Следующие несколько дней я провожу в тяжелой работе на заводе и в столь же тяжелых раздумьях дома. Кто-то все разболтал, а я не знаю, кто, почему и кому. Не исключено, что на нас уже донесли в гестапо. И они явятся посреди ночи и схватят меня прямо здесь. Или же вышибут дверь и ворвутся ко мне в дом днем. А может, пока просто выжидают.

Ждут прихода Макса и Суинека.

И у меня нет возможности их предупредить.

Не могу спать. Мне не хочется есть. Уговариваю себя, что, если бы гестапо уже было обо всем известно, они знали бы и имена евреев. Они схватили бы их прямо в гетто, какой смысл искать их в толпе людей на улицах? СС никогда особо не беспокоился о таких мелочах, как доказательства и улики.

Если бы им все было известно, успокаиваю себя, они уже давно были бы здесь.

Беда в том, что проще говорить себе о таких вещах, нежели искренне в них верить.

Однако невозможно постоянно жить под страхом ареста, и я слегка успокаиваюсь.

Спустя пять дней по пути с работы прохожу мимо забора гетто. Вижу Макса, сидящего на крылечке за спиной у дежурного охранника. Испытываю такое облегчение оттого, что его не арестовали, что на губах у меня появляется улыбка. Как будто сейчас Пасха или мой день рождения.

Он улыбается в ответ.

Проходя мимо, показываю шесть пальцев.

Он кивает.

Прихожу домой и вешаю шторы.

Следующим утром, закончив ночную смену, в двадцать минут седьмого я уже прогуливаюсь по платформе. На скамейке сидят двое мужчин. Кепки низко надвинуты на их перепачканные мазутом лица, за спиной у них мешки, бугрящиеся от чего-то похожего на рабочие инструменты, а один из них держит в руках термос и топорище. Тот, что с термосом, – Макс, а другой – по-видимому, Суинек, хотя мне сложно сказать, рабочих какого сорта они изображают. Но, кем бы там они ни были, они поднимаются со скамьи и направляются в мою сторону.

Я плотнее запахиваю пальто и, хотя совсем не холодно, прячу руки в рукава, чтобы скрыть дрожь; прогулочным шагом направляюсь в сторону Татарской. Внезапно из-за угла появляется фигура полицейского, он идет в том же направлении. Ускоряю шаг, не смея оглянуться.

Моя задача – отвлечь полицейского, собственно, для этого я здесь. Надо привлечь его внимание, чтобы он не заинтересовался двумя рабочими, находящимися всего в нескольких шагах позади меня.

Однако я не сразу могу сообразить, как это сделать.

Неожиданно голос у меня за спиной восклицает:

– Стефания!

Останавливаюсь. Это он. Офицер Бердецкий. Офицер польской полиции Маркус Бердецкий, с его голубыми глазами, ямочкой на щеке и мужественным подбородком. Человек, который вечно попадается мне на пути именно тогда, когда я меньше всего хочу с ним встречаться.

Тем не менее отвлекающий маневр удался.

Он приподнимает фуражку.

– Я вас искал, Стефания. Вы возвращаетесь с работы?

– Да, – отвечаю я, приказывая себе идти дальше. – И мне надо поторопиться. Моя сестренка дома одна, и…

Офицер Бердецкий следует на шаг позади меня.

– То есть вы идете на свою новую квартиру?

Смотрю на ямочку у него на щеке. Двое чумазых рабочих прошли мимо нас и уже удалились на некоторое расстояние.

– Видите ли, я вас разыскивал, – продолжает он. – Знаю, что вы переехали, но никто из ваших бывших соседей не смог подсказать мне ваш новый адрес. Где вы сейчас живете? Можно я вас провожу?

– Спасибо, не надо, – отвечаю я.

– Стефания, – говорит он, заставляя меня остановиться, и его голос теряет часть своей приторной сладости, – почему вы относитесь ко мне столь враждебно? Ведь единственное мое намерение – просто стать вашим другом.

