Чувствую себя настолько уставшей, что к полуночи мне лишь чудом удается сохранить в целости все свои пальцы. Ко мне подходит ночной наладчик и, похлопав по плечу, кивком отсылает в ремонтную мастерскую. Поспав часок, возвращаюсь к работе.

Вернувшись на Татарскую, застаю спящую на брошенном на пол голом матрасе, дрожащую от холода Хелену: на улице все еще заморозки, а самостоятельно разводить огонь в печи я ей не разрешила. Тем не менее она развесила нашу одежду на крючках в спальне, постелила на пол истрепанные половики, которыми были прежде затянуты наши окна, и расставила посуду на полке над раковиной. На завтрак у нас осталось только два яйца и полчашки молока. Придется мне идти на рынок. И надо дать знать Максу, чтобы он не искал нас на квартире, там некому будет его спрятать.

На обрывке оберточной бумаги я пишу три слова:

– Переехали. Больны? Когда?

И едва Хелена открывает глаза, я спрашиваю:

– Ты приготовила мяч?

Через час она уже стоит перед воротами гетто с запиской в кармане, играя в свой мячик, а я слежу за ней, притаившись за старым киоском. На этот раз ей приходится играть дольше: она должна не только передать записку Максу, но и по возможности дождаться от него ответа. Я надеюсь узнать, кто из них жив, кто все еще болеет и когда они смогут перебраться на Татарскую. Хелена бросает мячик и ловит его, когда он отскакивает от стены.

– Макси! Макси! Фуся, письмо! – выкрикивает она.

Сегодня возле забора толпятся и другие ребятишки. Некоторые из них пытаются включиться в Хеленину игру, но она не обращает на них внимания. В заброшенном скверике рядом с пересохшим фонтаном топчется компания из четырех подростков, которые, образовав тесный кружок и не переставая сквернословить, затягиваются по очереди сигаретой. Хелена бросает мяч в сторону охранника-эсэсовца, но сегодня на дежурстве другой, и он рявкает на нее, выкрикивая нечто враждебное, хотя слов не разобрать из-за автомобильных гудков. Сестра продолжает свою игру, выкрикивая все ту же считалочку, но теперь держится подальше от охранника.

Молодчина, Хеля!

Затем я вижу Макса, прохаживающегося по другую сторону ограждения, на значительном расстоянии от колючей проволоки. Хелена изо всех сил бьет по мячу и, не поймав его, дает ему закатиться под ограждение. Охранник в это время стоит к ней спиной. Макс ловит мяч и быстро отдает его обратно. Но мне не удается проследить, передала ли Хелена записку.

– Стефания Подгорская, что вы здесь делаете?

Я вздрагиваю от неожиданности. Пани Войцик стоит рядом со мной, держа на руках свою собачку. Я пытаюсь улыбнуться.

– Жду кое-кого.

– Кого же? – спрашивает она.

Мне неприятна эта женщина. И что, в конце концов, она делает по эту сторону железнодорожных путей? Я кидаю взгляд в сторону Хелены. Она играет почти вплотную к ограде. Но Макса не видно.

– Ждете своего полицейского? – опять спрашивает пани Войцик. – Так ведь? Он довел-таки вас до беды? Меня не проведешь. Я была замужем тридцать два года, двоих сыновей вырастила и скоро снова выйду замуж, – она выдерживает паузу, явно надеясь, что начну ее расспрашивать, – так что не пытайтесь мне возражать. Потому что я знаю мужчин очень хорошо.

Я слишком устала, чтобы выслушивать еще и это.

– Пани Войцик, могу вам сказать только одну вещь, – она заинтересованно придвигается ко мне, – а именно: geyn in drerd!

Пани Войцик, конечно, не понимает, что ее только что послали к черту на идише, но выражение моего лица не оставляет сомнений в моих к ней чувствах.

Под тявканье собачонки пани Войцик, пыхтя, удаляется. Когда я оборачиваюсь, ребятишки по-прежнему играют, а охранник стоит возле ворот, разговаривая с одним из подростков с сигаретой. Мяч все еще катится вдоль забора, но самой Хелены нигде не видно.

