Целая неделя уходит у меня на то, чтобы прийти в себя, выспаться и приспособиться к переходу на дневную смену. И когда я возвращаюсь домой в субботу вечером, предвкушая воскресный отдых, меня встречают заполонившие дом куры.

У Макса виноватый вид.

В ответ на мое недовольство он объясняет, что пани Краевская интересовалась у Хелены, нет ли у нас кошки, так как, когда Хелена на улице, до нее доносятся от нас какие-то звуки. Хелена с улыбкой ответила, что кошка у нас есть. Но Макс решил, что будет невозможно все время соблюдать полную тишину, так как стены в доме слишком тонкие. Тут очень кстати Хелена упомянула некую фермершу, которая распродавала своих кур на рынке, а у Суинека все еще оставалось немного денег; итак, следуя естественному течению событий, мне теперь придется жить с курами. Опять.

Ложусь спать под их кудахтанье. И, когда просыпаюсь, куры все еще радуют меня своим ко-ко-ко. Это выводит меня из себя, и я становлюсь раздражительной. Спасибо еще, что Хелена сообразила купить только кур, без петуха.

Птицы отвлекают меня от мысли, что сегодня все мы можем погибнуть. Сегодня снова воскресенье, и мы ждем прихода старого Хирша и доктора Шиллингера.

Я, кстати, купила диван. И платяной шкаф. Обменяла в начале недели на свою голубую блузку. Диван имеет ужасающий вид. Боюсь даже думать, чем он запачкан, особенно после ночи с курами. Шкаф выглядит так, как будто в него попал артиллерийский снаряд. Тем не менее Максу удается укрепить петли, а после того как мы придвинули его к стене, дыра при закрытых дверцах перестала быть заметной. Нам в любом случае приходится держать шкаф закрытым, чтобы куры не устроили себе в нем насест.

Даю Хелене и Дзюсе задание устроить для кур гнездо из сена в маленьком коридоре с лестницей, заодно это замаскирует излишнюю высоту пола. Мы с Максом разбираем на части диван и снимаем с него обивку, после чего я отстирываю темно-зеленую ткань в трех сменах горячей мыльной воды. В результате она приобретает ядовитый желто-зеленый оттенок. К тому же ткань села, и мы со смехом, шатаясь от усилий, пытаемся натянуть ее обратно: мы с Максом держим ее с одной стороны, а Дзюся и Хелена изо всех сил тянут ее с другой. Макс даже встает на стул и велит визжащей от восторга Хелене повиснуть на другом конце обивки, что вопреки моим ожиданиям приносит желанный результат.

И это занятие тоже отвлекает от мысли, что все мы можем сегодня умереть.

Мы не стали говорить Дзюсе, что сегодня появится ее отец. На случай, если он не придет. Хелене я также ничего не сообщила, чтобы она не разболтала Дзюсе. Но Суинек сам не свой от волнения, он не отходит от окна, до крови искусав пальцы. Перед уходом Макса доктор Шиллингер разработал план, по которому он собирался заплатить почтальону, с которым был знаком еще до войны. Старый Хирш сбреет свою бороду, и они оба оденутся рабочими, как Макс. Спрячутся в мешках с почтой и таким образом покинут гетто, а затем их выпустят где-нибудь неподалеку от рынка, и уже оттуда они дойдут до Татарской улицы.

Макс успокаивает меня, говоря, что почтальон не знает ни моего имени, ни адреса. Ему просто заплатят, чтобы он в своей телеге вывез из гетто двух евреев. Я говорю Максу, что почту не развозят по воскресеньям. Он отвечает, что из гетто почту вывозят именно в воскресенье, отправляя ее к нацистам для проверки. Я также говорю, что маскироваться под рабочих в воскресенье, когда закрыты все фабрики и заводы, бессмысленно. Он отвечает, что рабочие, которые обслуживают немецкие кафетерии, гостиницы и пансионы, работают без выходных, и Хирш с Шиллингером будут изображать именно таких.

