Создается впечатление, что правила, по которым существует гетто, постоянно меняются. Больше. Меньше. Запрет на торговлю и обмен товарами возле ограды, пока мы будем смотреть в сторону. Ходите в любом направлении, но если пойдете в неверном, будете убиты. Эта секция предназначается для работающих, та – для неработающих.

Бывает непросто понять, как обстоят дела в данный момент. Похоже, будто сейчас ворота строго охраняются и проход по мосту запрещен. Но, когда вы попадаете внутрь, никто наверняка не обратит на вас никакого внимания.

Как бы то ни было, я веду себя с максимальной осторожностью: растрепала волосы, вымазала лицо в земле, спрятала сумку. На рукаве настоящая повязка, а не самодельная, которая могла обмануть только при беглом взгляде. Прошлой ночью Макс умолял меня не ходить сюда больше, и я понимаю, почему: если со мной что-нибудь случится, они все умрут. Но мне нужно обязательно посмотреть на пани Бессерманн.

Это может оказаться ловушкой, но какой в ней смысл?

Я иду на наше обычное место, то, где Макс всегда поддерживал колючую проволоку в расшатанном состоянии. Она и сейчас провисает. А отсюда до улицы Коперника совсем близко. Я проскальзываю в здание под номером 5, не привлекая к себе внимания, и прохожу в конец коридора – туда, где поднимается из подвала до самой крыши кирпичная труба, по которой подается отопление на этажи. Позади трубы расположена ведущая в кладовку под лестницей дверь, но кладовки за ней нет, она загорожена фальшивой стеной. Однако если отодвинуть доску и пролезть внутрь, ты окажешься перед дверью в подвал.

Макс очень продуманно устроил этот тайник. Он вообще очень умен.

Я спускаюсь по ступеням в помещение, где уже зажжен фонарь, и по обеим сторонам от него сидят на ящиках Хенек и женщина с гладкими темными волосами. Все, как я обозначила в своей записке. Я только не представляла, насколько отвратительным покажется мне это место. Темное, сырое, с омерзительными запахами.

Впрочем, это может быть оттого, что оно ассоциируется у меня со слезами Макса, текшими по его лицу с содранной кожей в то время, когда он рассказывал мне о происходившем здесь.

Хенек встает и целует меня в щеку, но на его лице нет улыбки. Мы оба садимся напротив пани Бессерманн. Это приятная женщина, на вид ей еще нет сорока или, может быть, слегка за сорок. Она явно слишком молода для старого Хирша. Интересно, что он ей обещал? И что она обещала ему? Она сидит в спокойной позе, с идеально выпрямленной спиной.

– Отчего, пани Бессерманн, вы, вместо того чтобы попросить меня о помощи, стали угрожать моей жизни и жизни еще пяти человек, не говоря уже о моей семилетней сестре?

– Ах, конечно, панна Подгорская, если бы незнакомая женщина вежливо попросила вас о помощи, вы бы тут же помогли.

– Это именно то, что сделали остальные, пани Бессерманн.

Она поджимает губы. Я жду. Она заламывает пальцы. Сверху капает вода.

Наконец пани еще более выпрямляет спину; ее элегантность совсем не вяжется с ящиком, на котором она сидит, и этим грязным подвалом.

– В таком случае, панна Подгорская, я прошу вас… я умоляю вас о помощи! Для меня и двух моих детей.

Брови Хенека ползут вверх. Я смотрю вниз, на свои руки.

– Мне уже приходится кормить семерых, живущих в очень тесном пространстве. С Хенеком и Данутой нас будет девять, – говорю я и в темноте слышу ее прерывистое дыхание, – поэтому в данных обстоятельствах еще трое не составят большой разницы.

Она сидит совершенно неподвижно, впитывая смысл сказанных мною слов. Затем ее гладкое лицо искажает гримаса, и она разражается рыданиями.

Мы сидим молча, слушая ее всхлипывания.