Я выхожу из-за своего укрытия.

– Хеля! – зову я. – Хелена!

Я подхожу к пустому месту на тротуаре.

– Хелена! – кричу в панике, поворачиваясь во все стороны. Внезапно мой взгляд падает на Макса, быстрым движением указывающего мне вправо. Охранник-эсэсовец прерывает разговор и смотрит в мою сторону. Я показываю направо, беззвучно спрашивая:

– В ту сторону?

Охранник поднимает автомат, но, подчиняясь кивку Макса, я мчусь в указанном направлении так быстро, что охранник не успевает открыть рот.

– Хелена!

Люди оборачиваются на мои крики, я заворачиваю за угол и останавливаюсь, вертя головой во все стороны. Ее нигде нет. От железнодорожных путей можно повернуть только в одну сторону, но между какими зданиями ее искать?

– Мимо вас не пробегала маленькая девочка? – спрашиваю у мужчины, который стоит, подпирая фонарный столб. Пробормотав что-то нечленораздельное, он указывает налево. Я бегу вдоль ограды гетто и заворачиваю в близлежащий квартал. Здесь несколько девочек чертят на тротуаре классики.

– Вы не видели, в какую сторону пробегала маленькая девочка? – обращаюсь я к ним, запыхавшись. Одна из них, с хвостиками, косится в мою сторону и отрицательно мотает головой.

– Но мальчишки видели, – добавляет она. – И солдат.

Я вспоминаю парней, куривших сигарету. Один из них разговаривал с охранником. О нет, только не это.

Нет, нет, нет.

– В какую сторону они пошли? – спрашиваю я звенящим от волнения голосом. – В какую сторону? Какой солдат?

Но девчушка больше ничего не знает.

Я смотрю вдаль. Там перекресток, значит, Хелена могла свернуть на любую из улиц. Однако, если вам надо пересечь железнодорожные пути по мосту, а также, оторвавшись от стаи мальчишек и гестаповца, вернуться на Татарскую улицу, то узкая улица с путаницей переулков по всей ее длине будет, пожалуй, наилучшим выбором.

Я бегу по улице, заворачивая во все переулки, по которым, как мне кажется, могла бежать Хелена, но ее нигде нет. Поворачиваю в сторону дома, лечу по мосту, пересекаю рынок, преодолеваю подъем, пока наконец у меня под ногами не оказывается смерзшаяся грязь во дворе дома номер 3 по Татарской улице. Отпираю дверь. Вдруг она залезла в дом через окно?

– Хеля! – кричу я. Даже поднимаюсь по лестнице на чердак. Однако уже ясно, что в доме никого нет.

Пани Краевская выглядывает из-за своей двери:

– Что случилось?

– Вы не видели мою сестру?

– Так вот же она, у вас за спиной.

Я поворачиваюсь на каблуках и вижу Хелену, поднимающуюся к нашему дому не по улице, а вдоль задних двориков. У нее в кровь разбита губа, лицо залито слезами.

– Извините за беспокойство! – поворачиваюсь к пани Краевской и ввожу Хелену в дом. Как только за нами захлопывается дверь, падаю на колени и прижимаю ее к себе. Ее маленькое тело сотрясается от рыданий.

– Мальчишки… – говорит она, всхлипывая, – они следили. Они… стараются поймать людей, которые помогают евреям, и они увидели… один из них увидел… как Макс… передал мне записку.

Я заглядываю Хелене в лицо, рукавом вытирая кровь у нее на губе, стараясь не показывать ей своего страха. Я уже проверила карманы ее пальто. Они пусты, и в руках у нее тоже не видно записки.

Скорее всего, нам надо бежать. Прямо сейчас.

– Большой мальчишка, – всхлипывает Хелена, – велел мне отдать ему то, что передал мне тот еврей, а когда я убежала, он позвал солдата в черной шапке, и они погнались за мной. Я долго бежала, а потом… уже не могла… и они меня поймали…

Я выглядываю в окно, но на улице никого нет.

