Дом офицера Бердецкого находится на другом берегу Сана. Эта часть Перемышля была под немцами еще тогда, когда наша сторона принадлежала русским. Мне даже не приходится разыскивать дом, так как Маркус уже поджидает меня возле моста. На всякий случай, чтобы я не заблудилась или не передумала в последний момент.

– Стефания, – восклицает он, быстро подходя ко мне и целуя мою руку, – вы очень красивы!

То же можно сказать и о нем самом. Я раньше никогда не видела его без мундира. Офицер выглядит сильным и здоровым, со свежевыбритым подбородком. Я ловлю себя на том, что пристально его разглядываю.

– Пойдемте, – обращается он ко мне, – и поговорим.

Берет меня под руку и ведет по улице. Потом мы поворачиваем за угол и оказываемся перед длинным рядом соединенных между собой каменных домов, напоминающих каменицы на Татарской, но только свежеокрашенных, с новыми крышами и окнами. Он наблюдает за произведенным ими на меня впечатлением.

– Русская артиллерия разрушила эти дома в самом начале войны, – замечает он, – но их восстановили, и теперь они как новенькие. Многие польские полицейские живут здесь.

Улыбаясь, он отпирает дверь, а я в это время думаю, что, возможно, он заманил меня сюда, чтобы арестовать, но внутри нет других представителей закона. Обстановка в доме простая, но уютная. Пахнет приятно. И здесь очень тихо.

– Вы живете один? – удивленно спрашиваю я.

– Конечно.

Я и сама не знаю, почему представляла его живущим с матерью, сестрой, четырьмя или пятью братьями. Что делать одному в таком большом доме?

Может быть, ему одиноко.

– Позвольте, я помогу вам снять пальто, – говорит он. – Надеюсь, вы не будете возражать – я приготовил для нас обед. Обычно обедаю в это время, так что…

– Офицер Бердецкий…

– Прошу вас, называйте меня Маркус.

– Вы вчера говорили, что что-то обо мне знаете.

– Да, – отвечает он, и его красивое лицо приобретает серьезное выражение. – Нам действительно надо поговорить. Пожалуйста, присядьте.

Я стою рядом со столом, накрытым скатертью, сервированным хрусталем и фарфором. Офицер Бердецкий отодвинул для меня стул, ожидая, когда я сяду. Мне кажется невежливым отказаться.

– Вы совершенно правы, что хотите приступить к делу без проволочек, – говорит он, чиркая спичкой и зажигая свечу, несмотря на то что все еще светло, – но, как уже отметил, я обычно обедаю в это время и подогрел тарелки, и они все еще теплые. Вы не против?

– Но вы говорили, что знаете…

– Сначала обед. – На его щеках появляются ямочки, отблеск свечей играет на волосах.

Я держу сложенные руки на коленях, чувствуя себя не в своей тарелке, как будто мне пять лет.

Он приносит две тарелки с ломтиками глазированной ветчины – настоящей ветчины с фермы – и жареным картофелем, сыр и маленькие крекеры к нему, салат из маринованной моркови и, что самое замечательное, тарелку с консервированными грушами. Интересно, где он достает консервированные груши? В моем бокале искрится сладкое пурпурное вино. Не может быть, чтобы это был его обычный обед. Несомненно, он устроил это специально для меня.

И все это напоминает Рождество. Каким оно бывало до войны.

Маркус болтает о пустяках, о чем-то незначительном, шутит и, хотя его шутки не особенно остроумны, я все равно смеюсь. Смеюсь, сама не понимая, зачем. У меня горят щеки.

Он наливает еще вина. Я ем ветчину. Ем все, и, заметив, что мне нравятся консервированные груши, он отдает мне свою порцию. Право, это очень мило.

Маркус не спускает с меня глаз. Делает мне комплименты. И совсем не просит меня сделать что-нибудь трудное, опасное или неприятное. Я купаюсь в теплоте его взгляда и внимании. Чувствую себя особенной. И у меня немного кружится голова. Смутно вспоминается, что мне надо было у него кое-что узнать.

– Мы пообедали, – говорю я слегка заплетающимся языком, – и вы сказали… вы сказали, что знаете секрет…

Все еще осознаю, что это важно.

Он улыбается, демонстрируя свои ямочки.

– Да, я о вас кое-что знаю. Еще вина?

Отрицательно мотаю головой. Он все же наливает мне немного, перевернув бутылку донышком кверху.