Мне этот план не нравится. Уж очень много болтливых языков вокруг.

Но я уже ничего не могу изменить.

Они должны появиться у нас где-то после трех. В двадцать минут третьего Суинек вбегает к нам в кухню.

– Полиция! – шепчет он. Мы застываем, глядя на него. – Здесь полиция!

У Макса из рук вываливаются гвозди и молоток. Я все еще держу диванную обивку, которую он натягивал на диван.

– В убежище! – говорит Макс. – Быстрее!

Мы бесшумно крадемся в спальню. Макс отодвигает в сторону половицы и по-пластунски заползает в яму под кроватью, за ним, правда не так быстро, следует Суинек. Я передаю ему Дзюсю, мне пришлось оторвать ее от игры в классики, которую они вместе с Хеленой устроили во второй спальне, расчертив там пол мелом. Передаю Максу половицы, чтобы он установил их на место, и осматриваю дом. На подоконнике лежат помазок и бритва, и я засовываю их под подушку. Хелена молча подает мне туфли Суинека, ставлю их в шкаф и закрываю дверцы.

– Помой посуду, – шепчу я ей. Она кивает в ответ. На столе слишком много чашек. Я подхожу к окну и выглядываю на улицу через щелку между шторами.

Сердце у меня опускается в пятки. Двое полицейских с дубинками в руках стоят прямо перед домом номер три, оглядывая во всех направлениях Татарскую улицу. Почему они здесь? Именно сейчас?

Потому что им все известно.

Потому что кто-то все выдал. Кто-то болтал все это время.

И теперь с минуты на минуту здесь появятся поднимающиеся в гору Шиллингер и Хирш.

Сегодня мы все умрем.

И я вспоминаю, как сильно мне не хочется, чтобы это произошло. Так сильно, что одна только мысль об этом приводит в ярость.

Надо узнать, чего хотят эти полицейские.

Сажусь на кровать и завязываю шнурки на туфлях.

– Что происходит? – шепчет снизу Макс.

– Пока что ничего.

Ему, по-видимому, видны мои туфли.

– Не надо выходить, Фуся.

– Нет, – отвечаю я, и затем, крикнув: «Хеля, я сейчас вернусь», хватаю ведро для воды и выхожу за дверь.

«Ну вот, Господи, – думаю я, – сейчас и узнаю, на моей ли ты стороне».

Наверное, мне надо было взять с собой четки.

И, наверное, зря я так дерзко обращаюсь к Богу.

Останавливаюсь возле колодца.

– Здравствуйте! – кричу я, и полицейские оборачиваются в мою сторону. – Уж не собираются ли нас захватить русские?

Они оба смеются, а я отвечаю им сияющей фальшивой улыбкой.

– Или, может быть, американцы?

– Мы их встретим как надо, – отвечает один.

– Ясно, а кого у нас ограбили? Или убили? – держа в руке ведро, я подхожу поближе. – Ну, признавайтесь, а то я теряюсь в догадках. Что вы здесь делаете?

Они переглядываются. Они оба молоды, хотя и не слишком. Поляки.

По крайней мере, они – не офицер Бердецкий.

– Вы здесь живете, панна? – спрашивает один из них.

– Да. С другой стороны дома. А что?

– У нас есть информация, что здесь кто-то прячет у себя евреев.

Я изображаю на лице любопытство. Внутри у меня все кипит от гнева на Бога.

– Евреев? Где?

– На Татарской улице, где-то между домами 1 и 5.

Вот почему они стоят перед домом 3. Попали прямо в яблочко.

– Сегодня днем сюда должны прийти два богатых еврея, хотя мы не уверены, что это точная информация. Может быть, просто сплетни.

– Странно, – быстро говорю я, – я живу здесь уже довольно давно, но никогда не видела евреев. И бывала в домах у всех соседей. Где они могли бы их спрятать?

Никогда не бывала у соседей, но вкладываю в свою улыбку всю невинную приветливость, на какую только способна, и полицейский улыбается мне в ответ.