«Кто, если не я?» – вертится у меня в голове.

Я уже собираюсь уходить, но Хенек оттаскивает меня в сторону.

– Фуся, ты уверена, что поступаешь правильно? – спрашивает он, оглядываясь на пани Бессерманн.

– Горе может сделать человека жестоким, – шепчу я, вспомнив свою babcia.

– Это ошибка, – говорит Хенек, качая головой.

– Я так не думаю.

– Это окончательное решение? Ты можешь погибнуть из-за ошибки. Так же как и мой брат.

Я пристально смотрю на Хенека. Впервые на моей памяти он признает, что находится в опасности. Он, конечно, очень худой, как и все здесь. Но при этом, даже переболев тифом, не выглядит сильно ослабленным. У него аккуратно подстрижены усы.

– Когда вы с Данутой собираетесь прийти?

– Мы еще не готовы. Мы оба работаем. С нами все в порядке.

Теперь это привычный Хенек.

– Вам надо поторопиться. Мне сказали в Юденрате, что надо действовать быстрее.

Я вижу его замешательство, но у нас нет времени на рассуждения, и он это знает.

– Нам еще столько придется просидеть в твоем убежище, Фуся! Если возникнет опасность, люди в гетто узнают об этом первыми.

– Но вы все же скоро придете?

– Скоро, – отвечает он.

– Здесь что-то не так, – шепчет Макс, выслушав мой рассказ. – Думаю, ей нельзя доверять.

– Она признала свою ошибку и не знала, что еще предпринять. Мне кажется, она сделала это от отчаяния. И у нее двое детей.

– Ох, Фуся, – вздыхает Макс.

Я даю ему кусок хлеба, и, когда ему кажется, что я не смотрю, он отламывает краешек и крошит на пол курам.

Я бью его по руке, а старый Хирш, сидя на диване, курит и наблюдает за нами.

На следующий день после работы я отправляюсь на маленький рынок на Рыбной площади, неподалеку от железнодорожных путей, где пятнадцатилетняя Цеся Бессерманн и десятилетний Янек, ее брат, уже ждут молодую женщину в ярко-красном шарфе, пришедшую купить картошки. Они следуют за мной до Татарской, 3.

Я уверена, что поступила правильно.

Проходит еще два дня, и Макс подзывает меня к окну. Заглянув в щель между шторами, я в ужасе прикрываю рот ладонью, сдерживая готовый вырваться крик. У нас во дворе стоит нарядно одетая, с сумкой через плечо пани Бессерманн и мило беседует с пани Краевской.

– Она должна была прийти не раньше следующей недели! – шепчу я.

Макс в отчаянии мотает головой, а пани Бессерманн, попрощавшись с пани Краевской и осторожно ступая по грязи, идет к нашей двери.

Зря я не послушалась Макса. Это была ошибка.

Спустя две недели, когда я наполняю кастрюлю водой, чтобы подогреть ее для мытья посуды, доктор Шиллингер, дежуривший у окна, входит в кухню и шепотом объявляет:

– Люди во дворе.

Никто не произносит ни слова. В абсолютной тишине все направляются в убежище. Макс заставлял их тренироваться несчетное количество раз, а кроме того, никому не разрешено носить обувь. Каждый сам отвечает за принадлежащие ему вещи. Ни окурков, ни пиджаков, ни расчесок, особенно мужских, нельзя оставлять на виду. Если вас застигли за едой, надо брать ее с собой.

Макс отодвигает половицы, и дети – Цеся, Янек и Дзюся – вместе с Шиллингером, старым Хиршем и Максом, согласно сегодняшней очередности, прячутся в укрытии. Как только половицы водружены на прежнее место, пани Бессерманн ныряет под кровать, а Суинек заползает под новую кровать, которую я купила у старьевщика всего пять дней назад. Места едва хватает для всех. Я убираю еду, Хелена осматривает дом, дабы убедиться, что на виду не осталось ничего подозрительного, и на все это уходит меньше минуты.