– Да, правильно. Я знаю один секрет.

– Давайте пересядем на диван, – предлагает он.

Действительно ли Маркусу известна моя тайна? Мне непременно надо это выяснить.

– Идите, сядьте со мной рядом, – повторяет он, – и мы поговорим о том, что я знаю.

Он за руку подводит меня к дивану, одновременно захватив для меня бокал.

Солнце уже село, в полумраке комнаты видно лишь сияние зажженных на столе свечей. Диван мягок. Уютен. Я откидываю голову назад.

– Расскажите, что вы знаете.

Я думаю, что мне должно быть страшно, но не чувствую страха.

– Один поцелуй, – шепчет Маркус, – и вы все узнаете.

Он целует меня, и кажется, я не буду против, если это повторится. Чувствую себя красивой. И он очень хорош собой. Он наваливается на меня своей тяжестью, но мне не хочется отодвигаться. Мои косы растрепались. Но где-то в уголке сознания сохраняется память о том, почему я здесь.

– Но что насчет… нашего дела, – выговариваю я, чувствуя у себя на шее его губы. – Какой секрет… вы знаете?

– Секрет? – шепчет он, и его лицо нависает надо мной. – Мой секрет о вас, милая Стефания, заключается в том, что вас надо поцеловать.

Он снова меня целует. А я думаю, думаю, пытаясь вспомнить сквозь окутавшую меня сладкую пурпурную пелену. Он думает, что меня надо поцеловать. И в этом мой секрет.

Он ничего не знает о Максе. И об остальных. Он хотел меня испугать.

Он просто хотел заполучить меня на свой диван.

И я с силой толкаю его ногой. Офицер Бердецкий со стуком скатывается с дивана на пол.

– Эй. Эй! – кричит он, с трудом поднимаясь на ноги, пока я тоже встаю. – Зачем ты это сделала?

– Ты меня спрашиваешь, зачем я это сделала? Ты смеешь меня об этом спрашивать? Гад, я должна была вообще порезать тебя на кусочки! Ты… вонючка! – заправляю блузку, лихорадочно ища глазами свои туфли. – Вонючка! – повторяю я.

– Да что с тобой случилось? Ты с ума сошла? – В его голосе исчезли мягкие, льстивые нотки, теперь он стал грубым, как и сами слова. – Прекрати вести себя как маленькая девочка. Ты, Стефания, гораздо взрослее, чем изображаешь.

Неужели?

– Ты и твоя кузина…

Моя кузина? Он имеет в виду Дануту. Мою испорченную кузину из Бирчи. Интересно, о чем ему насплетничала пани Войцик?

– Не строй из себя невинность. Ты отлично знала, зачем сюда пришла!

Но только я и вправду не знала. Хотя, наверное, должна была знать. Макс ведь мне об этом сказал. Почти открыто. Во всем Перемышле не найти девушки глупее меня, но я действительно не знала.

– Я пришла потому, что ты сказал, что что-то обо мне знаешь. А на самом деле ты мне лгал!

– Это была игра!

– Но не для меня!

Хватаю пустую бутылку из-под вина и запускаю ее ему в голову, промахиваясь на какой-то сантиметр. Бутылка ударяется о стену, оставляя на ней пурпурную кляксу, и на пол сыплется множество маленьких зеленых осколков.

– Ты ненормальная, – говорит он; вся его привлекательность исчезла. Его волосы всклокочены, одежда измята, на лице красный след от губной помады, но не это делает его омерзительным. Мерзость в его холодных голубых глазах.

– Я могу испортить тебе жизнь. И твоей сестре. Я все еще могу тебя арестовать. Ты этого добиваешься?

Мы смотрим друг на друга, и он улыбается. Его улыбка тошнотворна.

– Я так не думаю, – продолжает он. – Так что иди сюда, чтобы потом ты и твоя сестра могли спокойно спать в своей кровати. – Ямочки у него на щеках становятся глубже. – Обещаю, ты тоже получишь удовольствие.

Гнев переполняет меня.

Подойдя к стулу, я хватаю с него свое пальто.

– Пожалуй, вам лучше арестовать меня, офицер Бердецкий. Давайте, не стесняйтесь, с удовольствием расскажу вашему начальнику, что вы отпускаете преступников, чтобы использовать возможность заманить их к себе домой… на обед.

Угроза явно попадает в цель.

