– Кто-нибудь видел, как ты сюда шел? – шепотом спрашиваю я у него, одновременно закрывая за ним дверь и поворачивая ключ в замке.

– Клянусь, меня никто не заметил. Я был очень осторожен. Переждал в подвале…

– Макс! – кричит Хелена, раскрывая ему навстречу объятия. Она только что проснулась и выглядит заспанной в своей ночной рубашонке. Макс подхватывает ее на руки, и она обвивает его шею руками, но он смотрит на меня. В его глазах читается вопрос: можно ли остаться?

Я отрезаю ему ломоть хлеба, наливаю чай, и он рассказывает Хелене сказки до тех пор, пока она снова не засыпает. Мы с ним сидим рядом с печкой, и я жду, когда он заговорит. Макс не сразу прерывает молчание. Потом наконец рассказывает, как ушел из гетто. Безо всякой причины. Он уже больше не мог смотреть на людей из-за колючей проволоки, чувствуя себя зверем в клетке. Как в зоопарке.

Лучше было бы, даже если бы его просто застрелили.

Я зябну, сидя на холодном полу, грея руки о чашку со спитым чаем и думая о том, как близок был Макс к самоубийству, когда выпрыгивал из поезда на полном ходу. Однако сегодня, по его словам, он просто потерял счет времени. Ему казалось, что было чуть больше восьми часов. Но нет, было уже начало десятого. Он уже направлялся обратно, в сторону гетто, но тут его остановил полицейский.

– Я сказал ему, что работаю на фабрике по переработке утильсырья, – говорит Макс, – и что меня отпустили со смены позднее обычного. Что он может пойти туда вместе со мной и что там любой подтвердит мои слова. Но он, конечно, понял, что это неправда. Я выглядел отнюдь не как рабочий с фабрики. И мои лохмотья ничем не напоминали рабочий комбинезон. По моему виду можно было сразу понять, что я немытый истощенный еврей из гетто.

Вскидываю голову и впиваюсь в него взглядом.

– Он потребовал документы.

В удостоверении Макса прямо поверх его фотографии стоит жирный штамп «Еврей».

– Я сказал, что забыл документы дома, и он заявил, что я шпион.

– Шпион? – изумленно переспрашиваю я. – Но на кого шпионишь?

– Не знаю. Но он наставил на меня автомат и сказал, что я арестован и что он отведет меня в гестапо.

Ставлю чашку на пол.

– Мне показалось, что на самом деле он не собирался меня туда вести. Сложилось впечатление, что он просто хочет меня хорошенько припугнуть, а потом отпустить. Но он довел меня почти до полицейской управы, уже видны были ее окна. И тогда я спросил, зачем он это делает, ведь мы оба поляки. Он молчал. На улице было пусто. Я был так напуган и одновременно чувствовал такую ярость, что, не раздумывая, изо всех сил ударил его кулаком по лицу. Он упал на мостовую. У него не было времени, чтобы выстрелить…

Не отрываясь смотрю на Макса.

– Он лежал, и я снова его ударил. И еще. Я мог убежать, но… начал его душить… и он стал умолять меня, умолять, чтобы я его не убивал.

Макс смотрит на свои руки так, как будто они ему не принадлежат. Костяшки на них покраснели.

– Что же случилось потом? – спрашиваю шепотом.

Он хмурится.

– Ничего. Я убежал. Оставил его лежать в канаве и убежал.

Ко мне.

Он растягивается на полу перед печкой, заложив руки за голову.

– Ты должна выставить меня за дверь, Фуся, – говорит он, и глаза его закрываются. – Тебе не следует разрешать мне здесь оставаться…

Думаю, он собирается сказать, что это оттого, что он еврей. И поэтому опасен для меня. Но он лишь говорит:

– Потому что я ничем не лучше их…

Он так устал, что тут же проваливается в сон. Максу хорошо бы побриться и принять ванну, а еще ему необходимо хорошее питание хотя бы в течение месяца, но при этом в моих глазах он вовсе не выглядит измученным, изможденным евреем.

Для меня он борец.

