Я брожу по Татарской улице вокруг дома номер 3. Женщины все сказали правильно. Это не многоквартирные дома, они больше похожи на вереницу коттеджей, разделенных между собой стенами и крытых крутыми островерхими крышами из белой жести. Короткая улочка, на которой совсем немного домов, карабкается вверх по склону холма. Прямо напротив стоит пустующая школа, на гребне холма видны монастырские ворота, за которыми открывается вид на колокольни двух костелов и огни спускающихся к рыночной площади домов. Здания планировкой представляют собой букву Г, глухая секция развернута в сторону заднего фасада и смотрит на площадку, покрытую смерзшейся грязью. По одну ее сторону расположен колодец, по другую – уборная, судя по исходящему от этой постройки зловонию.

Людей вокруг не видно, но я могу обонять их присутствие.

Запахи напоминают ферму, и на мгновение накатывает тоска по дому.

Я заворачиваю за угол и стучу в дверь, которую описала мне уборщица с метлой. Дверь, заскрипев, тут же открывается мне навстречу. Кто-то наблюдал за мной из-за занавески.

– Да? – говорит женщина, вглядываясь в темноту.

– Вы присматриваете за домом 3 по Татарской улице? Его еще не заняли?

Женщина кивает в ответ на оба вопроса.

– Можно мне взглянуть? Вы не могли бы показать мне его прямо сейчас?

Кивнув и что-то пробурчав, женщина исчезает внутри дома, но тут же возвращается со связкой ключей и зажженным фонарем. Она плотная и низенькая, с аккуратной прической и в фартуке с темно-красными пятнами, по-видимому, от свеклы.

– Там нечем любоваться, – говорит женщина, подводя меня к двери неподалеку от уборной и вставляя ключ в замочную скважину. После короткой борьбы замок поддается, и она первая входит внутрь, освещая путь фонарем.

Мы попадаем в маленькую комнату, совмещающую в себе кухню и столовую и расположенную в более поздней пристройке к дому: деревянные стены, неровно оструганные половицы, раковина со сливом, но без кранов, и висящее на гвозде ведро для колодезной воды – вот и вся ее нехитрая обстановка. Электричества нет. Из кухни ведут две двери: одна из них – в спальню, сразу за которой расположена вторая. За другой дверью, той, что напротив раковины и печки – маленький коридор с грязным полом и лестницей.

– А что наверху? – спрашиваю я.

– Чердак, – отвечает женщина.

Я возвращаюсь в кухню и обхожу ее по кругу, женщина выжидающе смотрит на меня.

– Тут нечем любоваться, – повторяет она. Можно подумать, что я ее в чем-то обвиняю. Но с моих губ не сходит улыбка. Давно так искренне не улыбалась.

– Тут не просто есть чем любоваться, – говорю я ей, – тут великолепно.

Женщину с ключами зовут пани Краевская, и, уяснив, что меня не отпугивают ведра для воды и уборная во дворе, она оттаивает. Пани объясняет, что мне следует сходить в жилищную контору и подать там заявку, и говорит, что ей будет приятно иметь в соседях славную молодую девушку. И что двое ее маленьких сыновей обрадуются, получив в лице моей сестренки подружку для игр. Я лечу домой, как на крыльях, и вихрем врываюсь в квартиру, слегка напугав Хелену, она даже вскрикивает от неожиданности. Макс у нас.

– Что случилось? – спрашивает он, поднимаясь на ноги.

– Кажется, я нашла жилье.

– Ты нашла место, чтобы спрятать Макса? – спрашивает Хелена. – Я знала, что ты сможешь.

Она, видите ли, знала. Я сама этого не знала. Вообще ничего не рассказывала Хелене об идее спрятать Макса.

– Откуда? – спрашиваю я у нее.

– Потому что просила об этом у Боженьки. Мама всегда говорила, что, если тебе чего-то хочется, надо попросить об этом Боженьку. Я так и сделала.

Мама и вправду так говорила.

– Но как ты узнала, что я хочу спрятать Макса?

– Потому что ты всегда хотела его спрятать!

Она попала в точку.

– И ты этого хочешь? Об этом просила Бога?

Она наклоняет голову и смотрит на меня удивленно:

– Конечно! А ты разве нет?

