По дороге мы обмениваемся ничего не значащими фразами, и Макс кивает и улыбается; на нем пальто и шляпа, которые мне удалось отыскать на помойке. После четырехкратной стирки они уже не выглядят такими грязными. Он идет опустив голову, и его вид не привлекает особого внимания, но мы стараемся держаться боковых улочек, огибаем пятна света под уличными фонарями и, перейдя через железнодорожные пути, наконец оказываемся возле той секции забора, в которой много недель назад Макс ослабил колючую проволоку и где немцы не стали в меня стрелять.

Хенек уже ждет по ту сторону ограды и, завидев нас, выходящих из-за угла вместе с Данутой, расплывается в улыбке. Вокруг нет никого в мундирах и с автоматами, но я отлично помню холод металла на шее и ожидание выстрела. Лоб покрывается холодной испариной.

Ловлю на себе взгляд Макса.

Данута проползает под забором, поднимается на ноги и изо всех сил ударяет Хенека кулаком в живот.

Вот уж не ожидала, что она на такое способна!

– Трус! – зло шепчет она. – Как ты мог дать незнакомому человеку Фусин адрес? Мог бы и сам прийти, да только у тебя храбрости не хватило…

Хенек согнулся, схватившись руками за живот.

– Но мне сказали… мне сказали, что ему можно доверять! Он тут вечно торчит возле забора, ищет выгодные сделки!

– А откуда ты знаешь, что у него в то же время нет сделки с гестапо?

Макс поворачивается ко мне.

– Нам пора прощаться, – он пытается улыбнуться, но у него не очень получается. – Спасибо, Фуся.

Он целует меня в щеку, лишь на мгновение задержавшись возле моего лица, и, проскользнув под забором, машет мне рукой. Велит скорее бежать прочь.

Лишь в тот миг, когда Макс прижался ко мне щекой, я вдруг осознала, что не мне одной страшно отпускать его назад в гетто. Он тоже боится. Иначе и быть не может. После всего пережитого здесь.

Я не хочу, чтобы он уходил. Но, по крайней мере, Хелена будет теперь в безопасности. К тому же на полке в шкафу почти не осталось еды.

По-видимому, я сделала все, что было в моих силах.

Пустая тыква-горлянка.

На следующее утро, прихватив с собой Хелену, я отправляюсь на поиски работы. Мне ничего не удается найти, вокруг полно девушек вроде меня, а также мужчин и женщин, и все они тоже в поисках. Я даже пересекаю железнодорожные пути и попадаю на территорию, бывшую когда-то частью гетто. Сейчас здесь живут другие люди, и в душе теплится надежда найти новые магазины, где требуются рабочие руки. Для меня тут ничего нет.

Как бы сейчас пригодились мои отданные впустую 340 злотых!

– Так это здесь живет Макс? – спрашивает Хелена, указывая на забор, когда мы с ней заворачиваем за угол. Ворота в гетто находятся недалеко отсюда, перед ними расхаживает взад-вперед немецкий охранник. Люди толпятся по другую сторону ограды, но торговля сегодня не состоится. Макса среди них, скорее всего, нет. Внезапно раздается крик.

Мальчик, или юноша – мне не разобрать с того места, где я стою, – упал на колени внутри ограды, и охранник поднимает над его головой ружейный приклад. Я хватаю Хелену за плечи, чтобы повернуть ее лицом к себе. Но потом останавливаюсь. И позволяю ей увидеть. Когда тяжелый приклад опускается на голову мальчика, он, не издав ни звука, валится на землю. Люди по обе стороны ограды стоят не шевелясь. Охранник перед воротами продолжает свое размеренное движение.

– Стефи, – вопросительно произносит Хелена, но она явно не знает, что сказать дальше.

– Да, – отвечаю я тихо, – Макс живет здесь, именно поэтому мы ему и помогаем. И именно поэтому он и Данута всегда будут нашей тайной. – Хелена смотрит на меня снизу вверх. – Это будет наша самая большая, самая глубокая тайна, несмотря даже на то что они теперь не у нас. Если кто-нибудь об этом узнает, для нас это будет очень опасно. С нами может случиться то же, что с этим мальчиком.