Я ставлю наши чашки на стол, накрываю Макса старым пальто пани Диамант и тихонько ложусь в постель рядом с Хеленой. Но не могу заснуть. Все время думаю об этой фразе Макса. Нет, он неправ. Совершенно неправ.

Он выбрал жизнь.

И в этом его отличие от них всех.

Хелена будит Макса рано утром. Ей не терпится продемонстрировать ему игру с веревочкой, которой я ее недавно научила, прежде чем он отправится назад в гетто. Пока режу хлеб и варю яйца для завтрака, она учит Макса петь песни. Внезапно раздается стук в дверь.

Макс и Хелена обрывают песню на полуслове, как если бы кто-то резким движением выключил радиоприемник, и, когда я оборачиваюсь, Макса уже не видно, в комнате только Хелена, зажимающая рот одной рукой, а другой указывающая на темноту под кроватью. Я жестом велю ей спустить одеяло пониже, и, до того как сделать это, сестра на всякий случай запихивает под кровать мешок с картошкой, загородив таким образом Макса. Прижимаю палец к губам, она кивает в ответ, и я на цыпочках иду к входной двери.

Стук повторяется. Не похоже, что это гестаповцы, они обычно грубо колотят кулаками в дверь, но это и не Эмилька. Стук довольно резкий. Официальный. Некоторое время я колеблюсь, стоя возле двери, затем наконец отзываюсь:

– Кто там?

– Панна Подгорская?

И у меня не остается сомнений в том, кто именно стоит за дверью.

– Панна Подгорская, откройте, пожалуйста, мне надо с вами поговорить.

Я поворачиваю ключ в замке и слегка приоткрываю дверь. Это светловолосый полицейский. Он улыбается, держа снятую фуражку под мышкой.

– Еще раз здравствуйте, – говорит он мне.

На этот раз моя нервозность никак не связана с его голубыми глазами и ямочкой на щеке.

– Можно войти?

Я вцепляюсь пальцами в дверную ручку.

– Не думаю, что это будет правильно.

– Вы совершенно правы. Именно поэтому я захватил с собой товарища.

Из-за его спины показывается еще один полицейский, тоже поляк и тоже с улыбкой на лице. Мое сердце падает в пятки.

– Можно?

Светловолосый полицейский делает шаг вперед и берется рукой за дверь, ставя меня перед выбором либо впустить его внутрь, либо ударить по руке. Я позволяю ему войти, его приятель следует за ним, и вот мы втроем стоим в пустом коридоре. Ни у одного из них нет синяков на лице или заплывшего глаза, и я надеюсь, что вчера вечером Макс напал на кого-то другого. Пан Блондинистый Полицейский заглядывает через приоткрытую дверь в мою спальню.

– Значит, вы тут живете? – спрашивает он и тут же задает следующий вопрос: – А это кто?

Я бросаюсь вслед за ним, но перед нами только Хелена; она стоит в дверях, уставившись на нас широко распахнутыми глазами. Она не доверяет полицейским. Они ей явно не нравятся. Гость не торопясь заходит в комнату, и Хелена пятится назад, закусив губу, потом демонстративно резко садится на кровать. Вид у нее вызывающий, она, похоже, готова защищать кровать до последней капли крови.

– Это моя сестра Хелена, – быстро говорю я. – Хеля, это… человек, которого я вчера встретила.

– Что вам надо от моей сестры? – спрашивает Хелена враждебно. Второй полицейский издает смешок, а пан Блондинистый Полицейский подходит к Хелене и садится перед ней на корточки. Его ноги, по-видимому, находятся всего в десятке сантиметров от лица Макса.

– Я просто хочу поговорить с твоей сестрой, – говорит он. – Мне надо ей кое-что сказать. Нам не хочется, чтобы она попала в беду…

Тут мне, к несчастью, приходят на память слова пани Войцик.

– Ты ведь не будешь возражать, если я захочу помочь твоей сестре?

Хелена еще крепче закусывает губу и делает гримасу. Я могу только гадать о том, что она может сейчас сказать.

«Ты должна что-нибудь сделать, Фуся, – говорю я себе. – Прямо сейчас, немедленно».