Макс молча стоит рядом, слушая наш разговор. Я поднимаю глаза и ловлю на себе его взгляд.

– Да, – говорю я.

Макс быстро моргает.

– Да, Хеля. Я именно об этом просила. – По-прежнему не отвожу взгляда от Макса.

Он не произносит ни слова. Мы долго смотрим друг на друга, и затем Макс кивает. Как будто мы только что подписали контракт.

– Сколько сейчас времени? – спрашивает он шепотом.

– Не знаю… – обвожу взглядом комнату как будто в поиске несуществующих часов и отвечаю: – Еще нет и семи.

– Тогда пойдем посмотрим.

– Прямо сейчас?

– Да. Прямо сейчас, – улыбается он.

Мы идем по улице под руку, как вышедшие на прогулку влюбленные; Макс обмотал лицо моим старым шарфом, как будто спасаясь от холода. Хелена расстроилась оттого, что я отказалась взять ее с собой. Пришлось объяснить ей: я пока не уверена, что нам точно достанется это жилье. Она явно уже собиралась начать топать ногами, но я добавила, что не хочу привлекать к Максу лишнее внимание, после чего сестренка сдалась.

Мы идем вместе, и мне даже не страшно.

– А где эта Татарская? – шепчет Макс сквозь шарф. – Я не слыхал о такой улице.

– Напротив школы. Помнишь, которую закрыли? Там больше нет ничего примечательного, поэтому ты ее и не знаешь.

– Это хорошо. Очень хорошо…

– В переулок! – командую я, разворачивая Макса резко влево. По улице прямо нам навстречу идут немецкие патрульные. Мы быстро ныряем в проулок между двумя домами, обходим их сзади, выжидаем, пока они пройдут мимо, снова выходим на улицу так, что теперь патруль оказывается к нам спиной, и продолжаем свой путь. Макс ухмыляется и обнимает меня за талию.

Я не знала, что ему нравится дурачить немцев.

Когда мы наконец доходим до Татарской, он внимательно осматривает улицу и, вытянув шею, бросает взгляд на крышу. Мы заходим во дворик.

– Стой здесь, – говорю я ему и, оставив его возле входа в дом под номером три, снова стучу в дверь к пани Краевской.

– О, – восклицает она, распахивая дверь, – вы вернулись?

– Пани Краевская, извините, ради бога, вы были так добры, но понимаете, я привела с собой старшего брата. Он хочет посмотреть на дом до того, как подам заявку. Вас не затруднит отпереть нам еще раз?

– Я схожу за фонарем, – вздыхает она.

Когда мы подходим к двери, где, стоя на холоде, нас ждет Макс, она направляет на него фонарь и оглядывает его с головы до ног так, что впору было бы испугаться, если бы она не проделала то же самое со мной всего час тому назад.

– Здравствуйте, – говорит Макс. Он держит руки в карманах, и я внезапно задаюсь вопросом, нет ли у него там оружия.

Бормоча что-то себе под нос, пани Краевская отпирает дверь.

– Тут нечем любоваться, – говорит она, впуская нас внутрь. Я предлагаю Максу самому осмотреть дом. Он берет фонарь и заходит в спальни, взбирается по лестнице на чердак и даже выходит на улицу взглянуть на уборную.

– Вы упоминали свою сестру, – обращается ко мне пани Краевская. – А ваш брат тоже будет жить вместе с вами?

– Нет, что вы, он живет в Кракове, – сочиняю я на ходу. – Он просто всегда обо мне беспокоится, иногда даже чересчур. Но он хороший брат…

Макс возвращается и засовывает голову в печку, пытаясь заглянуть в трубу. Пани Краевская расплывается в сладкой улыбке.

– Как это мило, – говорит она. – Давайте я оставлю вам фонарь, чтобы вы тут все хорошенько осмотрели и обговорили, только, пожалуйста, не забудьте занести его мне, когда будете уходить, хорошо?

– Благодарю вас, пани Краевская.

Когда она закрывает за собой дверь, Макс подходит ко мне вплотную. Мы разговариваем шепотом на случай, если хозяйка подслушивает.