– Не беспокойтесь, – говорит он. – Если мы их найдем, то для нас от этого будет польза, но к вам это никак не относится.

«Или, – думаю я, – именно ко мне это более чем относится». Потому что я вижу поднимающегося вверх по дороге доктора Шиллингера.

И в это же самое время из своего дома выходит пани Краевская.

– Что происходит?

– Это полиция, – отвечаю я ей. – Они ищут евреев.

– Евреев? – переспрашивает пани Краевская.

– Эй! – окликает меня голос у меня за спиной. – Я к вам обращаюсь, панна Подгорская!

Медленно оборачиваюсь. Это доктор Шиллингер, все еще ползущий вверх по склону.

У меня перехватывает дыхание.

– Вы почему не были вчера на работе? – кричит он на меня.

Смотрю на него, открыв рот.

– Повторяю, почему вы не были на работе? Нам пришлось искать вам замену!

– Должна была быть на работе, – бурчит один из полицейских, и они оба хохочут.

– А ну-ка прекратите это! – выступает вперед пани Краевская и тычет пальцем в доктора Шиллингера. – Панна Подгорская – очень хорошая девушка!

– Если она такая хорошая, она должна была быть на работе! – возражает доктор Шиллингер. Он говорит очень быстро, лицо у него покраснело, и он размахивает руками. У него и вправду вид, как будто он явился сюда прямо с «Минервы». Я беру себя в руки.

– Простите, пожалуйста. У меня заболела сестра.

– Вот видите! Она вам сказала, что у нее болеет сестра! – Палец пани Краевской назидательно качается у него перед носом. – Она не могла оставить больную сестру одну!

– В таком случае она должна была отправить записку! – орет доктор Шиллингер.

– Послушайте, ведите себя прилично… – начинает пани Краевская.

– Давай пройдем вверх по улице, – тихо говорит полицейский своему напарнику.

– Но я посылала записку! – оправдываюсь я плаксивым голосом. – Заплатила мальчишке на рынке, чтобы он ее доставил. Разве вы ее не получили?

Пани Краевская набирает воздуха в легкие, чтобы с новой силой кинуться на мою защиту.

– Пойдемте ко мне, выпьем чаю, – быстро говорю я, – и я постараюсь все объяснить…

Доктор Шиллингер стоит перед нами, а полицейские удаляются вверх по улице. Старого Хирша нигде не видно.

– Да, конечно, я хочу выслушать ваши объяснения, – соглашается доктор Шиллингер. – Хочу, чтобы все было по-честному. Но вы создали проблему…

Беру его под руку и веду к своей двери, по дороге оборачиваюсь к пани Краевской и одними губами шепчу «спасибо», в ответ она посылает мне воздушный поцелуй. Мы заворачиваем за угол, при этом доктор Шиллингер продолжает отчитывать меня, и вот наконец мы входим в дом 3 по Татарской улице.

Запираю дверь; Макс, по-видимому, еще раньше вылез из укрытия и следил за происходящим из окна, потому что он сразу же подходит к нам и целует меня в щеку. Потом горячо жмет руку доктору Шиллингеру, который только что спас всех нас. Я сползаю по стене на пол, и подошедшая курица становится лапами на мои колени. Дзюся визжит от восторга в объятиях своего отца, а все остальные пытаются заставить ее замолчать.

Я думала, что меня убьют. Как никогда прежде, чувствовала смерть прямо рядом с собой.

– Успокойся, Дзюся, – говорит доктор Шиллингер, усаживая дочь рядом с собой на растерзанный диван. У нее разочарованный вид, но отцу явно надо прийти в себя после пережитого ужаса.

И в это время Суинек спрашивает:

– Где мой отец?

Доктор Шиллингер снимает кепку, смотрит на нее, потом качает головой.