– Вы не хотите присесть? – спрашиваю, с улыбкой подвигая к нему стул. Пан Блондинистый Полицейский садится. Он, кажется, доволен. Я тоже довольна, потому что он отодвинулся от кровати и не сможет услышать дыхание Макса.

– Можно предложить вам чай? Может быть, хлеб?

– Благодарю вас, не надо, – этот человек, похоже, состоит из одной белозубой улыбки и ямочек. Он кивком указывает в сторону кровати.

– А где ваши родители?

– Отец умер, а мать в трудовом лагере, в Зальцбурге.

Я смотрю на письмо, валяющееся на столе посреди хлебных крошек, и он берет его в руки. Я терпеливо жду, не выказывая беспокойства, пока он глазами пробегает по строчкам. Однако внутри у меня все кипит. Кто он такой, чтобы вот так заваливаться ко мне в дом и давать мне указания? Я замечаю, что Хелену обуревают похожие эмоции. Надеюсь, что она вчера как следует вымела пыль из-под кровати, и Макс не станет чихать. Пан Блондинистый Полицейский бросает письмо на стол.

– Панна Подгорская… или мне можно называть вас Стефания?

«Ну что ж, – думаю я, – в таком случае ты будешь единственным, кто меня так называет».

Я одариваю его улыбкой.

– Не кажется ли вам, что это нечестно?

– Нечестно?

– Вы знаете сразу два моих имени, а я не знаю ни одного вашего.

Теперь Блондинистый Полицейский чуть ли не сияет. Кажется, он знает, что ямочка на щеке красит его.

– Прошу прощения. Офицер Бердецкий. Но, пожалуйста, называйте меня Маркусом.

Он барабанит пальцами по столу, в то время как его напарник рассматривает вырезки из журналов, прикрепленные к стене позади кровати. Затем он произносит:

– Вы, Стефания, убежали от меня вчера.

– Я думала, это вы от меня убежали.

– Давайте тогда скажем так: мы потеряли друг друга из виду. – Он обводит глазами комнату. – В вашем положении, должно быть, не так просто добывать средства к существованию. Я могу понять, что вам приходится идти… на всякие ухищрения, чтобы достать хоть немного денег. И поэтому вы рискуете, делая порой неправильные вещи.

Внезапно мне приходит в голову, что этот человек, возможно, принимает меня за проститутку.

– И поэтому я пришел, чтобы предупредить вас со всей серьезностью, что вам не следует больше ходить в гетто. Поскольку вы живете без родителей, я считаю своим долгом предостеречь вас и объяснить, что там с вами могут случиться самые нехорошие вещи. Это неподходящее место для юных девушек.

– Гетто – неподходящее место для кого угодно, – говорю я сладким голосом, – даже для вас.

Маркус и его приятель-полицейский обмениваются удивленными взглядами.

– Может быть, вам нужна помощь? Деньги? Или вам надо найти работу? Я могу помочь вам с работой, так что у вас больше не будет необходимости ходить в гетто.

– У меня есть работа.

Брови над его небесными глазами ползут вверх.

– В здании «Минервы». Завтра я приступаю.

– О, гора с плеч от этой новости.

Я, правда, не уверена, что это для него такое уж большое облегчение.

– Вы не будете возражать, если я как-нибудь загляну к вам, чтобы убедиться, что у вас все хорошо складывается на работе? – на щеках у него опять появляются ямочки.

– Мне кажется, это не слишком хорошая идея, – говорю я, улыбаясь ему в ответ. – У меня очень любопытные соседи, и если ко мне в квартиру будут приходить мужчины… сами понимаете, как это будет выглядеть.

– Тогда, может быть, мы могли бы встретиться после вашей работы. Где-нибудь в кафе.

– Возможно, вы захотите пригласить туда вместе со мной мою сестренку? Она любит ходить в кафе.

Я встаю, ожидая, когда он тоже встанет. Ему требуется несколько мгновений, чтобы понять мой намек. У второго полицейского покраснело лицо, но мне неясно, то ли ему стыдно за друга, то ли он изо всех сил удерживается от смеха.