– Меня беспокоят соседи, – говорит Макс. – У спальни стены очень тонкие, и она граничит с другим домом. Кроме того, они все, чтобы попасть в уборную, будут ходить мимо выходящих во двор окна и двери. Надо будет очень постараться, чтобы нас никто не заметил…

– Ты, наверно, думал, что я найду квартиру где-нибудь в пустыне? Или в Гималаях?

– Не умничай, Фуся, – улыбается он мне. – Это место как будто создано специально для нас. Тут пол находится всего в нескольких сантиметрах над землей. Мы, возможно, даже сможем выкопать погреб прямо под половицами на случай, если кто-нибудь подойдет к двери.

Мы вновь обводим взглядом комнату, и я внезапно вижу, как много сил придется приложить, чтобы привести здесь все в порядок. Сколько надо будет натаскать воды. Как много придется мне покупать продуктов, а потом тащить их вверх по крутому склону холма. И расстояние до работы отсюда вдвое длиннее. Девять человек в трех комнатах означает полную невозможность уединиться.

– Ты уверена? – спрашивает меня Макс.

– Да, уверена, – киваю я.

Мы под руку возвращаемся домой, к Хелене, вновь изображая из себя влюбленных. Давно не видела Макса таким оживленным.

Он остается ночевать, так как комендантский час вот-вот начнется и возвращаться сейчас к забору опасно. Забор и сам по себе опасен. На нем теперь повешены еще двое. Их убили за то, что они вышли из гетто, чтобы купить еды.

Мне тревожно оттого, что Макс, зная об этом, все равно пришел к нам.

Следующим утром, когда он обувается, прежде чем уйти, раздается стук в дверь. Резкий. Официальный.

Мы замираем, потом Макс бросается на пол и, захватив с собой туфли, ныряет под кровать. Хелена хочет убрать его чашку, но я, покачав головой, прикладываю палец к губам. На цыпочках подхожу к входной двери и жду. Стук повторяется трижды, и я стою неподвижно, обливаясь холодным потом, до тех пор пока не раздается характерный скрип половицы, означающий, что некто опустил ногу на ступеньку и начинает спускаться по лестнице. Прокрадываюсь обратно в спальню, по-прежнему прижимая палец к губам, и одним глазом осторожно выглядываю на улицу через чуть оттопырившийся край прибитого на окно половика, стараясь не сдвинуть его с места.

И вот он, офицер Бердецкий, вышедший из подъезда и глазеющий задрав голову на мое окно, перед тем как повернуться и отправиться восвояси.

– Можешь выходить, – говорю я, но Макс уже и сам, сопя, вылезает из-под кровати.

– Это тот полицейский? – спрашивает он.

– Почему ты так думаешь?

– То есть как? У тебя есть еще и другие ухажеры, которые стучат в твои двери в половине седьмого утра?

– Нет, – отвечаю сладким голосом, – как правило, я оставляю их у себя ночевать.

Макс поднимает бровь, но тут же улыбается. Он не обижается на поддразнивания и счастлив, ведь мы нашли дом на Татарской.

– Фуся, – напоминает мне Хелена, – ты не опоздаешь на работу?

– Мне надо сходить в жилищную контору, – говорю я. – Я заплатила мальчишке Шимчаков, чтобы он отнес записку на «Минерву».

Им это, конечно, не понравится, но моя работа заканчивается почти в одно время с закрытием конторы.

– Мне тоже пора идти, – говорит Макс, от его приподнятого настроения не осталось и следа, – пока не пришла дневная смена охранников, а ночная сейчас как раз уставшая.

– Макс, – обращаюсь я к нему, отбросив шутливый тон, – тебе не следует приходить сюда снова. Пожалуйста, не выходи из гетто до тех пор, пока…

Пока не придет время рискнуть, чтобы покинуть его навсегда.

– Но я должен знать, удалось ли тебе получить ордер на Татарскую, – отвечает он. – Мне не хочется ни о чем рассказывать Хенеку, Дануте или остальным, пока не будет полной ясности. И нам нужно будет время на подготовку.

– Вашу почту по-прежнему просматривают?

– Да.

Мы молчим, размышляя, как поступить, но тут Хелена говорит:

– Макс, я смогу передать тебе письмо.

Мы оба оборачиваемся к столу, с которого Хелена убирает грязную посуду. С тех пор как я начала работать, это ее обязанность.