Открываю рот, но не знаю, что, собственно, можно ему ответить. Что плохого он мне сделал? Отпустил меня, вместо того чтобы арестовать, пригласил сходить с ним в кафе, ну, может быть, чересчур хорошо осведомлен о своей привлекательности. Не его вина, что евреи вечно то прячутся у меня под кроватью, то следуют за мной по улице, что я живу в постоянном страхе и у меня слишком много забот, чтобы получать удовольствие от жизни. И он ни словом не напомнил мне о том, что встретил меня возле забора гетто. Во второй раз.

– Извините, – говорю я и вижу его удивленный взгляд. – Честное слово, я просто беспокоюсь о своей сестренке.

– О Хелене?

Он помнит ее имя.

– Ну, тогда позвольте мне вызвать машину, и я быстро доставлю вас домой…

– Нет! – восклицаю я, отчего на его лице снова появляется удивленное выражение. Смотрю вдаль: Макс и Суинек уже почти исчезли из виду. – Хотела сказать: большое спасибо, но лучше я сама. Видите ли, моя сестра боится мужчин в мундирах. Действительно очень боится. В прошлый раз, когда вы от нас ушли, она была ужасно расстроена, мне пришлось ее долго успокаивать. Я уверена, она перерастет свой страх, но…

– Хорошо, что вы мне это объяснили. Давайте тогда я не буду провожать вас до самого дома, и вы мне скажете, где остановиться. Договорились?

Мне нечего на это возразить, и мы идем вместе.

– Знаете, Стефания, у меня была причина, по которой я искал вас на старой квартире.

– В самом деле?

– Да.

Макс и Суинек уже совсем исчезли из виду. В случае опасности я не смогу им помочь. Меня подташнивает от волнения. Мы пересекли рыночную площадь и начали подниматься по холму. Но этот холм не ведет к Татарской улице.

– Мне надо обсудить с вами кое-что очень серьезное. И не хотелось бы делать это на улице…

Одна надежда – что Макс запомнил дорогу. И что Хелена не забыла оставить дверь незапертой.

А что, если забыла?

Что, если пани Краевская по своей привычке выглянет из окна и увидит человека, которого считает моим братом, украдкой проникающего в дом, как вор? Она может вызвать полицию. Или гестапо.

– Видите ли, Стефания Подгорская, я знаю про вас один секрет.

Останавливаюсь как вкопанная и смотрю в его небесно-голубые глаза. Он тоже останавливается.

– У меня нет секретов, – шепчу я.

– Вы знаете, что это неправда, – улыбается он. – У вас есть один совсем особенный секрет, не так ли, Стефания?

Я смотрю на офицера Бердецкого во все глаза. Он знает.

Он знает. Он знает. Он знает.

– Но, как я уже сказал, – шепчет он, оглядывая пустую улицу, – это не то место, где можно говорить о серьезных вещах. Приходите ко мне домой в воскресенье, когда у вас будет выходной. Тогда и поговорим. Вот мой адрес…

Он достает из кармана листок бумаги и карандаш и, используя вместо подставки низкую каменную ограду православной церкви, записывает адрес.

Я смотрю назад, поверх холмов, в направлении Татарской. Услышу ли отсюда стрельбу? Или же меня арестуют в воскресенье?

Меня мутит от страха.

– Вам удобно к четырем? – спрашивает он.

Я беру у него листок с адресом и киваю.

– Помните, я говорил, что хочу вам помочь? Любым доступным мне способом.

Снова киваю.

– Именно это я и собираюсь сделать. Вы мне верите?

Киваю в третий раз. Он похож на киноактера. Само совершенство.

– Вы такая серьезная девушка, Стефания. – Он протягивает руку и поправляет лацкан моего пальто. – Мы все обсудим в воскресенье. В четыре.

Он делает несколько шагов назад, от улыбки ямочки обозначаются на обеих щеках, и приподнимает фуражку. Маркус долго спускается по холму, часто оборачиваясь и махая рукой. Я тоже поднимаю руку. В конце концов он сворачивает за угол и пропадает из виду.

Думаю, что, возможно, он не собирается меня сразу арестовывать. Может быть, хочет пошантажировать для начала. Выпытать все, а затем сдать меня, Хелену, Макса и Суинека эсэсовцам.

Если только Макс и Суинек так и не добрались до дома на Татарской.

Или если гестапо уже там и ожидает их прихода.