– Ну что ж, надеюсь, мы скоро увидимся. Желаю удачи с вашей работой, Стефания.

– До свидания, офицер Бердецкий.

Я провожаю их до дверей и, вернувшись в спальню, вижу Хелену, свернувшуюся клубочком на кровати. Ее бьет нервная дрожь.

– Все закончилось, теперь все будет хорошо, – говорю я, садясь с ней рядом и прижимая ее к груди. – Честное слово, все хорошо…

Макс высовывает голову из-под кровати, в его черных волосах запуталась паутина.

– К тебе всегда с утра пораньше являются полицейские с целью пофлиртовать?

– Слушай, ты не хочешь залезть обратно под кровать? – огрызаюсь я.

Теперь, когда напряжение спало, эта колкость помогает мне окончательно успокоиться.

Макс собирался уйти рано утром, но теперь он задерживается у меня на некоторое время, опасаясь, что офицер Бердецкий или его приятель могут наблюдать за домом. Я отправляю Хелену во двор поиграть с детьми, надеясь, что это поможет ей позабыть о пережитом утром страхе, а сама отправляюсь осмотреть окрестности. Не нахожу ничего подозрительного. Полицейские ушли, соседей тоже не видно, и я сообщаю Максу, что путь свободен. Однако он не двигается с места, продолжая сидеть на краю кровати, упершись руками в колени.

– Послушай, Фуся, ты мне не рассказывала, что получила работу, – говорит он.

У меня просто не было случая.

– Знаешь, я вот о чем думал, пока лежал под кроватью. У тебя ведь теперь будет регулярный заработок. Ты можешь написать заявление, чтобы тебе предоставили дополнительные комнаты.

– Ты имеешь в виду всю квартиру?

В моем представлении это место принадлежит Максу.

– Нет. Ты не понимаешь…

Я вижу, что ему тяжело говорить, может быть, из-за нахлынувших воспоминаний, неуверенности или еще каких-то причин – мне это неведомо. Но его вид терзает мне душу. Он запускает пальцы в волосы.

– Я не знаю, каким образом это произойдет. Гестапо. Тиф. Собаки, голод, поезда – не знаю. Но они не остановятся до тех пор, пока в живых не останется ни одного еврея. Хенек этому не верит. Но я слышал, о чем они говорят. И видел, что они делают. Они сделают из нас гуляш. Пустят нас на мыло. Будут шить обувь из нашей кожи…

Я не могу это слышать.

– А мы будем сидеть в клетке и ждать, когда это случится. Но я так больше не могу. Уже давно думаю о том, кого могу попросить. Кто сможет мне помочь теперь, когда я превратился в ничтожество…

– Не говори так! Ты не ничтожество!

Макс качает головой.

– Когда ты прячешься в канаве, видя, как убивают детей, и боишься высунуться из своего укрытия, ты превращаешься в ничтожество. Когда целые государства хотят твоей смерти, когда тысячные толпы ревом приветствуют речи с призывом тебя уничтожить, когда к сторожевым собакам относятся лучше, чем к тебе, тут не может быть сомнений, Стефания. Ты знаешь, что ты ничтожество.

Он говорит все громче, и я смотрю на дверь. Его лицо искажает мучительная гримаса.

– Прости, Фуся. Но передо мною все время маячит смерть, и это не вдохновляет.

Мне хочется сказать, чтобы он остановился. Что все это неправда. Чтобы он прекратил так говорить. Война закончится. Все изменится. Но я вдруг вспоминаю, как после первой бомбежки люди рассказывали о расстреле евреев на кладбище. И я не поверила этим рассказам, потому что мне не хотелось им верить. Кто знает, может быть, я не так уж и отличаюсь от Хенека.

– И вот я стал думать, куда мне пойти, – продолжает Макс. – Может быть, к своему прежнему начальнику? Или к однокласснику, с которым у меня когда-то были хорошие отношения, но он теперь женат и у него ребенок. Я думал об Эльжбете или о ее матери…

– Кто такая Эльжбета?

Макс поднимает на меня глаза.

– Эльжбета – моя девушка из Низанковице.