– Могу принести письмо к забору, – повторяет она.

– Нет, Хеля, – отрезаю, натягивая пальто.

– Но я могу это сделать! Я играла там раньше, охранники не обращают внимания на детей, даже если мы подходим вплотную к ограждениям.

– Когда ж ты туда ходила?

– На прошлой неделе. Мне хотелось повидаться с Максом.

– Она права, – говорит Макс. – Детишки их не интересуют.

– Мы придумаем что-нибудь еще, – возражаю я. – Хеля, помой посуду и, пожалуйста, будь осторожна. К тебе это тоже относится, – добавляю я, обращаясь к Максу. – За исключением посуды.

Тороплюсь к выходу и по дороге слышу, как Макс обращается к Хелене:

– Давай я помогу тебе с посудой…

Удивительно, но на этот раз я не вижу в жилищной конторе очков в металлической оправе. Вместо них мною занимается секретарша-полька с приятными манерами. Она вручает мне бланк заявления на получение жилплощади на Татарской улице. С некоторым удивлением наблюдает, как я, вместо того чтобы забрать его и уйти, пристраиваюсь в углу и, покусывая кончик деревянной ручки, заполняю бумаги. Затем возвращаю их ей.

– Как долго надо ждать? – спрашиваю я у нее.

– Два дня, – отвечает секретарша.

– А вы уверены, что жилье все еще пустует? Что на него больше никто не претендует?

Женщина улыбается.

– Не думаю, моя красавица. Вы получите письмо.

Выхожу из конторы, бегу через весь Перемышль на завод и когда, запыхавшись, влетаю в цех, там меня уже поджидает герр Браун. Он останавливает станок и набрасывается на меня, мешая польские и немецкие слова. Он не принимает никаких моих оправданий и не считает, что у меня была уважительная причина для опоздания. Я – тупая, ленивая девчонка и пусть только попробую снова прийти не вовремя. Мне следует являться на работу за пять минут до ее начала. Я должна перевыполнить норму. Если не буду успевать, мне следует оставаться на рабочем месте до тех пор, пока это не сделаю, и я должна быть счастлива и благодарна за то, что легко отделалась.

Порой лучший выход – просто стоять и кивать.

Работаю, не уходя на перерыв, и в какой-то момент, когда поднимаю глаза от станка, вижу стоящего рядом светловолосого паренька. Его зовут Любек, так, во всяком случае, сказала Янука, девушка, которая иногда предлагает мне разделить с ней бутерброд.

– Дай знать, если тебе понадобится помощь, – говорит он мне и возвращается на свое рабочее место.

На следующий день мне действительно нужна помощь, и Любек подносит мне металлические болванки, благодаря чему я экономлю немного времени и мне удается слегка перевыполнить норму. Проходит еще один день, и, как только перевыполняю норму, я, на ходу всовывая руки в рукава пальто и не успев повязать платок, мчусь по железному мосту, потому что не хочу дожидаться письма из жилищной конторы. У меня есть ровно двадцать три минуты до ее закрытия.

Врываюсь в помещение. Маленькая комната набита ожидающими своей очереди посетителями, здесь жарко, душно и пахнет потом, что особенно чувствуется после чистого холодного воздуха снаружи. Секретарша поднимает голову от стола. Она видит меня и слегка поднимает брови. Затем берет в руки стопку бумаг и манит меня к себе.

– Я получила разрешение? – кричу поверх голов.

Она кивает.

Проталкиваюсь сквозь толпу, обхватываю лицо секретарши и звонко чмокаю ее в щеку.

– Слушай, прекрати это, – говорит она смеясь и вручает мне бумаги. И связку ключей.

– А если я вас поцелую, я тоже получу квартиру? – кричит какой-то мужчина.

– Поцелуй и меня! – вступает другой. Теперь уже хохочет вся комната.

Я возвращаюсь домой, и вечернее небо усыпано звездами. Когда рассказываю Хелене новости, она начинает прыгать от радости. В эту ночь я засыпаю под размышления о том, как перевезти кровать.

И мне ничего не снится.