– И не смейте приближаться ко мне, – продолжаю я, уже не срываясь на крик, негромко и внушительно. – Не вздумайте заговаривать со мной. А если случайно увидите меня на улице, выбирайте другую дорогу, исчезайте с моих глаз. В противном случае я немедленно отправлюсь к вашему начальнику. Впрочем, возможно, схожу к нему и так.

Он стоит неподвижно, глядя, как я резким движением распахиваю входную дверь.

– И если ты хотя бы посмотришь на мою сестру, я разорву тебя на куски, ты, брехливый, вонючий, грязный боров!

После чего с грохотом захлопываю за собой дверь.

Иду по улице очень быстро. К вечеру похолодало, но я не останавливаюсь, чтобы надеть пальто. Мне, правда, приходится притормозить, чтобы завязать шнурки на туфлях, и меня слегка покачивает, голова все еще кружится от вина. Проходящая мимо женщина с покупками в руках пристально смотрит на мою всклокоченную прическу.

Интересно, нет ли у меня на лице следов губной помады, как у него?

Нет. На лице у меня только струящиеся по щекам слезы.

Зачем я туда пошла? Только ли из-за своего страха?

Да, конечно. По большей части.

Но ведь еще и потому, что мне было приятно воображать, что красивый полицейский увлечен мною. Что после гибели Изи, несмотря на войну, у меня еще есть какие-то шансы, хотя в действительности это совсем не то, чего бы я для себя хотела. Но мне это казалось… приятным.

Теперь мысли о собственной глупости приводят меня в ярость.

Прежде чем свернуть на Татарскую улицу, я останавливаюсь перед зеркальной витриной магазина и в свете уличного фонаря привожу в порядок растрепавшиеся косы. Ищу следы помады у себя на лице. Убедившись, что одежда в порядке и все пуговицы аккуратно застегнуты, начинаю подниматься в гору. Один из них точно будет наблюдать из окна, как я подхожу к дому. И на меня тут же накатывает знакомая волна страха при мысли, что, может быть, в доме не осталось никого, чтобы наблюдать за мной. Кажется, что сейчас меня вырвет выпитым ранее вином.

Мне удается сдержаться. Захожу во двор.

Я их спасу, сделаю для этого все, что в моих силах.

Вхожу в дом, и из спальни до меня доносится звук скребущей грунт лопаты. Лампа на кухне зажжена. Мне нечасто приходится видеть кухню по вечерам, и сейчас она выглядит приветливее, уютнее, чем при дневном свете. Нужно будет достать какую-нибудь мебель. Что-нибудь недорогое, что можно будет починить и покрасить. Может быть, полку для продуктов и посуды, шкаф в спальню. Целый стол и диван.

Или если не диван, то мягкое кресло.

Или скамью.

Лопаты больше не слышно. Макс выходит из спальни. На нем опять нет рубашки, по обнаженному торсу стекают струйки смешанного с грязью пота, в руках у него два ведра с землей.

– О, ты вернулась! – говорит он. – Как вечеринка?

– Нормально, – отвечаю я, понимая, что, скорее всего, Макс знает, что не была я ни на какой вечеринке.

– Ты быстро вернулась.

– Вечеринка была довольно скучная.

– Понятно.

Мне не удается расшифровать промелькнувшее у него на лице выражение.

– Хеля спит?

– Да.

– А вы что-нибудь ели?

– Суинек приготовил ужин.

– Как двигается работа?

– Все сделано. Кроме половиц…

Пока меня не было, он, по-видимому, не терял ни секунды. Заглядываю в коридор с ведущей на чердак лестницей: пол здесь стал выше минимум на полметра. Мне нужно как можно скорее придумать способ его замаскировать.

– Хеля вынесла несколько последних ведер с землей и высыпала их позади уборной, – говорит Макс. – Было уже темно. Ее никто не видел.

Я вижу, что он обо мне заботится.

– Иди приведи себя в порядок и дай мне свою одежду, – обращаюсь я к нему, – я постираю.

– Ты не должна это делать.

– Мне не трудно, я все равно не могу спать. У меня сбился режим.

Ставлю на плиту самую большую из имеющихся у меня кастрюль и начинаю наполнять ее водой.

– Честное слово, не надо, – снова говорит он.

– Но вся твоя одежда перепачкана.

– Фуся, у меня нет смены.

Он все еще стоит в дверях спальни, рядом со своими ведрами, грязный, небритый, с давно не видевшими ножниц волосами.

– У нас есть одеяла. Или ты боишься, что я увижу тебя голым?