– Твоя девушка? Ты никогда о ней не рассказывал.

Он хмурится.

– Она еврейка?

– Нет.

Интересно, как бы на это посмотрела моя babcia. Макс и Изя, у обоих романы с нееврейками. Сама не знаю, что об этом думать. Изучающе смотрю на Макса. Должно быть, ему сейчас двадцать три или двадцать четыре. То есть примерно столько же, сколько офицеру Бердецкому. Забавно, что я не знаю его точного возраста. Как-то забыла, что он был взрослым еще до войны, что у него была какая-то другая жизнь, вне Перемышля. Потом припоминаю, что и мне самой в прошлом году исполнилось семнадцать, а я этого даже не заметила.

– Я думал о ней, – говорит Макс, – но с тех пор, как оказался в гетто, от нее ничего не слышно. Думаю, ничего не изменится. Она не станет рисковать, не то что… – Он снова запускает пятерню в свою шевелюру. – Я не имею права тебя об этом просить. Но прошу. Не на одну ночь. Прошу тебя спрятать меня, и моего брата, и Дануту, и Хиршей, и Шиллингеров. Спрятать нас семерых до тех пор, пока мы не погибнем или пока не закончится война.

Он берет меня за руку.

– Знаю, что прошу тебя о невозможном. Это нечестно, кроме того, у тебя есть Хеля, и ты должна думать о ее безопасности. И пойму, если ты откажешься.

Я не знаю, что ему ответить. Цена вопроса слишком велика.

– Это означает, что тебе надо будет найти для нас квартиру, в которой мы могли бы укрыться. У старого Хирша припрятаны кое-какие деньги, и он готов их на это пустить. Поэтому мы готовы взять его с собой, но все равно его средств вместе с твоим жалованьем будет недостаточно, чтобы прокормить девять человек. Двоим было бы проще. Я имею в виду, если бы двое работали. Тогда денег хватило бы на еду.

Я поднимаю на него глаза.

– Я думал, может быть, твоя подруга Эмилька…

– Эмилька? Не знаю…

– Как ты думаешь, она догадалась, что Данута – еврейка? Мне почему-то кажется, что это так. Что она распространяла слухи, чтобы ее уберечь. И она хорошо зарабатывает.

У меня совершенно нет уверенности на ее счет.

– Как ты думаешь, безопасно будет ее об этом спросить? Чтобы посмотреть на ее реакцию?

Не знаю. Ничего не знаю. Макс сжимает мою руку.

– Хочешь, снова спрячусь под кроватью?

Отрицательно качаю головой.

– Я мог бы просидеть там до конца войны.

Кусаю губы.

– Тебе, наверное, понадобится семь кроватей.

Этой репликой он добивается того, чего хотел: я улыбаюсь. У Макса одна бровь поднимается чуть выше другой. Для меня это знак, что он шутит. Но это лишь мимолетная шутка.

– Мне надо подумать, – говорю я.

– Понимаю.

Мы доходим до гетто, держась за руки и непринужденно болтая, как будто нет у нас никаких забот в этом угрюмом мире. Макс боится наткнуться на полицейских, среди них есть один, который уж точно узнает его при встрече. А мне никак не хотелось бы попасться на глаза офицеру Бердецкому. Мы огибаем забор и останавливаемся рядом с новым местом напротив небольшого подвального окошка. Убедившись, что поблизости никого нет, Макс целует меня в щеку, быстро ныряет под колючую проволоку и сразу же запрыгивает в незапертое окно.

Мне надо подумать.

В эту ночь я лежу с открытыми глазами, глядя на спящую Хелену, но перед внутренним взором предстает фигура обезумевшего эсэсовца, целящегося в пана Шварцера. Целящегося в голубоглазую девочку, с которой мы так похожи. Целящегося в детей. Я вижу огненные вспышки, вылетающие из дула его автомата.

И не знаю, что мне делать. Не знаю, что делать, когда на одной чаше весов жизнь моей сестры, а на другой – жизнь Макса и еще шести человек.

Я молю Господа дать мне ответ.

Но небеса над головой молчат.