Я даже не успеваю посмотреть, кто подошел к нашей двери. Раздается стук, и басовитый голос произносит:

– Панна Подгорская!

Бас явно деланый.

– Вы прячете у себя мужчину?

Я слегка приоткрываю дверь.

– Сюрприз! – кричит Янука. – Мы тебя нашли! И у тебя выходной! – В руках у нее бутылка водки и пачка сигарет – дополнительный паек, который мы получаем за работу на фабрике.

– Стефи! Ты не хочешь пригласить нас в дом? – спрашивает она.

Я распахиваю дверь; за ней стоят Любек и еще три девушки, с которыми я незнакома, но не раз видела их в цеху, а также еще две пары, которые я прежде не встречала. Они заполняют мою тесную кухню.

– Что… что вы здесь делаете? – спрашиваю я.

– Мы всегда собираемся по воскресеньям, когда выдают паек, ты же знаешь!

Один из них ставит на мой уполовиненный кухонный стол тарелку с печеньем и патефон и врубает его на полную мощность.

– Но откуда вы…

– Мы шли к Анне, – объясняет Любек.

Я не знаю, о какой Анне он говорит.

– И Янука увидела тебя возле колодца.

– Как у тебя славно! – восклицает Янука, просунув голову в спальню. – Такие прелестные шторы!

Я знаю, что все мои люди спрятаны, но все же хочется подбежать и захлопнуть дверь перед ее носом.

Янука в приподнятом настроении, на щеках у нее играет румянец. Бутылка с водкой, по-видимому, уже открыта.

– А-а-а! – взвизгивает она. – Вы только посмотрите! Куры!

Со всех сторон сыплются восторги по поводу кур в маленьком коридоре. Как будто я держу их в качестве домашних питомцев. Собственно, Хелена так и считает. Я озираюсь и вижу ее сидящей в углу с широко распахнутыми глазами. Она дрожит.

– Это твоя сестра? – спрашивает незнакомка с ярко накрашенными губами.

– Хеля, – подзываю я, протягивая к ней руку.

Она подходит, и я наклоняюсь к ее уху. Снова начинает играть пластинка, и мне приходится говорить чуть громче.

– Ты не хочешь пойти погулять? Тебе необязательно здесь находиться… – Ей лучше быть подальше, в случае если что-нибудь пойдет не так. – Поиграй, пока мне не удастся от них избавиться.

– Ты сделаешь так, чтобы они ушли? – шепчет она, оглядывая спальню.

– Да, но на это уйдет несколько минут. Хорошо?

Она кивает и бежит к выходу, как будто ею выстрелили из лука.

– Она застенчивая?

Я поднимаю глаза и вижу Любека с сигаретой в зубах.

– Да, очень, – отвечаю я, не вдаваясь в подробности. Мне не нравится, что он за нами наблюдал.

Пары меняют пластинку и начинают танцевать перед диваном. Янука вручает мне мой же стакан, до краев наполненный водкой.

– Какой получился чудесный сюрприз! – восклицает она. – И как, наверное, здорово жить одной. Без родителей!

«Да, – думаю я, – куда уж лучше, когда тебе на плечи давит груз такой ответственности».

Но ведь она ничего об этом не знает.

Если бы я была Янукой, то, живя самостоятельно, имея работу и некоторое количество денег, наверное, тоже считала бы все происходящее отличным сюрпризом. Пила бы водку, пекла печенье, угощала бы всех сигаретами и танцевала с парнями.

Но я не Янука.

Мне надо придумать, как от них избавиться.

Найдя бутылку с водкой, я подхожу к раковине, чтобы перелить обратно содержимое своего стакана. Не хочется, чтобы пропадал чей-то паек. Свой я всегда продаю.

– Так ты и водку не пьешь? – спрашивает Любек.

«Лучше бы ты пошел поискал Януку», – думаю я.