Я думаю, что он засмеется моей шутке, потому что на нем и так нет рубашки, к тому же мы раньше жили в одном доме, и никто из сыновей Диамантов не был особенно стеснительным. Они всегда воспринимали меня как младшую сестренку. Кроме Изи. Но Макс не смеется.

– У тебя красивая блузка, – говорит он.

– Я собираюсь ее продать.

– Не надо, не продавай. Тебе идет этот цвет.

Не знаю, почему, но от его слов мне хочется заплакать.

Подбрасываю уголь в печку, даю Максу теплой воды, чтобы он помылся, грею еще и стираю его одежду. Он засыпает на полу, завернувшись в одеяло, а я развешиваю белье сушиться и принимаюсь стирать вещи Суинека. Не помешало бы прикупить немного мужской одежды, чтобы парням не приходилось дрожать от холода, пока я стираю. И нам нужна еще одна кровать. И мыло. А Хелена, должно быть, съела все масло.

Ну да ладно. Я к такой жизни привыкла.

Бодрствую в затихшем доме, сушу одежду над огнем и зашиваю прореху в Хелениной юбке, порвавшейся в том месте, где я ее уже когда-то штопала. Суинек сидит возле окна, погруженный в свои мысли. Так же как и я.

Размышляю о том, чего он лишился из-за войны.

Возможно, его потери серьезнее моих.

Я бужу Макса, прежде чем отправиться на работу, чтобы он сменил Суинека на посту и дал ему немного поспать. Макс проспал большую часть дня. Он трет глаза и садится, завернутый в свое одеяло, затем начинает растирать руки. Я знаю, они болят от долгих часов работы.

– Не забудь, – говорит он, – завтра сюда придет Дзюся.

Конечно, я помню.

– Как они собираются вывести ее наружу?

– Они протолкнут ее через дыру в кирпичной кладке. Шиллингер проделал ее в том месте, где нет забора, его заменяет здание с заложенными окнами. Они сделают это в пять, а ты перед работой встретишь ее на мосту над железнодорожными путями. После того как она окажется здесь, пройди мимо ограды гетто и, когда увидишь доктора Шиллингера, чихни. Это будет означать, что она у нас.

Малышка Дзюся с ее кудряшками.

Не могу поверить, что они отправляют ее одну.

– Они не обратят внимания на ребенка, – говорит Макс, как будто прочитав мои мысли.

То же самое мы думали о Хелене.

Я спускаюсь по Татарской улице, все время чувствуя на себе взгляд Макса.

За смену едва выполняю свою норму, сказывается проведенный без сна день. Утром, без четверти шесть, когда мои ноги становятся деревянными, а плечи болят от работы на станках и стирки, в цех заходит герр Браун и сообщает мне, что я переведена в дневную смену.

Прямо с этого часа.

Я могу приступать. Или потеряю работу.

Этот человек явно меня не любит.

Возвращаюсь к своим станкам и снова начинаю быстро двигаться между ними. Мне нельзя останавливаться, иначе не буду успевать заправлять металлические болванки и поддерживать водяной насос в рабочем состоянии. Спустя пару часов я уже с трудом удерживаюсь на ногах и из последних сил пытаюсь сосредоточиться, чтобы мои пальцы не попали в работающий станок. Визжат крутящиеся резцы, ритмично стучат машины.

Дзюся. Дзюся. Дзюся.

Они протолкнут ее сквозь стену в пять. А я не смогу уйти отсюда до шести. Герр Браун прохаживается мимо меня, наблюдая за тем, как я работаю. Может, мне просто надо бросить это.

Но тогда мы умрем с голода.

Герр Браун весь день не спускает с меня глаз. В обеденный перерыв я выхожу на воздух и, стоя на железном мостике, хлопаю себя по щекам, чтобы проснуться. Меня мутит от волнения, я не могу собраться с мыслями от усталости, а на Татарской улице никто не знает, куда я пропала. Янука приносит мне чашку крепкого кофе.

– Это от наладчика, – говорит она, делясь со мной своим бутербродом. К нам присоединяется светловолосый парень, закуривает сигарету. Но даже едкий запах дыма не может заглушить свежий аромат весеннего воздуха.

– Браун тебя терпеть не может, – говорит парень.

– С чего ты взял? – смеется Янука.

Я тру глаза.

– В какое время он теперь уходит с завода? Герр Браун?

– В пять. Как правило, – отвечает Янука.

В пять. Может быть, я тогда успею.