– Хеля, что было в записке?

– Я не знаю! Я не посмотрела! Я не все слова знаю…

Если в записке была наша фамилия, наши адреса, любые сведения, по которым нас можно вычислить, им уже негде будет спрятаться. И нам – тоже.

– Что сделали парни, когда отобрали у тебя записку?

Хелена упирается в меня лбом.

– Кто взял записку: мальчишки или солдат? Что они сказали? Они ее прочитали?

– Нет, – говорит Хелена, размазывая по щекам слезы. – Они не могли.

– Почему?

– Потому что я ее съела.

Я сажусь на пол.

– Ты съела записку от Макса?

– Прости меня, Стефи! Я боялась, что в ней есть что-нибудь важное, поэтому разорвала ее на мелкие кусочки и… положила ее в рот, но только на бегу мне было тяжело ее проглотить… она застряла у меня в горле, а потом они поймали меня, и мальчишка ударил меня, и она… она проскочила внутрь!

Смотрю ей в лицо и потом снова прижимаю ее к себе. Еще крепче.

– А потом подошел солдат в черной шапке…

Отодвигаюсь, чтобы снова посмотреть на нее.

– И он хотел увести меня с собой и… и…

Беру ее лицо в свои ладони.

– Я пнула его, а он повалил меня на землю, и тогда я его укусила!

– Ты его укусила?

– За ногу! Ты сердишься? – спрашивает она и снова повторяет. – Ты сердишься?

Ее голос звучит приглушенно, она уткнулась в мои волосы.

Я качаю головой.

– Там, наверное, было что-нибудь важное…

– Вот поэтому-то ты ее и съела, ты моя умница, ты замечательная девочка. И ты храбрее, чем вся польская армия, потому что, уверена, никто из них не решился бы укусить нациста за ногу. Ни за что на свете.

– Правда?

– Правда.

Я целую ее в лоб и в щеки, потом снова в лоб, и еще до того, как заканчиваю это делать, Хеленины слезы высыхают, и ее разбитая губа растягивается в улыбке. Меня распирает от гордости.

Обещаю себе, что никогда больше не допущу, чтобы ей пришлось таким образом проявлять свою сообразительность и храбрость.

А это означает, что завтра мне надо будет снова проникнуть в гетто.

Решаю идти туда рано утром, сразу после ночной смены. Макс всегда предпочитал именно это время, говоря, что к утру ночные охранники начинают засыпать на ходу. Полагаю, что самый надежный путь – через полуподвальное окошко. Конечно, если оно не заперто. И если не наткнусь на польского охранника, пристально следящего за мной.

Я пока не придумала, что делать, если это все же произойдет.

На этот раз обхожу ограждение с противоположного направления, кружа по маленьким переулкам и укрываясь на задворках зданий, пока наконец не оказываюсь перед дверью заброшенного магазина. Как и в прошлый раз, наблюдаю за окрестностями через пустую витрину. Долго стою неподвижно. Патрульного поблизости не видно, это может в равной степени означать, что его нет или же что он появится в любую секунду. Подождав еще некоторое время, выхожу из проулка и наклоняюсь, как будто завязываю шнурки. Смотрю вверх, вправо и влево вдоль ограждения. Рядом никого нет.

Устремляюсь к ограде и проползаю под колючей проволокой. Окно совсем близко. Еще не встав на ноги, я уже могу до него дотянуться и дергаю его на себя, чтобы открыть. К счастью, оно не заперто, и я влезаю в подвал, неуклюже разворачиваясь, чтобы ноги оказались впереди, и с шумом спрыгиваю вниз, больно ударившись пятками о пол. Мне прежде не приходило в голову, что окошко расположено так высоко. Оно резко захлопывается, отчего на стекле появляется длинная трещина; само стекло покрыто таким толстым слоем грязи, что почти не пропускает свет.

Мои глаза не сразу привыкают к темноте.

Вдруг чувствую рядом с собою какое-то движение. Различаю силуэт существа, по размеру явно большего, чем крыса, которое внезапно встает в полный рост. Невероятным усилием подавляю готовый вырваться изо рта крик, но тут раздается:

– Фуся?