– Дело в почтальоне, – говорит он. – Телегу обыскали, и он сказал, что мы помогаем ему с почтой и у нас есть разрешение; человек из Службы порядка, с которым он, должно быть, поделился, подтвердил гестаповцу, что это правда, и нас выпустили. Но только после этого почтальон потерял голову. Он провез нас по всему городу, как будто за ним гнались, и высадил нас не там, где мы договаривались. Мы не знали этого места, особенно Хирш…

Я вспоминаю, что Хирш прежде не жил в Перемышле, он из Добромиля.

– Он должен был следовать за мной на некотором расстоянии, чтобы не создавать впечатления, что мы вместе, – продолжает доктор Шиллингер, сидя со скрещенными ногами, что в сочетании с рабочим комбинезоном производит странное впечатление. Дзюся не выпускает его руку из своей.

– Но, когда я оглянулся, его не было. – Он смотрит на Суинека. – Он не мог вернуться обратно в гетто?

Суинек отрицательно качает головой.

– Он знает наш адрес? – спрашивает Макс.

Шиллингер кивает. Макс смотрит на меня. Я отвечаю ему долгим взглядом. Это может быть к лучшему, потому что дает надежду на то, что Хирш в конце концов без приключений доберется сюда. А может быть и к худшему, потому что он сможет нас выдать. Я вижу вопрос в глазах у Макса.

– Полицейские знают, что кто-то на Татарской прячет у себя евреев, – говорю я ему. – Между домами 1 и 5. Они слышали «разговоры», но не были уверены, что это правда.

Макс сердито кивает. Он поочередно смотрит на Суинека и Шиллингера, и я вижу, что хочет спросить у них, не они ли вели эти разговоры. Внезапно в кухню вбегает Хелена.

– К нам во двор входит какой-то старик!

Хелена, как выясняется, единственная среди нас не забывала следить за улицей из окна.

Все снова кидаются к убежищу. Доктор Шиллингер еще даже не знает, где оно находится. Но времени на то, чтобы спрятаться, уже нет. Я еще не успела подняться на ноги, как Суинек, выглянувший в окно, восклицает:

– Это отец! Мой отец!

Он настежь распахивает дверь – и я лишь успеваю подумать, что, к счастью, никто из соседей не идет сейчас в уборную, иначе, оглянувшись, они увидели бы у меня в доме толпу евреев.

Старый Хирш со сбритой бородой, хромая, вваливается в дом, и Суинек пытается его обнять.

– Нас больше нет! Нас больше нет! – бормочет старый Хирш. – Нас всех убьют!

Закрываю и запираю дверь, и Хирш начинает бегать кругами по комнате.

Затем его выворачивает прямо на пол.

Нам далеко не сразу удается успокоить его настолько, чтобы он наконец заговорил и не шумел, создавая опасность. Мне приходится послать Хелену с двумя ведрами за водой, чтобы вымыть пол, и остается только надеяться, что пани Краевская посчитает, что мы с моим начальником поглощаем одну чашку чая за другой. Когда пол вымыт, я предлагаю Хелене и Дзюсе взять по курице и отсылаю их играть в их новую игру в задней спальне. Безмолвные куриные классики.

По крайней мере, они могут играть там, пока кому-нибудь не понадобится туалет в виде ведра.

Пока я мою руки и устраиваю остальных кур в маленьком коридоре, мужчины расспрашивают Хирша. Он не потерялся и не отставал от Шиллингера. Его ограбили.

– Грабитель затащил меня в переулок, – рассказывает он, – и я услышал от него: «Ха! Я знаю, что ты богатый еврей, сбежавший из гетто, давай сюда деньги!». «Какие деньги?» – спросил я, но он схватил меня за горло и шарил у меня в карманах до тех пор, пока не нашел десять тысяч злотых.

– Десять тысяч? – восклицает Суинек. – Но зачем ты нес так много денег?

– Потому что я был готов как раз на такую сумму.

– Готов к чему? – спрашивает, нахмурившись, Суинек.

– К тому, чтобы меня ограбили.

– Вы знали, что вас ограбят? – интересуется Макс.

– Я не знал. Я был готов! Потому что… такова жизнь.