Она кивает и оглядывается на ворота.

– Значит, мы уже больше не сможем помогать Максу?

Мне не хочется отвечать ей: «Да». Не такого ответа она ждет. Хелена вкладывает ладошку в мою, и мы уходим.

Я покупаю нам на ужин две уцененные булочки перед закрытием хлебной лавки. Спустя еще пару недель передо мной встает выбор между покупкой хлеба или угля для печки. Я останавливаюсь на хлебе, и в тот же день, как назло, температура опускается ниже нуля, холодный ветер сдувает снег с верхушек холмов и крутит его в воздухе.

Мы ложимся спать в пальто, прижавшись друг к другу под одеялом и прислушиваясь к завыванию ветра за окном; на завтрак вместо чая приходится довольствоваться горячей водой. У меня не осталось никаких вещей на продажу, нет денег для того, чтобы купить что-нибудь и потом перепродать, и мы даже не можем спуститься к Эмильке: она уехала к матери в Краков. Хелена опять начала худеть. Юбка, которую я ей когда-то купила, теперь болтается у нее вокруг талии, а когда она спит, в груди у нее слышны хрипы.

Пережив три мучительные ночи, я одалживаю у пана Шимчака пилу и распиливаю наш стол пополам. От этой работы у меня ноет рука, пол покрыт слоем опилок, но зато мы все еще можем использовать оставшуюся половину стола, прислонив его к стенке, к тому же у нас теперь есть дрова для печки. Тратим их очень экономно. Хелена подмела опилки с пола, и они тоже пошли в дело.

Мы забираемся в постель, я обнимаю сестренку, чтобы та согрелась, и жду, пока она уснет. Теперь можно сосредоточиться на своих мыслях: надо решить, как жить дальше. Как бы мало мы ни ели, продуктов нам хватит не больше чем на два дня, у нас совсем нет денег и осталось полстола. Я не видела Макса и Дануту с тех пор, как они вернулись в гетто; наверняка дела у них еще хуже, чем у нас. Завтра надо снова поискать работу. Или, может быть, наняться к кому-нибудь из соседей стирать белье? Но даже если они согласятся, у меня нет для этого мыла. Можно вернуться на ферму, но нам будет нечем отапливать большой дом, к тому же непонятно, что мы будем там есть. Зимой это невозможно, тем более что из дома вынесли все вещи.

Я глажу Хелену по волосам и перебираю в уме маминых друзей из Бирчи, думая, кто из них мог бы приютить у себя сестру. У мамы был выбор, и она решила оставить ее с Зелинскими, но даже сама мысль о том, чтобы вернуть к ним Хелену, кажется мне предательством. Вместе с тем невозможно допустить, чтобы она голодала. Я кладу голову рядом с ней на подушку.

Если мне не удастся завтра найти работу, придется на что-то решаться.

Я выхожу на поиски с восходом и возвращаюсь домой на закате, но работы нет. И до сих пор нет понимания, «на что придется решаться». Я знаю только, что не справилась со взятой на себя ответственностью за сестру.

Не притрагиваюсь к своей порции еды, решив сохранить ее до завтрашнего дня.

Но внезапно вспоминаю, что сегодня канун Рождества, и отдаю еду Хелене, втайне надеясь, что она не вспомнит, какой сегодня день.

Сегодня по сравнению со вчерашней ночью не так холодно, и мы решаем не сжигать остатки стола. Тем не менее дрожим, не в силах согреться, в животе у меня урчит от голода, и, дождавшись, когда Хелена уснет, я даю волю слезам. Меня сотрясают рыдания. Я оплакиваю всех ушедших. Мальчика, убитого винтовочным прикладом; голубоглазую девочку, которую застрелили на нашей улице; Эрнестину Диамант, которую так никогда и не видела. Плачу о судьбе Макса и Дануты и о Хенеке, скорбь терзает мою душу. Но более всего, если быть честной, плачу от собственного бессилия. Я несчастна, меня терзают голод и отчаяние, и я чувствую себя побежденной. Потому что не умею смиряться с поражением.