Следующим утром пораньше выхожу из дома и иду мимо ограды в надежде увидеть Макса. В глубине души мне этого не очень хочется, так как боюсь, что он может привлечь внимание немцев или польской охраны. Тем не менее выбора нет, я должна рассказать ему о доме на Татарской. За оградой, где обычно бесцельно слоняются отчаявшиеся люди, на этот раз пусто. Слышен лишь стук каблуков вышагивающего взад-вперед эсэсовца. Я заворачиваю за угол и подхожу к тому месту, где всегда была ослабленная колючая проволока, однако теперь лаз заколочен деревянными досками. Пусто и возле полуподвального окна, в которое Макс нырнул в прошлый раз. Мне, однако, пора бежать на работу. Правда, там выясняется, что – и за это отдельное спасибо герру Брауну – меня перевели в ночную смену, которая начнется только через двенадцать часов.

Своим неурочным возвращением я почти до слез пугаю Хелену: она решает, что меня уволили. Застаю ее стоящей перед раковиной на кухне в моем переднике. Она моет тарелки в теплой воде, которую только что согрела на плите. Целую ее в голову и помогаю закончить с уборкой.

– Смотри, что я нашла, – говорит сестра и вытаскивает из-под кровати старый деревянный ящик, тот, который дала мне когда-то пани Диамант. Теперь Хелена хранит в нем свои сокровища: старые журналы, ленточки, камешки, пуговицы – словом, все, что ей посчастливилось отыскать на улице. На этот раз она достает оттуда сдутый мяч.

– Пан Шимчак сказал мне вчера, что у него есть насос для шин и он может надуть его, – объясняет она.

– Но ведь в нем наверняка есть дырка, иначе бы он не сдулся.

– Ну и что? Ему и не нужно долго быть надутым. Только чтобы я могла поиграть в него рядом с оградой гетто.

– Что ты имеешь в виду?

Я настораживаюсь.

– Что подойду к ограде и буду играть там в мяч и выкрикивать что-нибудь вроде: «Макси! Макси! Фуся, письмо!» И охранник не поймет, что это значит, а Макс поймет, подойдет поближе, а я, когда охранник отвернется, ударю по мячу, чтобы он закатился под забор, тогда Макс вернет мне его, и я в это время передам ему письмо. Я уже два раза играла в мячик с охранниками, чтобы проверить, что из этого выйдет, и у меня все получилось, так что это легко.

Смотрю на свою сестренку, которая, оказывается, играет в мячик с эсэсовцами.

– Я могу это сделать, – повторяет она.

Выдвигаю свое условие. Она может попробовать, но я пойду вместе с ней и буду наблюдать из-за угла. Если Макс не появится в течение пяти минут, она прекратит игру. Если мне только покажется, что что-то пошло не так, сразу же заставлю ее остановиться. Я занимаю позицию позади маленького киоска на платформе, где в прежние времена продавали мороженое, и Хелена начинает подбрасывать мячик, который надул для нее пан Шимчак. У нее в кармане лежит обрывок бумаги со словами «Все получилось. Окно. Два дня». Это означает, что у нас теперь есть дом на Татарской и что через два дня Макс должен встретиться со мной около полуподвального окна – места, которое кажется нам наиболее безопасным.

Меня мутит от волнения, почти не могу дышать.

Я худшая на свете сестра.

Хелена бросает мяч о стену ближайшего здания, мяч отскакивает, она его ловит и снова бросает, выкрикивая в такт:

– Макси! Фуся письмо!

Она кидает мяч снова и снова, продолжая скандировать те же слова. Как будто это что-то вроде считалочки. Я вижу, что эсэсовец смотрит на нее, проходя вдоль забора. Хелена поворачивается и пинает мяч в его сторону. Он наклоняется, ловит мяч и бросает его Хелене. Она хохочет и снова кидает ему мяч.

Ого, у нее это здорово получается!

Эсэсовец улыбается и опять кидает мяч в ее направлении, целясь в кирпичную стену, рядом с которой она стоит. Не переставая выкрикивать все те же слова, Хелена продолжает игру: удар о стену – отскок – удар – отскок.

Вот наконец и Макс. Его фигура, как тень, показывается в дверном проеме находящегося внутри ограды здания.