Я поворачиваюсь и смотрю поверх соборных колоколен, вдоль крутой улочки в сторону Татарской. И мчусь со всех ног.

К тому времени, когда, добежав до поворота, я вижу притулившийся у самой вершины холма дом, солнце уже стоит высоко в небе. Пани Краевская уже наверняка встала и варит кофе, выглядывая при этом из окон.

Что она уже заметила?

По крайней мере, я не вижу гестапо.

Если только они уже не покинули дом, забрав с собой Макса и Суинека.

Хелена.

Мне не хватает воздуха. Чувствую покалывание в руках и ногах, резкую боль в левом глазу, сердце бешено колотится. С трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать, но заставляю себя замедлить шаг и пройти мимо колодца во двор, едва волоча ноги, сгорбившись, всем своим видом демонстрируя усталость после ночной смены. Медленно обхожу дом и, только оказавшись вне вида, открывающегося из окон пани Краевской, бегу к двери и барабаню в нее кулаком.

Щелкает замок, и дверь открывается так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю внутрь кухни. Выпрямившись, пытаюсь отдышаться.

Коренастый молодой человек с густыми темными бровями и испачканным мазутом лицом, надев мой фартук, режет на столе хлеб, а Хелена сидит, болтая ногами, на стуле, со стаканом молока. На коленях у нее мяч. Тот, который мы оставили возле забора. Интересно, как Максу удалось его достать. Поразительно, как он тащил его сюда через весь Перемышль. Все трое смотрят на меня в немом изумлении. Дверь за мной захлопывается.

– Что-нибудь случилось, – спрашивает Макс, поворачивая ключ в замке, – Фуся?

Меня душат рыдания.

Макс обнимает меня, и я плачу, уткнувшись носом ему в шею.

– Что произошло? Ты плачешь из-за этого полицейского?

Полицейский. Офицер Бердецкий со своими очаровательными ямочками. Тот, который знает секрет.

Потому что кто-то все разболтал.

Если я не возьму себя в руки, нас всех могут убить.

– Макс, – я отстраняюсь и вытираю слезы, – мы можем поговорить?

Он кивает.

– Суинек, ты можешь последить за окном?

Молодой человек вытирает руки о мой передник и идет к занавешенному окну в моей спальне, откуда видно всю улицу и можно будет заметить человека, направляющегося в сторону дворика. Макс галантно подвигает ко мне стул, как будто мы с ним где-нибудь в ресторане или в клубе.

– Хеля, – говорит он, – ты не могла бы сходить за водой? Мне кажется, твоя сестра хочет чаю. – Он смотрит на меня: – Хочешь чаю?

Я киваю, продолжая смахивать с лица слезы, и Хелена, схватив ведро, безо всяких споров тихо выходит за дверь. Видно, как она радуется, что Макс у нас.

И я рассказываю ему все. О том, как меня задержал Юденрат, что они мне сказали и как отпустили. Об офицере Бердецком. Закончив рассказ, немного успокаиваюсь, но Макс трет виски с такой силой, что я боюсь, как бы он не облысел.

– Я просто не могу в это поверить, – говорит он. – Просто не верю. Мы были все вместе: Шиллингер, Хирши, Хенек и Данута, и мы поклялись Богом, что никогда не обмолвимся ни словом никому из посторонних. Они знали, что произойдет, если все будут болтать…

– А Дзюся?

Макс качает головой.

– Ее там не было.

– А где она была? – спрашиваю я. – И где вы все собрались?

– В укрытии. Там, где раньше. Никто больше… больше никто не знает об этом месте… Тех, кто знал, уже нет. И это под землей.

– А ты уверен в Суинеке? – спрашиваю я, понизив голос.

– Как в себе самом.

– Но что насчет нас с тобой? – говорит он. – Когда мы были в подвале? Может, там был кто-нибудь кроме нас?

Я качаю головой. Это не объясняет, откуда им известны имена. Имена уже были записаны и хранились в папке.

Хелена медленно входит в кухню с тяжелым ведром и, не дожидаясь, чтобы ее попросили, запирает за собой дверь.