Внезапно, хотя слезы еще текут у меня по щекам, успокаиваюсь. Мне становится тепло в холодной комнате, как будто чьи-то руки нежно обняли меня и к моей щеке прижалась щека. Я вспоминаю Изю и тот вечер, когда он сказал мне, что хочет жить. Вспоминаю насмешливое танго и то, как он провожал меня по заснеженным улицам до Марысиного дома. Как мы смеялись, стараясь выбраться на лестничную площадку, не разбудив Розу и Регину, а потом крадучись поднимались на чердак, стараясь, чтобы нас не услышала пани Полер, держа в руках…

Я открываю глаза. Сажусь в кровати. Я, наверное, спала. Мне снился сон. Но это был сон о том, что когда-то было реальностью. Выскальзываю из постели, матрасные пружины стонут, протестуя, но Хелена даже не пошевельнулась. Укутываю ее одеялом, опускаю ноги в холодные туфли – пальто и так уже на мне – и ощупью нахожу на высокой каминной полке ключ от чердака. Пустая квартира встречает меня гулкой тишиной. Я на цыпочках покидаю спальню и бесшумно закрываю за собой входную дверь.

Как и прежде, мне важно, чтобы соседи ничего не слышали.

Лестница, ведущая на чердак, погружена в чернильную тьму, но я по памяти знаю, куда наступать, чтобы не заскрипели деревянные ступени. Отпираю чердачную дверь. Лунный свет, проникая через окошко в противоположном конце чердака, серебрит бельевые веревки и отбрасывает на пыльный пол причудливые, похожие на привидения тени. Крыша с той стороны, где расположена кирпичная дымовая труба, срезана под острым углом, и я встаю на колени у закрылков, там, где стропила соединяются с полом.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как мы так же стояли здесь на коленях вместе с Изей. Мы тогда провели здесь так много времени целуясь, вместо того чтобы выполнить то, зачем нас сюда послали, и, когда наконец вернулись, пани Диамант устроила нам выволочку. Думаю, она обо всем догадалась. Но мы тогда сделали то, о чем она нас просила.

– Никому не пришло бы в голову заглянуть сюда, – сказал в тот день Изя, жарко дыша мне в ухо, – даже тебе…

Снаружи отверстие совершенно незаметно, оно прячется в тени. Закрылки уходят далеко в глубину, и если лечь на живот и проползти до конца…

Стиснув зубы, я просовываю руку в дыру, на лбу у меня выступает холодный пот. Когда-то, когда я была юной и наивной девчонкой, сыновья Диамантов любили пугать меня страшными историями о мертвецах, которых прятал в закрылках предыдущий хозяин.

Сейчас я, конечно, не боюсь наткнуться на труп, а вот схватиться за мышь вполне возможно. Или даже за крысу, которая запросто может укусить. Или, по крайней мере, бегает там шурша. Однако, когда моя рука дотрагивается до чего-то мехового, оно не двигается и кажется холодным. Я вытаскиваю его на свет.

Это лисья шапка пана Диаманта. А еще меховые воротник и муфта пани Диамант. И меховая подкладка от куртки. И палантин. Целая куча меховых вещей, о которых я совершенно забыла. До тех пор пока они мне не приснились.

Или пока мне не явился Изя и не напомнил о том, что я должна выжить.

Утром Хелена просыпается, укутанная в меха, ей тепло и уютно, и она смеется от счастья. Ей не хочется вылезать из постели, и она нежится в тепле, пока я рассказываю ей о своих дальнейших планах.

У меня есть родственник, самый настоящий. В Лежайске. Не сказать, что мы очень близки, однако, скорее всего, можно остановиться у него на одну ночь, чтобы провернуть там сделку. Он живет в пятидесяти километрах отсюда, это достаточно далеко, так что наверняка там непросто купить меховые вещи. Там это считается роскошью. А мне надо выручить за них как можно больше денег. Хелена плотнее, по самую шею, заворачивается в палантин.