– Макс, – шепчу я, – это ты?

– Постой, я немного приоткрою окошко…

Он вставляет какую-то палку в створку между окном и рамой, и в тусклом свете я едва распознаю очертания его фигуры и лишь угадываю, где могут находиться глаза.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.

– Жду на случай, если ты подойдешь к забору, чтобы попросить тебя этого не делать. Думал, ты бросишь камешек. Что сталось с запиской?

– Хеля проглотила ее, убегая, но она не знала, что в ней. Как себя чувствует Хенек? И что с доктором Шиллингером?

– Они оба выживут. Но вокруг ужасно много тифозных. Тебе надо быть осторожней и не приходить сюда. Шиллингер до того ослаб, что гестаповцы его едва не пристрелили.

– Что значит «едва не пристрелили»?

– Они расстреливали тех заболевших, кто был не в состоянии встать с постели. Мы спрятали Хенека в убежище в подвале, а Шиллингера я затолкал под кровать. Дзюся села сверху, спустив ноги…

Догадываюсь, откуда он позаимствовал эту идею. Но до меня вдруг доходит, как буднично мы обсуждаем хладнокровное убийство больных людей.

– Тебе в самом деле не следовало сюда приходить, – говорит Макс. – В гетто сейчас очень опасно, а особенно опасен путь сюда и обратно.

Тем не менее мне заметно, что он ожидал моего прихода.

– У меня есть план, как нам отсюда выбраться, но потребуется время, чтобы достать подходящую одежду и все необходимые вещи. Мы с Суинеком Хиршем пойдем первыми. Через неделю. Жди нас на станции, на платформе, как будто ты опоздала на поезд, а мы будем изображать пассажиров, ждущих поезда. Потом ты пойдешь впереди, а мы будем следовать за тобой, а если навстречу попадется полицейский, ты будешь его отвлекать, а я отведу Суинека на Татарскую.

– Во сколько?

– В шесть утра, после твоей ночной смены.

– Когда у меня ночная смена, я могу быть здесь не раньше половины седьмого. А если я буду работать в дневную смену, мне надо будет встретить вас в пять.

– Пройди вдоль забора накануне и покажи пять либо шесть пальцев, тогда я буду знать.

– Хорошо.

Макс вдруг обнимает меня и прижимает к себе. Он теплый и очень худой, весь в песке от лежания на подвальном полу.

– Спасибо, Фуся, – говорит он.

И выпускает меня из объятий.

– Тебе надо спешить, – говорит Макс. – Тут повсюду глаза. За подвальным окошком тоже следят. Это удача, что тебя не поймали…

Интересно, не потому ли это, что за ним следит мой польский полицейский?

– Выходи отсюда тем же путем, что и раньше. От двери повернешь налево, дойдешь до ближайшего здания и потом через проулок – к забору. Я снова ослабил там проволоку, думаю, они об этом еще не знают. И да. Возьми вот это.

Макс отворачивается и шарит в темноте на полу возле своих ног, затем сует мне в руки сверток.

– Мне хотелось бы тебя проводить, но если мы пойдем вдвоем… Если увидишь, что охрана меняется, вообще если заметишь, что что-то не так, прячься. Или садись на землю. Еще лучше – ложись. Как будто от усталости. Но если ты услышишь крики «Шваммбергер!», просто беги. Беги со всех ног. Обещай мне.

– А кто такой Шваммбергер?

– Это начальник гетто. Он любит стрелять в людей на ходу. Если ты услышишь это имя, убегай. Обещаешь?

– Обещаю.

– Через пять дней прогуляйся вдоль забора. А через шесть дней я буду ждать тебя на станции.

С этого дня он станет жить на Татарской. К счастью. Или к несчастью.

Вместе мы поднимаемся по ведущим из подвала ступеням, и Макс провожает меня до рассохшихся дверей, сразу за которыми – улица. Уже толкая дверь, чтобы выйти наружу, я слышу за спиной его свистящий шепот:

– Фуся!

Оборачиваюсь.