Я вытираю руки и удивленно мотаю головой. Если бы его только что не вывернуло со страху, я могла бы подумать, что старый Хирш получает удовольствие от происходящего. Неужто любой грабитель не был бы счастлив, окажись у него в руках тысяча злотых? Я подсчитываю в уме, сколько буханок хлеба можно было бы купить, будь у нас эти девять тысяч злотых.

– Так что он нашел те деньги, которые я был готов ему отдать, но не нашел того, что я не был готов отдавать. А потом я подумал, что теперь точно покойник, потому что зачем ему отказываться от денег, которые гестапо заплатит ему за меня? Но он сказал: «Я вор, пан еврей, но знаю, что такое честь. Я не убийца. Пойдемте со мной, я буду наблюдать, нет ли рядом полиции, и предупреждать вас».

– То есть грабитель знал, куда вы идете? – спрашивает Макс.

– Да! Потому я и говорю, что нас всех убьют!

Макс трясет головой, он в ярости. С таким же успехом кто-нибудь мог бы напечатать объявление и повесить его в гетто: «Комната для евреев на Татарской улице».

– Когда мы собрались в убежище на Коперника, – говорит Макс тихим голосом, – то поклялись Богом, что никто и никогда не упомянет имени Стефании, не назовет ее адреса и то, что она нас спрячет. Это была глубочайшая тайна, которую должен был свято хранить каждый из нас. Я просил вас дать торжественную клятву, и эта клятва означала для нас возможность сохранить жизнь. Нашу жизнь, и ее, и жизнь ее сестры. Если кто-нибудь из вас нарушил эту клятву, расскажите об этом сейчас. Было ли это случайно или специально. Тогда, по крайней мере, мы можем подумать, как спастись, если это возможно. Если это невозможно, тогда мы должны дать возможность Стефании и ее сестре сохранить свои жизни. Прямо сейчас.

Макс смотрит на меня. Трое других мужчин – тоже. Потом они смотрят друг на друга. В кухне дома 3 по Татарской улице воцаряется тишина. Внезапно раздается стук в дверь, и мое сердце падает в пятки.

Почему мы забыли, что надо дежурить возле окна?

Старый Хирш воздевает руки к потолку, готовый закричать, и Суинек зажимает ему рот ладонью. Макс бесшумно встает и делает знак остальным, чтобы они следовали за ним в спальню. Когда они выходят на цыпочках и прикрывают за собой дверь, снова раздается стук, и я выглядываю наружу из маленького окошка рядом с дверью.

Это не полиция и не гестапо. У двери стоят два маленьких мальчика.

Я чуть приоткрываю дверь.

– Да?

– Тетенька дала мне для вас записку, – говорит один из мальчиков.

– Какая тетенька?

– Какая-то тетенька, – отвечает тот, что помладше. – Она сказала, что нам надо вернуться с ответом через час.

– До свидания, – говорит старший, и они оба убегают вприпрыжку.

Я запираю дверь и заглядываю в спальню.

– Можно выходить, – шепчу я. Мужчины гуськом выходят в кухню. У них не было времени даже на то, чтобы отодвинуть половицы над тайником. Хелена и Дзюся, по-видимому, все еще играют в свои классики. Я разворачиваю записку и читаю то, что в ней написано. Потом читаю еще раз. И еще.

– Что это? – спрашивает Макс.

– Нас шантажируют. Только и всего, – говорю я, опускаясь на стул.

– Шантажируют?

– Эта женщина пишет, что если я не спрячу ее и двоих ее детей, то через три дня она сдаст нас нацистам.

– Что?! – восклицает Макс, выхватывая у меня записку. – Кто такая пани Бессерманн?

– Я не знаю. Я вообще впервые в жизни…

– Бессерманн? – переспрашивает Суинек. – Мальвина Бессерманн? – Он кружит по маленькой комнате, заполняя ее всю своим большим телом, пока наконец его взгляд не натыкается на старого Хирша, вжавшегося в спинку наполовину собранного дивана.

– Отец, не твоя ли это пассия?