– Стефи, ты уверена, что хочешь это продать?

Я улыбаюсь.

– Подскажи мне, как лучше поступить. Что ты выбираешь: теплый мех или сытый желудок?

Она выбирает еду, ведь и в самом деле умная малышка.

Мне очень нужно, чтобы она вела себя разумно. Эмилька все еще в отъезде, поэтому Хелене придется остаться дома одной, самой готовить себе еду, держать двери на замке и поддерживать в комнате тепло так, чтобы не спалить квартиру.

– Обещаешь, что, пока я не вернусь, ты никуда не будешь выходить, даже поиграть ненадолго? Ты понимаешь, что это очень важно?

Она кивает.

– А если произойдет что-то непредвиденное, ты спустишься к пану Шимчаку, хорошо?

– Не беспокойся, Стефи. Я справлюсь.

И, как это ни легкомысленно с моей стороны, я верю. Оставляю ей двухдневный запас еды, немного оставшихся от нашего стола дров, несколько найденных на помойке старых журналов и ножницы для того, чтобы она сделала аппликацию. Хеленка обещает, что получится очень красиво. И к тому времени, когда из-за горизонта встает позднее зимнее солнце, я уже нахожусь в пяти километрах от Перемышля.

Мне повезло поймать попутную фермерскую повозку и проехать больше двадцати километров. Я слезла с нее совсем озябшей, но леса вокруг так хороши: снежная пыль алмазами сверкает на ветвях деревьев, и туман тает над полями и вершинами холмов. Оставшуюся часть пути проделываю пешком, быстрая ходьба согревает.

В Лежайске дверь мне открывает жена двоюродного брата. При виде меня на лице у нее появляется удивленное и даже слегка подозрительное выражение, но уже через полчаса я получаю за меха вдвое больше против того, что могла бы выручить в любой комиссионке Перемышля. После этого покупаю столько еды, что не в силах унести. Жена кузена интересуется, что я собираюсь делать с таким количеством продуктов, и, услышав в ответ: «Перепродам их», смеется и обещает привезти их мне на следующей неделе, так как она все равно собирается навестить свою сестру, поедет поездом и ей не составит труда передать мне мои покупки.

Переночевав у них на диване, к вечеру следующего дня возвращаюсь домой, в Перемышль, где можно наконец отогреть озябшие руки и опустить натруженные ноги в таз с теплой водой. При виде сокровищ из моего рюкзака Хелена визжит от восторга. Наш роскошный ужин состоит из яиц, ломтиков поджаренного хлеба со сливочным маслом и стакана молока для каждой в придачу; в углу притулился небольшой мешок с углем, а на стену пришпилено множество вырезок из журналов. Не представляю, где Хелена раздобыла булавки, но это и неважно. Если мы будем достаточно экономными, нам хватит еды на четыре, а может быть, и пять недель. Я также смогу подкармливать Макса, Дануту и Хенека.

Мне пока неясно, как мы будем выживать дальше, но сейчас чувствую себя как в тот первый вечер, когда ко мне постучалась Эмилька. Как будто я королева в своем маленьком королевстве.

Во сне я вижу Изю. Но только он находится где-то очень далеко от меня.

Спустя неделю мой двоюродный брат завозит нам два мешка картошки, масло, яйца, свеклу, сушеные яблоки, репу и три связки лука, а еще через четыре недели я завязываю рукава пальто и наполняю сумку и карманы последней передачей для гетто. На этот раз продуктов больше, чем я могу передать Максу через забор, потому что мне надо снабдить их едой на несколько дней. Все прошедшее время я перепродавала продукты, скупала вещи в комиссионных магазинах, а иногда рылась в мусорных ящиках рядом с домами состоятельных людей и, отыскав вещи поприличнее, отстирывала их и чинила. Теперь, когда запасы еды почти подошли к концу, мне опять надо отправляться в путь, чтобы выторговать за них побольше денег и снова купить еды. На это уйдет два, а может, и все четыре дня.

И я не могу допустить, чтобы все это время они голодали.