– Вы можете сделать мне одолжение? Разделить между собой остаток моей нормы?

Янука морщит лоб.

– Я записана на прием, – говорю я.

– Ты не можешь перенести его на другой день? – спрашивает Янука.

– Это действительно так важно? – интересуется светловолосый парень, выпуская изо рта колечко дыма.

– Это… – в моем усталом мозгу начинают лихорадочно тесниться мысли, – это в полиции. С немцами. Меня вызвали и… вы знаете, плевать они хотели на мою работу.

– У тебя неприятности? – спрашивает Янука с озабоченным видом.

– Проблема с документами. Это решаемо. Но я не могу его пропустить.

– Ну, не знаю…

– Мы сможем это сделать, – говорит светловолосый парень. – Если уйдет герр Браун. Учетчику будет все равно. Тем более что он знает: ты отработала две смены подряд.

– Правда? – спрашиваю я. – Ты так думаешь?

Он пожимает плечами, и у меня немного отлегает от сердца. Я приканчиваю кофе.

– Спасибо. В долгу не останусь.

– Кстати, меня зовут Любек, – добавляет светловолосый парень. – Это имя, если ты сомневалась.

– Я знаю! – отвечаю я. Хотя, если честно, забыла.

Янука снова смеется. Она всегда смеется. Потом целует Любека в губы и возвращается к своему станку.

Я не знала, что Любек – ее парень.

Он швыряет окурок через перила моста и жестом руки предлагает мне пройти в дверь впереди него. Цвет его волос не золотой, как у офицера Бердецкого, больше напоминает сухую солому. Он улыбается мне, и эта улыбка более дружелюбна, чем хотелось бы.

Я с осторожностью отношусь к улыбкам.

Возвращаюсь к ровному гулу своих станков. Если мне удастся уйти в пять и я побегу, то может быть, сумею оказаться на мосту до того, как туда придет Дзюся.

Но у меня не получается уйти в пять, потому что герр Браун все еще расхаживает по цеху. Даже в четверть шестого он все еще здесь.

Ненавижу его.

Проходит еще двадцать минут, прежде чем он наконец удаляется. Любек сменяет меня возле станков, и я мчусь с такой скоростью, как будто за мной гонятся немецкие овчарки.

Подбегаю к мосту в половине шестого и вижу на нем немецких овчарок. Вместе с эсэсовцами по обеим сторонам моста. Мост теперь охраняется. Подход к гетто перекрыт.

О боже.

Нет. Нет. Нет.

Я стою, прислонившись к фонарному столбу, делая вид, что жду автобус, и наблюдаю за мостом. Спустя десять минут появляется Дзюся Шиллингер. Я вижу ее кудряшки. Они нарядили ее как украинку, и она идет по улице, пиная ногой пустую консервную банку.

Увидев охрану, она на мгновение останавливается, потом подбирает свою жестянку и сворачивает в сторону.

Я жду, от волнения у меня перехватывает дыхание.

Она возвращается.

И снова уходит.

Но ей опять приходится вернуться. На этот раз медленно, нехотя она начинает подниматься по ступенькам, ведущим на мост.

И я ничем не могу ей помочь.

Пиная жестянку, она проходит мимо первого охранника. Мне кажется, что овчарка повернула голову в ее сторону, но охранник неподвижен. Она продолжает гнать жестянку по мосту, пока не подходит ко второму охраннику, и в это время, пуская пары густого дыма, внизу под ней проходит поезд. Когда я снова могу ее видеть, девочка, бросив свою жестянку, спускается по лестнице, вертя головой в разные стороны под шум проходящего поезда. Я подхожу к мосту и иду впереди нее в надежде, что она последует за мной.

Она меня не узнает.

Дзюся бредет в сторону маленького рынка на Рыбной площади, расположенного рядом с железнодорожными путями, а я следую за ней, стараясь, чтобы это было незаметно. Делаю вид, что прицениваюсь к товарам, стараясь при этом не выпускать ее из виду. Но она все время окружена людьми. Вижу женщину, у которой не раз покупала одежду. Потом мимо проходит крестьянка, которая обычно продает мне молоко по хорошей цене. Вижу, как Дзюся дергает кого-то за рукав и о чем-то спрашивает. На нее не обращают внимания. Похоже, она вот-вот заплачет. Но мне не удается встретиться с ней глазами. Не могу привлечь ее внимание.

Осторожно, Дзюся. Осторожно.