– Купи мне лопату!

Пробираюсь по улицам гетто с таким чувством, как будто мне на голову вот-вот посыплются бомбы.

Сейчас здесь стало намного хуже даже по сравнению с прошлым разом. Люди жмутся друг к другу маленькими группками или просто сидят в одиночестве на холодной земле. И я вдруг понимаю, что многие из них мертвы или умирают, что почти одно и то же. По гетто гуляет тиф. И голод. И Бог знает что еще. Сворачиваю в проход между домами, как велел мне Макс, прижимая к груди данный им сверток и стараясь не смотреть вокруг.

Внезапно грубый голос приказывает:

– Стоять!

Голос раздается у меня за спиной. Смотрю назад через плечо.

– Эй ты! Стоять!

Ко мне торопливо приближается мужчина, на нем грязный комбинезон, как у рабочего, кепка низко надвинута на лоб. Его ботинки громко стучат по мостовой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он сердито. – Что это у тебя?

Пожалуй, он выглядит чересчур чистым для рабочего. Так же как я кажусь чересчур чистой для гетто.

Мысли бешено проносятся у меня в голове. Опускаю глаза и вдруг понимаю, что сверток у меня в руках состоит из двух рубашек и чего-то вроде штор.

– Купила шторы, – отвечаю я, – только и всего.

– Тебе известно, что здесь запрещено что-либо покупать. Или продавать.

Пытаюсь улыбнуться.

– Но мне надо кормить маленькую сестренку, поэтому…

– Пойдем, – говорит мужчина, хватая меня за руку. – Живо! – добавляет он, поскольку я упираюсь. – Или мне позвать эсэсовцев?

Он тащит меня за собой по переулку, потом по улице пошире, мимо живых и мертвых, пока наконец мы не входим в здание, похожее на первый взгляд на контору, но при этом я вижу спящих прямо здесь людей. Вдоль одной из стен стоят кровати. Вырываю у него свою руку и делаю шаг назад.

– Кто вы?

– Юденрат, – отвечает мужчина.

– Еврейская полиция? А почему вы не в форме?

Вместо ответа он ведет меня в комнату с письменным столом и велит сесть. Входят еще двое мужчин, на этот раз в форме Службы порядка, и до меня доносится их приглушенный шепот: они долго о чем-то совещаются, но слов не разобрать. Затем они отнимают у меня сверток и разглядывают его содержимое, вытряхивая из него две рубашки и две пары штор. Трудно сказать, где Макс достал эти шторы, они пошиты из тяжелого темного материала с узором из белых лилий, но я мгновенно понимаю, для чего они предназначены. Для того чтобы скрыть от любопытных глаз прячущихся в доме номер три по Татарской улице евреев.

Брошенные ими на стол шторы высятся бесформенной грудой. Арестовавший меня человек уходит, его заменяет другой мужчина, на котором также нет формы. Он усаживается за стол, позади него по стойке смирно стоят те двое в форме Службы порядка. У мужчины сытый, хотя и очень усталый вид. И пристальный взгляд.

– Ваши документы, пожалуйста, – обращается он ко мне.

Я протягиваю ему документы, решив не признаваться, что на них указан неправильный адрес.

– Подгорская, – произносит он, разглядывая мою фотографию, затем поднимает глаза. – Мы знаем, кто вы такая.

– Мое имя указано в документах.

– Пожалуй, я должен был сказать: мы знаем, что вы из себя представляете, – улыбается он. – И мы знаем, чем вы занимаетесь.

– Вы знаете, что я покупаю шторы в гетто?

Он снова улыбается, но его глаза остаются серьезными.

– Мы знаем, панна Подгорская, что вы хотите спрятать евреев.

Если бы, подняв глаза, я увидела сидящего на его месте Гитлера, то, пожалуй, не смогла бы испытать большего потрясения. Как им удалось меня поймать? Сейчас, когда я даже еще ничего не сделала? Откидываюсь на спинку стула.

– Я не прячу евреев. Я всего лишь купила дешевые шторы у людей, которым они больше не нужны.