– Я вот что думаю, – говорит Макс, – у Юденрата есть осведомители по всему гетто, вроде того, который тебя задержал. Возможно, наши обсуждали это между собой, и их подслушали. Но не думаю, что, если бы гестапо обо всем знало, они позволили бы нам зайти так далеко…

Я тоже об этом думала.

– Они бы нас остановили. Застрелили бы нас прямо в постелях. И тебя бы уже арестовали. По пути сюда нам не встретилось ничего из ряда вон выходящего, кроме твоего полицейского. Никто не задержал на нас взгляда. И мы подошли к дому с обратной стороны и перелезли через стену, чтобы не проходить мимо чьих-либо окон…

– Это успокаивает.

– А что ты думаешь по поводу полицейского? – спрашиваю я. – Он что-то знает.

– Фуся, – качает головой Макс, – ничего он не знает. Разве ты не знаешь, как ведет себя мужчина, когда ему нравится женщина?

Мне обидно, что он сказал это так, как будто я маленькая девочка.

– Но ты ведь не слышал наш разговор…

– Я слышал его в прошлый раз, и мне этого достаточно. Он не станет просить у тебя денег. Знает, что у тебя их нет. А если он не собирается у тебя ничего просить, то какой смысл с тобой вообще разговаривать? Нас бы уже давно всех перестреляли или, во всяком случае, забрали в гестапо. Я знаю, у них это быстро, и одного слова твоего полицейского было бы для них достаточно.

Я заметила, как он подчеркнул слово «твоего».

– Как ты думаешь, не следует ли мне пойти к нему и выяснить, что ему все-таки известно?

Макс слегка прищуривает большие глаза.

– Ты хочешь пойти туда и выяснить, что ему известно?

– Нет, – говорю я не очень уверенно, – но, если не сделаю этого, мы сильно рискуем. Это вопрос жизни и…

Хелена ставит передо мной чашку с чаем.

– Это жизнь или… нет. – Мне не хочется заканчивать фразу, пока она слушает.

– Дзюся должна прийти сюда через два дня, – говорит Макс.

Я об этом не знала.

– А Шиллингер и старый Хирш – еще через несколько дней. Я уже не смогу их остановить. Если только один из нас снова не пойдет в гетто, но я не хочу, чтобы это была ты.

Это опасно для нас обоих. Я сижу, прихлебывая отлично заваренный чай.

– Фуся, ты должна мне сказать прямо сейчас. Ты хочешь, чтобы мы вернулись? Ты можешь сразу с этим покончить, если это то, чего ты действительно хочешь.

Я думаю о жизни без страха, без пережитого мной только что ужаса и лишь на одно постыдное мгновение чувствую искушение.

– Нет, Макс! – восклицает Хелена. Мы оба забыли о ее присутствии.

Смотрю на Макса и вспоминаю о единственной альтернативе.

– Нет, Макс, – повторяю вслед за Хеленой.

Он улыбается, но улыбка у него грустная. Потом он спрашивает:

– Полицейский знает твой новый адрес?

Качаю головой.

– Отлично. Если бы он пришел сюда, мне, возможно, пришлось бы его убить. – Он насмешливо приподнимает бровь, обозначая, что это шутка.

Но, возможно, его бровь лжет.

Мне кажется, когда речь заходит об офицере Бердецком, Макс Диамант теряет самообладание.

Мне совершенно не хочется говорить с ним о Блондинистом Полицейском.

– Я устала.

И это правда. У меня закрываются глаза.

– Иди поспи, – говорит Макс.

– Выпей мой чай.

– Я разбужу тебя перед работой.

С трудом поднимаюсь на ноги, ползу в соседнюю комнату и, не раздеваясь, буквально падаю на кровать.

Забыла, что рядом с окном сидит мужчина, наблюдающий сквозь щелочку между шторами за улицей и двором.

– Меня зовут Суинек, – говорит он. На нем все еще мой передник.

– Стефания, – бормочу я, – но вы можете называть меня Фусей.

– Я вас уже так зову. А ваша сестра в самом деле укусила эсэсовского офицера за ногу?

Засыпаю, не успев ответить.

Просыпаюсь я оттого, что Макс трясет меня за плечо. Солнце уже ушло за горизонт, как будто кто-то задул свечу.

– Фуся, – шепчет Макс, – Фуся!