– Ты давно здесь живешь? – спрашивает он.

– Несколько недель.

– Хорошее место. Только соседи у тебя не очень.

Я смотрю вверх. Любек очень высокий.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел перед домом эсэсовца. Не хотел бы иметь такого соседа.

Эсэсовец. В доме у пани Краевской. Что он там делает?

– Он сейчас там?

– Да.

Я чувствую такую острую боль за левым глазом, что меня передергивает.

– Я был в гетто, – продолжает Любек, – вместе с дядей. Он собрался жениться и хотел заказать кольца у знакомого ювелира. Ты не поверишь, что там вытворяют эсэсовцы.

Я как раз этому верю.

В соседнем доме эсэсовец. Эсэсовец по соседству…

– Я слыхал, гетто собираются ликвидировать.

– Где ты об этом слышал?

– Полицейские обсуждали между собой. Возле забора.

– Совсем ликвидируют?

– Не оставят ни одного человека. Judenfrei[27]. Они говорили, что евреев куда-то перевезут, но я в это не верю.

– Что же, по-твоему, они сделают?

– Задраят ворота и подожгут. Эти ублюдки способны на все.

Я качаю головой.

– Нет. Они не станут поджигать. Перестреляют. Всех до единого.

Хенек, Данута, вам надо немедленно уходить.

– Ясно, что они всех убьют так или иначе, – соглашается Любек. – А потом возьмутся за нас.

Он озабоченно сдвигает брови, потом говорит:

– По-моему, стакан уже чистый.

Я смотрю вниз. Оказывается, я все еще мою стакан.

– Покажешь мне свой дом? – спрашивает он.

– Там не на что смотреть. Просто спальни.

– Ну так покажи их мне.

Я прячу улыбку. Нет уж, Любек, тебе ни к чему смотреть на мою спальню и на то, что там спрятано. На другую, которая используется как уборная, тоже не стоит.

Жаль, но я не могу произнести это вслух, потому мне приходится придумывать отговорку:

– Я не показываю мальчикам свою спальню.

– Неужели? – ухмыляется он. – Что же там такое?

Я оборачиваюсь и вижу, что одна из пар танцует в моей спальне, захватив с собой патефон.

– Стойте, – говорю я. – Подождите! Вам туда нельзя!

Я вбегаю в спальню. Пластинка запущена на полную громкость так, что закладывает уши. Одна пара танцует, вторая уселась на кровать над тайником и целуется.

Из-под кровати раздается какой-то шум, как будто кто-то плюется и бормочет, а потом что-то с грохотом падает – по-видимому, деревянная доска.

Что там такое творится?

Внутри у меня все сжимается.

– Стефи, – обращается ко мне оторвавшаяся от поцелуя девушка и отодвигается от своего парня. Понятия не имею, кто она такая.

Внизу опять со стуком падает что-то деревянное.

– Что это? У тебя кошка под кроватью? Обожаю кошек!

Она освобождается из объятий своего возлюбленного и становится на колени.

– Иди сюда, киска…

– Стой! – кричу я. – Не лезь туда!

Танцующая пара останавливается, девушка на полу и ее молодой человек смотрят на меня в недоумении. Я не знаю, куда делась Янука и другие девушки, но чувствую у себя за спиной присутствие наблюдающего за мной Любека. Я становлюсь на колени рядом с девушкой на полу на случай, если придется удерживать ее силой.

– У меня кот очень агрессивный, – говорю я, – он расцарапает тебе лицо.

– Ой! – восклицает девушка, хватаясь руками за щеки.

– Дай-ка посмотрю…

Я засовываю голову под кровать и вижу спутанные волосы и испуганные глаза пани Бессерманн. И еще мне кажется, что под полом кто-то кашляет.

– Да, кот там. Но он шипит. Лучше оставить его в покое.

– Панна Подгорская! Что здесь происходит?