Мужчина кладет мои документы на стол и открывает желтую папку.

– Панна Подгорская, вас видели, когда вы входили и выходили из гетто. Мы наблюдали, как вы передавали еду через забор. Мы также видели возле забора вашу сестру…

Я уже не могу справляться с охватившей меня дрожью. Он перекладывает листы бумаги из своей папки, читая вслух:

– И нам известно о вашем плане спрятать… доктора Шиллингера с дочерью, Суинека Хирша с его отцом, доктором Леоном Хиршем, Хенека Диаманта и Дануту Карфиол.

«Вы забыли о Максе», – думаю я.

– Вот видите, панна Подгорская, вы не можете нас обмануть. Мы все знаем.

Мне нечего возразить, он действительно все знает. Мне только важно понять, откуда. И есть ли у меня возможность выпутаться из этой истории.

– Есть лишь одна проблема в связи с этой информацией. Она неверна, – улыбаюсь я ему.

– Вы прячете евреев, панна Подгорская. Или собираетесь это сделать в ближайшем будущем.

Один из мужчин в форме Службы порядка самодовольно улыбается. Они явно наслаждаются тем, что им удалось так красиво загнать меня в ловушку. Сидящий за столом мужчина аккуратно складывает бумаги в папку и кладет ее на стол.

– Согласно закону, вас доставят в отделение гестапо, где допросят, и вам придется ответить за свои поступки. Мой подчиненный…

– Согласно чьему закону? – спрашиваю я.

Он отвечает мне удивленным взглядом.

– Немецкому закону, конечно.

– Но вы ведь евреи, – говорю я, – и вы собираетесь передать меня немцам… за то, что я спасаю евреев.

Его лицо искажает гримаса.

– Мы тоже пытаемся спасать евреев, панна Подгорская. Вы должны понять. Если мы все будем следовать правилам, нам удастся избежать репрессий. Но СС угрожает, что, если хотя бы одного еврея уличат в преступлении, сотни других будут за это наказаны. Вы способствовали преступным действиям семерых евреев, панна Подгорская. Ценой этому могут стать жизни тысяч других. Если мы хотим, чтобы хоть кто-то выжил, нам следует соблюдать порядок. Мы должны защитить невиновных…

– Но ведь нацисты и убивают невиновных! Ваших соплеменников! А вы между тем поддерживаете «порядок» для того, чтобы в распоряжении этих чудовищ было целое гетто жертв и чтобы они могли их с легкостью истреблять!

Мужчина смотрит на меня, моргая.

– Вы знаете, что это правда, – смотрю на двух других мужчин, с их лиц исчезли улыбки, – не так ли? А? Или до сих пор никто не осмеливался сказать вам это в лицо?

– Мы спасаем стольких, скольких можем, – говорит сидящий за столом мужчина.

– Спокойно наблюдая, как их убивают и морят голодом? Заталкивая их в вагоны, чтобы… – Смотрю на этих людей, уставившихся на меня с таким выражением, как будто перед ними сумасшедшая. – Ну что же, ведите меня в гестапо, – говорю. – Я повторю им то же самое. Что вы трусы. И идиоты. Конечно, я хочу спрятать евреев. Признаю. Так оно и есть. Хочу их спрятать, чтобы спасти и дождаться, когда война закончится. И пока этого не случилось, буду за это сражаться, сколько хватит сил, даже если вы не будете это делать. И я вам этого никогда не прощу!

Встаю, показывая, что готова идти.

Мои ноги превращаются в трясущееся желе.

– Так что тащите меня в гестапо. Вперед! А когда они меня убьют, а потом убьют тех, кого я могла бы спасти, тогда, надеюсь, Господь вас простит. Хотя, если честно, я не знаю, как Он сможет это сделать.

– Оставьте нас, – говорит сидящий за столом мужчина, обращаясь к сотрудникам Службы порядка. Они выходят, и дверь за ними захлопывается со щелчком.

– Сядьте!

Продолжаю стоять.

– Я сказал сесть!

Сажусь.