– Ваша пассия? – уточняет Макс.

Шиллингер трясет головой.

Старый Хирш загнан в угол.

«Ваша пассия».

Я думаю, как много вещей только что получили свое объяснение.

– Отправьте меня назад, – говорит старый Хирш. – Мне так стыдно! Я старый идиот!

Мне, однако, не кажется, что ему особенно стыдно, он уже вполне успокоился. Откинувшись на спинку дивана, старик закуривает сигарету. Видно, он вовсе не предполагает, что мы отошлем его обратно.

Я начинаю догадываться, что старый доктор Хирш вовсе не так прост.

Он тычет сигаретой в мою сторону.

– Когда между собой разговаривают мужчины, – заявляет он, – девушкам следует удалиться.

Ого, как славно. Замечательно.

– Вы находитесь в ее доме, – обрывает его Макс; он, кажется, с трудом сдерживается, чтобы не ударить старого Хирша. Мне, однако, заметно, что старик пытается отвлечь присутствующих от реальной проблемы и пустить разговор по другому руслу.

– Отец, – говорит Суинек, – ты осознаешь, что из-за тебя эту девушку арестуют?

– Она не выглядит арестованной.

– Ты должен был нам сказать!

– Что я должен был сказать?

– Что ты нарушил клятву и рассказал Мальвине Бессерманн, где ты собирался спрятаться.

– И кому я должен был об этом рассказать?

– Своему сыну! – стонет Суинек.

– Хирш, – вступает в разговор Шиллингер, и в его голосе звучат властные нотки, – сейчас же прекратите ваши игры. На кону стоят жизни семи человек. Кому еще вы рассказали?

Старый Хирш вздыхает и выпускает изо рта колечко дыма. Без бороды он кажется старше.

– Клянусь, я больше никому не говорил. Только Мальвине ради ее детей. Но я не знаю, кому могла рассказать она.

Любой теперь может узнать, чем я занимаюсь в этом доме. Абсолютно любой.

Я перечитываю записку от Мальвины Бессерманн, незапечатанную записку, которую она прислала вместе со случайными людьми с улицы. Я пошлю ей ответ с уведомлением, что ее записка получена, и у меня останется два дня, чтобы решить, что делать. Если она не услышит от меня подтверждения на третий день, гестапо будет знать обо всех нас. Поименно.

Ужасно требовать таким образом, чтобы кто-нибудь пожертвовал ради тебя своей жизнью. Низко. Эгоистично. Отвратительно. Вся эта ситуация вызывает во мне гнев. И не оставляет сомнений. Мы не выживем. Не все выживут. Я помню, как Изя сказал мне эту фразу в ту последнюю ночь, перед тем как отправиться в лагерь.

И все же, если бы я была на месте этой матери в гетто, если бы потеряла мужа, родителей, братьев и сестер, увезенных на поезде смерти, – а именно это, как объяснил Суинек, случилось с пани Бессерманн, – на что бы я пошла, чтобы вытащить своих детей? Чтобы спасти их от такой же судьбы? Что бы сделала ради Хелены?

Все что угодно. Вот что.

Я бы хитрила и обманывала, вела себя настолько низко и эгоистично, насколько это было бы нужно.

Отрываю клочок от оберточной бумаги, беру карандаш, а закончив писать, складываю записку и выхожу на улицу, делая вид, что иду в уборную. На самом деле жду мальчиков во дворе. Когда они появляются, отдаю им записку и возвращаюсь в дом, где мужчины все еще спорят между собой.

Позднее, когда девочки уже спят у меня в постели, а старый Хирш во искупление своих грехов дежурит возле окна, я прокрадываюсь в кухню за водой мимо укутанных в одеяла фигур, чье мягкое дыхание доносится с пола, и нахожу пиджак старого Хирша, висящий возле окна. Шарю в его карманах до тех пор, пока не натыкаюсь на нарукавную повязку.

Вздрагиваю, когда у меня за спиной раздается шепот Макса:

– Фуся, что ты делаешь?