Теперь она подходит к костелу на Брамской площади, сюда я часто хожу молиться. Две женщины в повязанных на голову платках, выйдя из собора, поднимаются по лестнице. Дзюся идет к ним навстречу.

Правильно, Дзюся. Так-то лучше.

Вижу, как она останавливает их, и почти слышу, как ее губы выговаривают слово «Татарская». Одна из женщин наклоняется к ней. Она указывает ей в правильную сторону, и я следую за Дзюсей между прилавков и киосков, разбросанных по большой рыночной площади, затем по улице, взбирающейся вверх по холму, и чем выше мы поднимаемся, тем меньше вокруг прохожих. Наконец, улучив момент, когда вокруг никого нет, я ускоряю шаг и прохожу мимо нее.

– Дзюся, – шепчу я ей, – иди за мной.

Слышу тихое всхлипывание.

Солнце опускается ниже, но не настолько, чтобы помешать пани Краевской выглядывать из окна. Одна надежда, что она примет Дзюсю за Хеленину подружку, пришедшую к ней поиграть. Мы проходим через двор, заворачиваем за угол, и дверь сразу же распахивается нам навстречу. Я вталкиваю Дзюсю внутрь, и Макс запирает за нами.

– Что случилось? – спрашивает он. – Мы думали, что тебя застрелили.

– Они заставили меня отработать двойную смену.

– Двадцать четыре часа?!

Дзюся подбегает к Суинеку и обвивает руками его шею. У нее сухие глаза, но при этом она судорожно хватает ртом воздух, как при рыданиях. Суинек гладит ее по голове.

– Она мокрая, – шепчет он, указывая вниз. Я следую взглядом за его рукой, и понимаю, что он прав. Дзюсины туфли и юбка намокли.

– Там были собаки… – шепчет она.

– Мост теперь охраняется, – поясняю я. – На нем дежурят эсэсовцы с собаками. С обоих концов.

Хелена стоит в углу, наблюдая за происходящим.

– Хеля, это Дзюся.

Кто-нибудь предупредил Хелену, что к нам придет еще один ребенок? Надеюсь, что хотя бы Макс это сделал.

– Ты не могла бы показать ей, где у нас вода для мытья и одолжить ей свое платье, пока я не постираю ее одежду?

Хелена неуверенно кивает. Дзюся на два или три года старше ее, но она берет ее за руку и ведет в спальню.

– Я сейчас принесу воду для стирки, – начинаю я, но Макс отрицательно качает головой.

– Я сам постираю. Тебе придется снова сходить к гетто. Пожалуйста. Ее отец, доктор Шиллингер, будет ждать.

Смотрю на его бледное лицо, в большие карие глаза. Потом натягиваю пальто и снова выхожу на улицу.

Он так волновался.

А я так устала.

Теперь, чтобы пересечь железнодорожные пути, надо улучить момент, когда эсэсовцы не смотрят в твою сторону. Мне удается это сделать, и я обхожу гетто по периметру, после чего направляюсь к воротам как будто бы с противоположного направления, со стороны завода «Минерва». За забором, на углу, в тени здания, куда не достигает взгляд охранника, я вижу выпрямившуюся застывшую мужскую фигуру.

По-видимому, это доктор Шиллингер. Только выглядит он гораздо более худым, чем прежде. Возможно, из-за тифа. А может, оттого что с тех пор, как Макс и Суинек находятся у меня, я не приношу сюда еды.

Подхожу чуть ближе к воротам и внезапно вскидываю глаза кверху, как будто заблудилась. Охранник искоса глядит на меня. Я поворачиваю назад, так что доктор Шиллингер оказывается у меня за спиной, и вижу в нескольких метрах от себя безмолвно застывшего, наподобие египетской мумии, офицера Бердецкого.

Мгновение мы стоим, уставившись друг на друга. Я измучена. Обессилена. Не спала с тех пор, как видела его в последний раз. Я стирала и убиралась в доме, ходила на рынок, отработала две смены и помогла вывести маленькую девочку из гетто. И если он немедленно не уберется с моего пути, я подойду и с размаха ударю его ногой.

Кажется, он это понимает. Поворачивается и делает в точности то, о чем я предупредила его тогда. Скрывается из виду. Я даю себе не более двух секунд на то, чтобы насладиться своим торжеством. Затем наклоняюсь вперед и чихаю. Оглушительно.

И тень человека за оградой гетто садится на ступеньку в дверном проеме и плачет.