Я открываю глаза.

– Ты купила лопату?

Прежде чем отправиться на работу, я отдаю лопату. На смене, следя, как резец моего станка наносит резьбу на гайки, ни на минуту не прекращаю думать о том, что делает прямо сейчас Макс. И чем занята Хелена. И Суинек. Все ли с ними в порядке? Или их обнаружили и, придя домой, я найду одни трупы? Выполняю норму, и к тому моменту, когда вставляю ключ в замок дома три на Татарской, у меня сосет под ложечкой от страха. В кухне пусто.

– Привет, – кричу я.

Нет ответа.

Врываюсь в спальню и вижу Суинека на прежнем месте возле окна. Он прижимает палец к губам, а Макс стоит по колено в яме, выкопанной в том месте, где раньше стояла моя кровать. На нем нет рубашки, и его потное тело перепачкано землей. Половицы аккуратно приставлены к стене. Макс втыкает лопату в землю и с кошачьей ловкостью выпрыгивает из ямы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Где Хелена? – Смотрю на дверь, которая ведет во вторую, пустую, спальню.

– Не стоит туда заходить, – говорит Макс, поймав мой взгляд, – мы эту комнату использовали как туалет. Там ведро! – восклицает он в ответ на появившуюся на моем лице брезгливую гримасу. – Не ведро для воды. За кого ты меня принимаешь?

– Ш-ш-ш! – предостерегающе шипит Суинек. Макс ведет меня обратно на кухню.

– Мы обнаружили, что из спальни хорошо слышно твою соседку, – говорит Макс, все еще понижая голос. – Ту, которую я видел, когда мы осматривали дом. Ее второй этаж прямо над нами, это значит, что и она нас может услышать. Думаю, будет лучше, если этого не случится.

Он начинает стирать с себя грязь и пот банным полотенцем, наблюдая, как я осмысливаю его слова. И как проверяю, что ведро для воды висит на своем прежнем месте.

– Послушай, Фуся, как, по-твоему, мы могли бы обходиться? Удерживать все в себе, пока война не кончится? Мы ведь не можем выходить в уборную.

Странно, что мысль об этом не приходила мне в голову раньше, но это так.

– Где Хеля? – снова спрашиваю я.

– Я ей сказал, что она может пойти поиграть. Это ведь правильно?

– А ты что делаешь?

– Строю убежище. Где мы могли бы спрятаться, если кто-нибудь подойдет к двери. Потому что сейчас здесь можно укрыться только на чердаке, и, если кто-нибудь поднимется по лестнице, нас обнаружат.

– Об этом я тоже не подумала.

– Фуся, у тебя сонный вид, – говорит он.

Это правда, я ужасно хочу спать, просто с ног валюсь. А его переполняет энергия, он напоминает птицу, занятую постройкой гнезда.

– Но… куда ты денешь всю эту землю?

– Пойдем, посмотришь, – усмехается Макс.

Он открывает дверь в маленький коридор, где расположена ведущая на чердак лестница. Здесь всегда был хорошо утрамбованный земляной пол. Только теперь земля сантиметров на десять выше, чем раньше, поднятая под углом позади лестницы.

Интересно, думаю я, кто позволил ему это сделать? Если пани Краевская увидит этот пол, она сразу поймет: что-то тут не так. И может пожаловаться. Добиться, чтобы меня отсюда выселили.

– Хеля весь день тут прыгала, чтобы утрамбовать землю поплотнее, – добавляет Макс, по-прежнему внимательно следя за выражением моего лица. – Ты, может быть, сумеешь раздобыть какой-нибудь хлам, старую рухлядь и набросаешь это позади лестницы, чтобы не было видно…

Так, думаю я, теперь они хотят, чтобы я отправилась на помойку на поиски всякой рухляди. А по пути могу зайти на рынок и потратить половину своего жалованья, а также остаток дня на то, чтобы затащить на гору кучу продуктов. После чего мне надо будет подмести пол, отмыть плиту от образовавшегося на ней слоя пыли, приготовить обед, снова все помыть, поспать несколько часов в доме, пахнущем потными мужчинами и свежевырытой могилой, в котором слишком опасно открывать окна, а потом встать, не выспавшись, проделать все это снова и провести следующие двенадцать часов за станком.