– Вы думаете, мне нравится то, чем я занимаюсь, панна Подгорская? Вы полагаете, что у меня есть выбор? Вы, возможно, считаете, что я попал сюда добровольно? Что эсэсовцы не могут войти ко мне в дом в любое время и перестрелять всю мою семью просто развлечения ради?

Он выдвигает ящик стола и пишет что-то на вырванном из блокнота маленьком листке бумаги.

– Мы пытаемся их спасать, – продолжает он. – Составляем неправильные списки, оттягиваем депортации. Ограничиваем акции возмездия, которые происходят из-за таких людей, как вы, чтобы хотя бы некоторые могли иногда спастись. Если у вас есть предложения, каким иным путем я смог бы спасти своих единоверцев, выскажите их, пожалуйста. – Он кладет на стол ручку, ожидая моего ответа. – У вас их нет? Тогда забирайте свои вещи и пойдемте.

Повинуюсь, складываю шторы и рубашки, ощущая, что моя храбрость утекает как вода сквозь решето. Что станет с Максом, когда они меня убьют? А с остальными?

Что случится с Хеленой?

Мне следовало заранее о ней позаботиться.

Забираю свои документы, прижимаю к груди свернутую ткань, и мужчина открывает дверь. Иду за ним по длинному, слабо освещенному коридору в сторону, противоположную двери, через которую сюда попала; мы проходим мимо еще одного ряда кроватей, на некоторых из них спят люди.

Я пытаюсь собраться с мыслями.

Как мне себя повести? Драться? Но у меня нет никакого оружия, кроме штор и ногтей.

Заплакать? С этим всегда успеется.

Может быть, толкнуть этого человека, пнуть его изо всех сил и убежать?

Но я не смогу выбраться из гетто.

Мы заходим в маленькую комнату в конце коридора. Это импровизированная кухонька, теплая от наполняющего ее пара с запахом вареной капусты. Мужчина распахивает заднюю дверь.

– Возьмите, – говорит он, вручая мне вырванный из блокнота листок. – Идите к центральным воротам и отдайте это охране.

– И что потом? – спрашиваю я, поднимая на него глаза.

– Идите домой, панна Подгорская.

Снова смотрю на листок. Ничего не понимаю.

– Идите домой, – повторяет он, – и не возвращайтесь сюда больше. И… – мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать его следующие слова, – если вы собираетесь что-то сделать, это должно произойти как можно скорее. Вы поняли меня?

Я киваю, снова киваю и быстро выхожу за дверь.

– Постойте, – говорю, оборачиваясь к нему, – как вы об этом узнали?

– Из разговоров.

– Из чьих разговоров?

– Люди любят поговорить.

– А кто-то любит слушать разговоры?

Он пожимает плечами и приподнимает бровь.

– У меня нет на это ответа. Будьте осторожны, панна Подгорская. И да простит нас всех Бог.

Он отступает назад и закрывает за собой дверь. Я стою не двигаясь, потрясенная настолько, что даже не чувствую облегчения от своего спасения, вслушиваясь в разлитую в воздухе скорбь гетто.

В голове бродят мысли о том, что этот человек сказал о своей семье. Об Изе, умирающем в лагере из-за того, что Юденрат составил список. О человеке из Службы порядка, который угрожал бросить гранату туда, где прятался Макс вместе с другими людьми, а потом выдал их всех.

Им надо было бы организовывать армию, а не нацистские поезда смерти. Они обязаны были драться.

Люди вроде Макса были готовы сражаться.

Я должна была ему об этом сказать. Только так он мог бы спасти свой народ.

Или, может быть, как и все мы, он не знал, что нас ждет впереди. Может, они не понимали этого, а потом было уже поздно.

Он даже не сказал мне своего имени.

Спешу к воротам и показываю охраннику свой пропуск. Как ни удивительно, он выпускает меня. И когда наконец я оказываюсь в доме на Татарской и запираю за собой дверь, когда зажжена лампа, а Хелена заваривает для меня чай, меня занимает только одна мысль: о разговорах и о том, сколько времени нужно для того, чтобы они дошли до гестапо.