Мне кажется, что Хелена его не видит. Она продолжает пинать мяч, пока Макс бочком подбирается поближе к ограде, и в ту минуту, когда эсэсовец, повернувшись к ней спиной, идет к той точке своего маршрута, откуда он снова развернется в ее сторону, Хелена изо всех сил бросает мяч в направлении ограды.

Мяч закатывается под забор. Подойдя вплотную к ограде, Хелена ждет, пока Макс подберет мяч, и, когда он выкатывает мяч из-под забора, я вижу, как смятый комок бумаги переходит из ее рук в его. А с его стороны в ее руку также передается обрывок бумаги.

Это что-то неожиданное.

Все заканчивается буквально за секунду. Макс исчезает, а Хелена продолжает играть в мяч. Охранник разворачивается и начинает свой путь вдоль забора в обратном направлении. Сестренка еще пару минут играет в мяч, а потом убегает за угол. Она сияет.

– Вот, – говорит она, отдавая мне записку. Я беру ее за руку, и мы идем очень быстро, пока не оставляем позади пару улиц и не подходим к булочной, возле которой уже скопились покупатели. Мы тоже становимся в очередь.

– Нам нужно купить хлеба? – спрашивает Хелена.

– Мы купим тебе печенье, – отвечаю я, – потому что ты самая умная девочка на свете.

Хелена расплывается в довольной улыбке. А я разворачиваю записку от Макса: «Тиф. Еда и лекарства».

И я гадаю, кто из них при смерти.

Но кто бы это ни был, им придется подождать, пока я не получу завтра свою первую зарплату.

Мы с Хеленой идем на Татарскую улицу, захватив с собой швабру и старое полотенце. Хелена бегает из комнаты в комнату, хлопает дверьми, карабкается по лестнице на чердак и, раскинув руки, кружится по кухне.

– Здесь так много места! – выпаливает она.

С тех пор как она оставила дом на ферме, для нее прошла целая вечность.

Я растапливаю печку щепками, которые отыскала за лестницей в маленьком коридоре, и мы принимаемся за работу: обметаем стены и отскребаем полы, нарушив при этом покой немаленькой колонии мышей. Хелена научилась пользоваться колонкой и теперь качает воду, наполняя ведра одно за другим и одновременно отгоняя двух сыновей пани Краевской. К концу дня мы основательно перепачкались, зато дом три по Татарской улице теперь сверкает чистотой.

Уже наступили сумерки, и я тороплюсь домой, чтобы успеть помыться и привести себя в порядок перед работой; мне едва хватает времени, чтобы не опоздать к началу смены. В цеху не видно ни одного знакомого лица, никто здесь не поможет выполнить норму. Мне и не удается ее выполнить, но учетчик, взглянув на мое усталое лицо, сжалился надо мной. После смены немец за конторкой вручает мне конверт с моим именем. Долгожданная зарплата. Я поворачиваюсь к нему спиной и прячу конверт за пазухой.

Уже рассвело, и я обхожу магазины, но прежде всего дожидаюсь открытия аптеки. Аспирин стоит половину моей зарплаты, и это пугает. Утешаю себя мыслью о следующей зарплате и отправляюсь на рынок. Жена фермера, у которой я обычно покупаю продукты, еще только начинает раскладывать свой товар и упрекает меня в том, что я переметнулась к другому продавцу. Объясняю ей, что это не так, просто теперь у меня есть работа и начинаю я рано. Покупаю яйца, сыр, масло и половину цыпленка. При болезни надо хорошо питаться. Мама всегда так говорила, имея в виду только что родивших женщин. Мне кажется, что больному человеку требуется то же самое.

Едва живая от усталости, захожу в квартиру. Говорю Хелене, чтобы сварила себе яйцо и отрезала ломоть хлеба, и ложусь поспать на три часа, после чего упаковываю еду для Макса. Еще не прошло двух дней, но тогда я ведь не знала о тифе. Надеюсь, он догадается. Делаю сверток из коричневой бумаги и своего передника и снова отправляюсь к ограде гетто, к той ее части, где рядом находится полуподвальное окошко.