Да, и еще, по-видимому, нужно будет опорожнить это ведро из второй спальни.

– Ты сердишься, – говорит Макс, и его брови опускаются.

– Нет, не сержусь, – вру я ему.

Мне страшно.

Делаю бо́льшую часть вещей из своего списка. А когда возвращаюсь с рынка, едва дыша под грузом сумок с провизией, пол уже подметен, плита вымыта, и Суинек, отобрав у меня сумки, говорит, что сам приготовит обед.

Но мне все-таки надо будет вынести ведро.

Когда я наконец добираюсь до постели, у меня от усталости болит все тело. Моя кровать стоит на новом месте, а у окна сидят попеременно то Макс, то Суинек. Когда я засыпаю, мне снится Изя и все, что, как рассказывал охранник, они делали с ним. Просыпаюсь в холодном поту. Меня мутит, лучи предзакатного солнца пробиваются сквозь щелку между шторами, а на их фоне вырисовывается приземистый силуэт Суинека.

И первая мысль, которая приходит мне в голову, – что я не знаю, где Хелена, а раз я этого не знаю, значит, ее, возможно, уже нет в живых. Моя следующая мысль: что у Макса и Суинека есть убежище, а мне негде будет спрятаться, когда явится гестапо.

Смерть евреям. У меня в мозгу звучит мужской голос. Я считаю выстрелы. Первый, второй, третий…

Прекрати, Фуся.

Остановись.

Сажусь, и Суинек машет мне рукой, как будто мы только что встретились где-нибудь на прогулке в парке.

И тут я вспоминаю, что сегодня воскресенье. И спускаю ноги с кровати.

Макс неправ насчет офицера Бердецкого. Или даже если прав, то все равно ошибается, потому что я не могу жить в неопределенности.

Вылезаю из постели, прошу Суинека оставить меня на несколько минут и закрываю за ним дверь. Скидываю с себя измятое платье и, намочив кусочек ткани в выщербленном тазу с водой, который мы обычно используем для мытья, отскребаю себя до тех пор, пока кожу не начинает щипать. Потом причесываюсь, заплетаю волосы в косы – на завивку у меня нет времени – и убираю их на затылок. Закончив мыться, иду на цыпочках к кровати и, просунув руку под простыню, вытаскиваю аккуратно сложенную блузку. Мягкая, бледно-голубая, с обтрепанными краями по низу, что не будет заметно, – я купила ее вчера на рынке на деньги, первоначально предназначавшиеся для яиц.

В конце концов, всегда можно продать ее потом.

Заправляю блузку в коричневую шерстяную юбку – единственную приличную вещь, которая у меня есть, и выуживаю со дна своей косметички крошечный тюбик с красной помадой, когда-то принадлежавший Марысе. Собственно, помады почти не осталось, только чуть-чуть по краям, и я колеблюсь, не зная, стоит ли ее использовать. Но когда выхожу из спальни, мои губы полыхают красным.

Суинек сидит за столом, наблюдая за двором, насколько это возможно, из кухонного окна. Макс, усадив Хелену к себе на колени, рассказывает ей сказку, по-видимому, на морскую тему, так как до меня доносится слово «акула». Он поднимает на меня глаза. И пристально смотрит.

– Фуся! Какая ты хорошенькая! – восклицает Хелена. – И у тебя новая блузка.

– Нет, – отвечаю я, – она старая. Просто я ее никогда не ношу.

Моя сестра достаточно сообразительна, чтобы не развивать больше эту тему.

– Куда ты идешь? – спрашивает Макс. Голос у него очень тихий.

– Девушки с работы пригласили меня на вечеринку.

Я понимаю, что мой ответ звучит неубедительно. Опасно и безответственно.

В особенности оттого, что я лгу.

– Желаю хорошо провести время, – говорит Макс, не отрывая от меня взгляда.

Хелена обвивает его шею руками.

А я выхожу на улицу и слышу, как защелкивается за мной дверной замок.

Чувствую себя виноватой. Ужасно виноватой. Но я должна знать, что обо мне известно этому полицейскому.

Спускаюсь с холма и сворачиваю за угол, оставляя позади Татарскую улицу.