Я выпрямляюсь и вижу у себя в спальне пани Краевскую и стоящую у нее за спиной Януку, бормочущую извинения. По-видимому, Янука впустила пани Краевскую в дом.

Почему в этой спальне собрались все, кого я знаю?

– Вы отдаете себе отчет, насколько у вас тут шумно? – вопрошает пани Краевская, пытаясь перекричать музыку. – А сегодня, между прочим, воскресенье!

Она сжимает в кулаке четки, и, видимо, это оказывает некоторое воздействие на веселящуюся молодежь. Кто-то поднимает иглу над крутящейся пластинкой, хотя лучше бы он этого не делал. В наступившей тишине становится слышно доносящееся из-под пола мягкое покашливание.

– Ради бога извините, пани Краевская! – говорю я громко, одновременно помогая девушке рядом со мной встать на ноги. – Это больше не повторится. Ребята, пора расходиться!

– Да, но я…

Мне кажется, пани Краевская просто собиралась попросить моих друзей быть потише, но я не допущу, чтобы она ушла просто так.

– Я все понимаю, пани Краевская. Знаю, что это против правил. Пожалуйста, простите меня.

У пани Краевской довольный вид, и хотя она немного смущена, но явно чувствует облегчение, потому что мои гости начинают складывать свои бутылки и пластинки. Я выпроваживаю их из спальни и закрываю дверь. Спустя несколько минут тарелки, бутылки и сумки собраны, и компания гуськом выходит на улицу.

– Пока, Стефи! – грустно произносит Янука, помахав мне на прощанье. Любек улыбается и закрывает за собой дверь. Пани Краевская окидывает взглядом кухню.

– У вас тут очень уютно, панна Подгорская. Понимаете, на самом деле никакие правила не запрещают приглашать к себе друзей, но…

– Они пришли без приглашения. И я рада, что они ушли.

– Вы такая разумная девушка, – улыбается пани Краевская. – Угостите меня чашечкой чая?

С этими словами пани Краевская выдвигает стул из-за моего уполовиненного стола и усаживается на него. Я снова ставлю на плиту кастрюлю с теплой водой и нахожу две чистые чашки. Пульсирующая боль за левым глазом возобновляется.

– Знаете, я за вас беспокоилась, – говорит пани Краевская. – Молоденькая девушка с сестрой, живущие без родителей. Да еще когда вы пропустили работу в тот день…

– Там произошла путаница со сменами, – объясняю я, – но мы во всем разобрались.

– По-моему, ваш начальник вел себя очень грубо. Как его зовут?

– Он лишился этой должности, – говорю я вместо ответа, – из-за своего характера.

– Неудивительно, – кивает пани Краевская, – явиться к вам домой и при этом так себя вести. Как ваша матушка?

– Что? – спрашиваю я.

– Вы же получили от нее письмо. Как она?

Пани Бессерманн сказала пани Краевской, что она подруга моей матери и принесла мне письмо от нее, так как мать не знала моего нового адреса.

– Пишет, что все хорошо. Она по-прежнему в Зальцбурге, но встретила там одну из моих сестер.

Я оттачиваю мастерство вранья.

Впрочем, может, я наделена этим даром от природы?

Я наливаю в заварочный чайник закипевшую воду. Из спальни раздается грохот, как будто откуда-то сверху упала одна из половиц, и пани Краевская переводит взгляд на дверь.

– Это мой кот скачет, – говорю я.

Она переключает внимание на чай и, приподняв крышку чайника, проверяет, хорошо ли тот заварился. Мой глаз болит все сильнее, приходится тереть его, чтобы немного успокоить боль.

– У вас кто-то гостит? – спрашиваю я как бы между прочим.

– Ах да, я забыла сказать! Ко мне приехал племянник, сын сестры моего первого мужа. Он военный, думаю, вы его видели.

– Немецкий военный.

– Да, но он хороший мальчик! – Именно таким тоном пани Краевская защищала меня от доктора Шиллингера. – Не то что другие эсэсовцы, я в этом уверена.