Узкий проход между домами пуст, на земле с пятнами замерзшей воды, выплеснутой кем-то после мытья посуды, высятся кучи мусора. Окна над головой кажутся следящими за мной глазами. Я стою, прислонившись спиной к стене, и сжимаю в руках сверток. Холодно. Озноб пронизывает до костей. На месте гестапо я разместила бы своих людей хотя бы в некоторых из этих квартир, чтобы с верхних этажей они наблюдали за не просматриваемыми снизу секциями ограждения. От этой мысли меня пробирает дрожь. Безрезультатно прождав достаточно долго, я запускаю камешком в полуподвальное окно.

И не попадаю. Приходится бросить еще один и покашлять. Спустя несколько мгновений окошко открывается, и из него высовывается голова Макса. Внезапно я слышу отчетливый стук сапог – кто-то идет ко мне вдоль забора. Макс исчезает, окно беззвучно закрывается, а я ныряю в дверной проем заброшенного магазина. Сквозь витрину наблюдаю за видимой мне секцией ограждения; мимо проходит охранник – поляк, с низко опущенной на лоб фуражкой.

Хотелось бы мне знать, с каким интервалом проходит патрульный.

Снова подкрадываюсь к забору, и Макс опять высовывается из окна, жестом подзывая меня ближе. Торопливо приближаюсь, становлюсь на колени и проталкиваю сверток под колючей проволокой. Он втягивает его внутрь через окно.

– Кто болен? – шепотом спрашиваю я.

– Хенек и доктор Шиллингер.

Боже, не допусти, чтобы Макс потерял и этого брата.

– Тут аспирин, – шепчу я.

– Я рассказал им о доме, – начинает Макс, – у меня есть план…

Снова слышны шаги идущего в обратном направлении охранника. Макс исчезает, окошко закрывается, а я поднимаюсь на ноги. Под сапогами громко хрустит засыпанный между плитами мостовой гравий, полицейский приближается быстрым шагом. Бросаюсь к зданию напротив забора, но у меня уже нет времени, чтобы исчезнуть в дверном проеме. Со скучающим видом прислоняюсь к стене.

Мелькает синий мундир, и мимо меня стремительно проходит охранник. Внезапно он останавливается и смотрит назад, вглядываясь в проход между домами.

Это офицер Бердецкий.

Он моргает своими ярко-голубыми глазами, и мы молча смотрим друг на друга. Его щеки пылают.

Он и впрямь очень хорош собой. Как будто с обложки журнала.

Пытаюсь показать своим видом, что просто жду кого-то возле ограды гетто.

Сейчас он меня арестует.

Но он поворачивается и уходит, качая при этом головой.

Хотелось бы мне знать, чем я могла привлечь этого мужчину до такой степени, что он отпустил меня. Снова.

Или чем мне придется за это заплатить. Он знает, где я живу.

Бегу домой и, ворвавшись в квартиру, говорю:

– Хеля, мы переезжаем. Сегодня.

Нам хватило трех часов, чтобы собрать все пожитки, и то потому, что целый час ушел на поиски кого-нибудь, у кого можно одолжить тележку. Мы сами относим на Татарскую две коробки с вещами, и я, оставив там Хелену, возвращаюсь, чтобы погрузить на тележку посуду и кровать с матрасом. Мне надо торопиться, чтобы уйти до того, как у офицера Бердецкого закончится дежурство, а Эмилька вернется домой. Боюсь, что, едва взглянув на мое лицо, она обо всем догадается. Уж пусть лучше сама ломает голову.

С трудом спускаю матрас по лестнице и, взгромоздив его поверх уже нагруженных на тележку вещей и дав несколько монеток сыну пана Шимчака, чтобы он посторожил мою поклажу, бегу обратно: удостовериться, что ничего не забыла.

Осматриваю опустевшую комнату с невесть откуда взявшимися мусором и пылью на голом полу, затем обхожу отзывающуюся на мои шаги эхом квартиру. Память о былом и настоящее сталкиваются у меня в мозгу, как два танго, исполняемых в разной тональности. Мне следовало подмести. Пани Диамант, наверное, хотела бы, чтобы я это сделала. Она всегда держала полы в чистоте, особенно в магазине.

Но тут же понимаю, что дело не в этом. Моя babcia прежде всего хотела бы, чтобы я спасла ее сыновей.

Оставляю ключ на каминной полке, закрываю дверь и толкаю перед собой вихляющую тележку через весь Перемышль, до дома три по Татарской улице.