всех, кого я знаю.

Мне хорошо в его объятиях. Макс берет мое лицо в ладони и целует меня в лоб. Как когда-то делал его отец.

Но только его отец делал это по-другому.

От его губ, прикасающихся к моей коже, у меня перехватывает дыхание.

Внезапно все изменилось.

Мы стоим неподвижно, его пальцы у меня в волосах. Мне кажется, что Макс хочет меня поцеловать. Поцеловать по-настоящему.

Но он не может это сделать. Потому что я отхожу в другой угол комнаты, вытираю лицо и ставлю на место чайник. Макс остается стоять возле двери.

Мое сердце колотится так, будто я участвовала в забеге.

– Пойду скажу им, что можно спускаться, – говорит Макс.

– Подожди, – говорю я.

Он останавливается. Застывает.

– У тебя земля в волосах.

Он стряхивает землю с волос, а я бесцельно переставляю чайник с места на место. Вскоре сверху спускаются люди, в кухне становится тесно, и Макс в тысячный раз напоминает всем, что нужно соблюдать тишину, потому что за стенкой у нас живет эсэсовец.

Я забираю фотографию и засовываю ее под матрас.

В эту ночь, лежа в постели, я перебираю в уме наши разговоры, каждую минуту, проведенную вместе с Максом. Правда ли он хотел меня поцеловать или просто утешал, потому что я была расстроена? Может быть, я все это просто придумала. Или же сама этого хотела? Что бы подумал Изя, если бы узнал, что Макс меня поцеловал?

Я не хочу никого любить. Во всяком случае, пока не закончится война.

Любовь причинит мне боль.

А потом Суинек будит меня, и я с трудом выныриваю из глубокого сна, в который провалилась неожиданно для себя. У меня болит шея. Оказывается, я спала на Максовом учебнике. Страх просыпается вместе со мной, он трепещет у меня в груди, застревает в горле. Я сажусь в кровати.

– Что случилось?

– Они подходят к дому, – говорит Суинек, – Хенек и Данута!

– Буди Макса, – отвечаю я и откидываю одеяло.

Я поцеловала Хенека в щеку, обняла Дануту, и теперь они втроем вместе с Максом тихо беседуют, сблизив головы. Макс держит руки брата в своих. Он плачет.

Мне хочется отряхнуть грязь с его волос.

Хенек тянул слишком долго, почти до самого конца. Они прятались, пока не ушел последний поезд. После этого эсэсовцы начали обходить дома, выискивая и расстреливая тех, кто в них прятался. Но Данута подготовилась к этому заранее. Она скопила немного еды. Раздобыла одежду, в которой можно будет затеряться на людных улицах.

Они решили пробираться через город после наступления комендантского часа, предоставив таким образом немцам все возможности поймать себя по дороге.

Я так рада, что они живы. Особенно рада за Макса.

Тем не менее нас теперь двенадцать. И где-то есть еще люди, которым известно, что мы здесь.

Хотела бы я знать, как долго нам удастся продержаться.

Весь день меня мучает острая боль за левым глазом; на работе Любек не замечает меня.

После смены я отправляюсь на рынок и покупаю то, что там еще осталось: четырехкилограммовый мешок мелкой картошки, немного моркови и четыре луковицы. Устало взбираюсь с покупками вверх по холму, и в груди у меня привычно трепещет страх. Может быть, именно сегодня пани Краевская позвала гестапо. Или люди из Юденрата, если они все еще живы, выдали меня. А может, эсэсовец Эрнст в краткий проблеск трезвости сообразил, что происходит у него за стеной.

Я спрашиваю себя, придется ли мне сегодня варить суп.

Когда я вхожу в дом, уставшая, с болью во всем теле, встревоженная и испуганная, Макс и Суинек суетятся возле стола, складывая грязную посуду в раковину. Они смотрят на меня. Переглядываются. Переминаются с ноги на ногу.

Вид у них виноватый.

Я сбрасываю на пол мешок с картошкой.

– Так. Кто съел масло? Я раньше думала, что это Хелена.

Они не отвечают.

– Или речь идет о сахаре? – Обессиленная, я опускаюсь на стул.

– Выпьешь чашку чаю? – спрашивает Суинек.

Я соглашаюсь. У меня трещит голова. Вода для чая уже горячая.

– Что-то случилось с Хенеком? – спрашиваю я. – Или с Данутой?

Макс садится напротив меня и качает головой.

– Дзюся?

– Нет, это…

– Хеля? – вскакиваю я со стула.

– Нет-нет, – Макс трет виски, – я хочу кое о чем тебя спросить.

Давно бы так.

– Я хочу спросить, как бы ты отнеслась к тому, чтобы… спрятать еще одного.

– Еще одного кого?

– Яна Дорлиха.

Я откидываюсь на спинку стула. Суинек заваривает для меня чай и одновременно следит за моим лицом. Я тру висок, стараясь унять боль, и вздыхаю.

– Если ему нужна помощь… то что же делать? Не думаю, что эта женщина будет ему помогать. Во всяком случае, она не будет делать это долго.

– То есть, – уточняет Суинек, – ты согласишься его принять?

– Полагаю, для них не будет разницы, повесить меня за десятерых или за одиннадцать. – Смотрю на Макса. – Мне надо сходить к этой женщине?

– Нет необходимости, – отвечает он.

– Что значит: нет необходимости?

– Это значит, что он на чердаке, – говорит Макс.

Я смотрю на Макса, потом на Суинека.

– Почтальон на чердаке?

Они кивают. Суинек ставит передо мной чашку с чаем. Я дую на чай и благодарно делаю глоток.

– Тогда скажите ему, что мы будем есть, когда я выпью чаю.

Макс откидывается на стуле.

– Ты был прав, – говорит Суинек, как будто Макс выиграл пари.

Тот поднимает глаза. Встречается со мной взглядом. Улыбается. Улыбка почти смущенная. Потом вслед за Суинеком он уходит в спальню.

Мне кажется, что Макс старается не оставаться со мной наедине.

На следующий день после работы я отправляюсь на рынок, так как у нас снова закончились продукты. На остаток денег Хирша из отложенных на эту неделю я могу позволить себе купить только брюкву и немного крупы. Я ползу в гору в сторону Татарской улицы, задавая себе вопрос, не настал ли сегодня тот самый день, когда, войдя в дом, я обнаружу, что он превратился в могилу.

Может быть, имеет смысл добавить брюкву в остаток супа, чтобы получилось больше супа?

Когда, усталая, с негнущейся спиной и порезом на руке от работы на станке, я вхожу в дом и запираю за собой дверь, Макс и Суинек встречают меня в кухне. Они переминаются с ноги на ногу, при этом вид у них такой, как у сыновей пани Краевской, пойманных с пачкой сигарет.

Я снимаю пальто и сажусь к столу. Макс садится напротив. Суинек ставит передо мной чашку с горячим чаем.

– Кто у нас на чердаке? – спрашиваю я.

– Монек и Сала, – отвечает Макс.

Кажется, из облаков вместо дождя на меня сыплются евреи.

– Они прятались на чердаке совсем без еды, с тех пор как закрыли гетто, – объясняет Суинек. – Им больше некуда было пойти…

– Но откуда они узнали, что можно прийти сюда?

Их лица принимают еще более виноватое выражение.

– Стойте. Как их фамилия?

– Хирш, – отвечает Макс после недолгого колебания.

– Простите меня! – восклицает спускающийся по лестнице старый Хирш.

Я дую на горячий чай и делаю глоток.

«Тринадцать, – думаю я. – Тринадцать евреев на чердаке».

Нацисты не смогут убить меня сильнее из-за этих двоих.