– Ну конечно, – поддакиваю я, наливая ей чай.

В соседнем доме живет эсэсовец. В соседнем доме живет эсэсовец…

– Он к вам надолго?

– Не сказал… – Пани делает паузу. – Он очень хорош собой.

– Я не сомневаюсь.

– Знаете, если вы захотите, я могу вас познакомить. Вам бы не помешало иметь хорошего мужа.

– Благодарю вас. Но мне кажется, сейчас не время думать о замужестве или о молодых людях. Я хочу дождаться окончания войны.

– Это очень разумно. Но все же не откладывайте дело в долгий ящик, а то состаритесь и упустите свой шанс.

Я приму это к сведению, пани Краевская. А вам не пора ли пойти помолиться?

Мне приходится прикусить язык, чтобы не произнести эти слова вслух.

Она неторопливо потягивает чай. Я пью свой большими глотками. И, кажется, слышу кашель из-под пола, но пани Краевская слишком увлечена беседой.

– Я хочу с вами кое-что обсудить, панна Подгорская. Я кое-что за вами заметила, и вот уже некоторое время это не дает мне покоя.

Боль под левым глазом усиливается и охватывает теперь всю голову.

Возможно, сейчас настал тот самый день. Будь то из-за Януки, эсэсовца, пани Краевской или боли, от которой готов взорваться мой мозг.

– Меня очень беспокоит то, что я наблюдаю, а именно: что вы никогда не ходите к мессе.

Я допиваю свой чай. Пани Краевская пьет медленно, слушая мои объяснения, что я дважды в неделю хожу молиться в костел на Браме. Если бы она узнала, сколько молитв я произнесла про себя за последние пять минут, то очень бы удивилась.

Затем она говорит, что беспокоится, если мой кот решит расправиться с курами. А также беспокоится из-за Хелены, которая уже долгое время предоставлена самой себе и, кажется, не хочет играть с ее мальчиками. Я не могу винить в этом Хелену, поскольку сыновья пани Краевской – сорванцы пяти и семи лет, к тому же она вовсе не остается одна, как это кажется пани Краевской.

Остаток чая она выпивает, все время прерываясь для поучений о том, что мне следует делать с моим домом, моими деньгами, моей религией, моим будущим мужем и массой других вещей, но с этого момента я перестаю ее слушать.

Когда она разговаривает, шума из-под пола не слышно, поэтому я не прерываю ее.

В конце концов, видимо не в силах придумать, что еще мне можно посоветовать, пани Краевская уходит. Я запираю дверь, спешу к окну убедиться, что она вошла к себе в дом, и только после этого шепчу:

– Она ушла.

Суинек и пани Бессерманн выползают из-под кроватей. Пани Бессерманн встревожена. Она оттаскивает в сторону половицы, которые Макс выталкивает наверх.

– Цеся! Янек!

Но первым на свет вылезает старый Хирш. Он весь перепачкан в земле, абсолютно мокрый, как будто только что вылез из пруда, и к тому же у него мертвенно-бледное лицо. Он выплевывает на пол носовой платок, которым ему, как я догадываюсь, заткнули рот, чтобы не производил шума, после чего, все еще лежа на животе, разражается удушливым кашлем. Я приношу ему воды, Макс укладывает на место половицы, а пани Бессерманн выбирает из волос Цеси прилипшие к ним кусочки глины. У Дзюси и Янека такой вид, как будто они вот-вот подерутся, а доктор Шиллингер и Суинек, стоя на коленях, пытаются помочь Хиршу.

– Унесите его в другую комнату, – говорю я шепотом. – Быстрее!

Пани Краевская и ее племянник-эсэсовец вряд ли примут его кашель за мой.

– А кто следит за окном?

Они начинают шевелиться, но недостаточно быстро. Мне нужен Макс, но его нет.

– Послушайте! – Я жестами привлекаю их внимание, но говорю очень тихо. – По другую сторону стены – эсэсовец!

Мои слова возымели действие. Старого Хирша быстро перетаскивают в другую комнату. Цеся идет к окну. Пани Бессерманн утихомиривает Янека и Дзюсю. А я иду на кухню, по которой бегают куры. Кто-то открыл дверь в коридор, и, поскольку в коридоре никого нет, этот человек поднялся на чердак.

Я карабкаюсь наверх и вижу Макса, стоящего со скрещенными на груди руками в проникшем сюда из окошка пыльном луче света. Нам нельзя шуметь. В граничащих с нами комнатах пани Краевской на втором этаже стены еще тоньше, чем внизу. Я подхожу к Максу поближе.

– Мой первоначальный план не работает, – шепчет он.

Я это уже поняла.

– В тайнике и так не хватает места для всех. Не думаю, что смогу его расширить, не разрушив при этом дом или не оказавшись в подвале.

Подвал принадлежит пани Краевской.

– Что мы будем делать, когда к нам присоединятся Хенек и Данута?

– Купить дополнительные кровати? – предлагаю я.

Он улыбается. Потом, приподняв бровь, говорит:

– Я знаю, Фуся. Кот!

– Он расцарапает тебе лицо. – И мы оба смеемся, стараясь делать это как можно тише. На самом деле тут нет ничего смешного. Мы просто чувствуем облегчение после пережитого страха за свою жизнь, которая с большой вероятностью могла оборваться сегодня.

– Ты слышал насчет эсэсовца? – спрашиваю я.

– По большей части. Когда ваш разговор не заглушал кашель. Надеюсь, ты не станешь и ему тоже назначать свидание?

Я качаю головой. Макс поднимает бровь, и это означает, что он просто поддразнивает, однако мне не нравится, что он использует слово «тоже». Мне кажется, он до сих пор огорчен историей с офицером Бердецким.

– Тебе стоит быть поосторожнее с Любеком.

– Откуда ты про него знаешь?

– Ты удивишься, если узнаешь, как много можно расслышать из-под пола. Он задавал тебе так много вопросов.

Мне не до конца понятно, что больше волнует Макса: интерес Любека ко мне или к моей запрещенной деятельности. Он расхаживает по чердаку из угла в угол прямо в носках. Затем снова подходит ко мне поближе, так, что мы можем разговаривать.

– Я думал о постройке стены. Вот тут. – Макс делает несколько шагов вперед и руками очерчивает линию, отсекающую часть длинного узкого чердака. – Если бы нам удалось достать дерево, – шепчет он, – старое, новое сюда не подойдет, я мог бы построить здесь фальшивую стену и устроить за ней тайник для нас. В нем, конечно, будет тесно, тем более что добавятся еще двое, но это лучше, чем лежать вплотную друг к другу под землей. Ты не представляешь, как тяжело лежать не шевелясь и как там холодно. Детям страшно, а старому Хиршу и даже доктору Шиллингеру трудно быстро забираться под кровать. Думаю, всем будет быстрее и проще подняться по лестнице.

Я запрокидываю голову, стараясь представить себе, как будет выглядеть то, что он задумал.

– У тебя все получится, – говорю я.

– Ты так думаешь? – поворачивается он ко мне.

– Тайник, который ты построил на Коперника, получился отличным.

Макс хмурится.

– Что ты там делала?

– Встречалась с Хенеком и пани Бессерманн.

– Мне было бы легче, если бы ты туда не ходила.

– Я знаю. Прости.

Мы оба смотрим на стену. Вернее, на стену, которую Макс еще только собирается построить.

– Здесь этого не случится, – говорю я ему. Он знает, что я имею в виду подвал на улице Коперника. – Мы не дадим этому случиться.

– Я придумаю, как это сделать, – кивает он.

Я стряхиваю остатки земли с его лохматой шевелюры.

Думаю, он сможет.