Выуживаю свою белую нарукавную повязку из узкой прорехи в матрасе и разрешаю Хелене отправиться играть на площадку в конце улицы до моего возвращения или пока она не замерзнет. Для конца февраля стоит на редкость теплая погода, солнышко светит, напоминая миру о наступающей весне. Подойдя к воротам гетто, я вижу, что сегодня дежурит не немецкий, а польский охранник. Несколько человек поблизости пытаются продать продукты, но я заворачиваю в боковой проулок, туда, где расшатанная колючая проволока позволит мне проникнуть внутрь.

Неожиданно мое хорошее настроение куда-то испаряется. Сердце гулко колотится, почти выскакивая из груди. Я слышу немецкую речь и, кажется, ощущаю холод упершегося мне в шею автоматного дула. У меня перехватывает дыхание. Мысли путаются в голове. Прикасаюсь рукой к шее, как будто отодвигая в сторону холодный металл.

Я знаю, что сзади меня нет винтовки.

Но не могу заставить себя открыть глаза. Боюсь смотреть на ограду. Страх сковывает все тело при мысли о том, что может ожидать меня на другой стороне.

А затем задаю себе вопрос: готова ли я оставить Макса, Дануту и Хенека без пищи из-за своего страха?

Открываю глаза. Передо мной всего лишь колючая проволока и старая жестянка из-под помидоров, которую ветер гонит вдоль забора. Проползаю под впивающимися в одежду колючками, поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, надеваю на правую руку повязку и иду вглубь гетто.

Я чувствую на себе взгляды обитателей района, но они избегают встречаться со мной глазами и быстро удаляются. Когда я была здесь в последний раз, люди вели себя иначе. Не знаю, где сейчас живет Макс, на старом ли месте или где-то еще; не знаю, насколько безопасно произносить его имя. Боюсь постучать не в ту дверь. Поэтому спрашиваю о месте проживания не Макса, а Хенека; женщина с заострившимся подбородком и выпирающими из отощавшего тела ключицами указывает мне направление. Кругом так тихо, что я еще долго слышу мягкое шарканье ее удаляющихся шагов. Открываю дверь подъезда, и из глубины дома до меня доносится кашель. Не слышно голосов переговаривающихся между собой людей.

Нигде не видно детей.

Адрес оказался тем же самым: улица Коперника, в самом центре гетто, и на мой стук открывает Данута. Она целует меня в обе щеки, попутно выговаривая мне за то, что подвергаю себя слишком большому риску, и ведет в старую кухню, где все они живут. Увидев еду, она перестает ворчать. Суровый человек, доктор Шиллингер, целует мою руку, а Дзюся, лежащая на кровати, укрывшись отцовской рубашкой вместо одеяла, приветливо машет. Я рада видеть, что все они живы, у меня не было в этом уверенности.

Жалко, что я не принесла больше еды.

– Где Макс? – спрашиваю.

– Он на улице вместе с Суинеком. Ему тяжело находиться внутри, – Данута смотрит себе под ноги. – Он все прислушивается… к звуку шагов на лестнице.

Я понимаю, что она имеет в виду. Слишком хорошо понимаю.

– А старый пан Хирш?

– Он жив.

И все время ворчит, судя по Данутиному сморщенному носику.

– А Хенек? – спрашиваю я.

– С ним все в порядке, – при этих словах лицо Дануты заливает такая густая краска, что мне безо всяких объяснений становится ясно, что он прощен. Я смотрю на ее порозовевшее лицо и вздернутый носик и молюсь про себя о том, чтобы в будущем ей еще долго-долго пришлось прощать Хенека за все, что он может натворить.

Данута быстро прячет еду и торопит меня уходить, попутно давая советы держать голову опущенной и ни с кем не заговаривать, чтобы не привлечь внимания охранников. Она с улыбкой целует меня на прощанье, но в глазах у нее тревога.

Я быстро сбегаю по ступенькам, спугнув попавшуюся на пути крысу и думая, с каким отрадным чувством заехала бы в гетто на танке, сминая по пути ограду из колючей проволоки.

Оказавшись на улице, снова чувствую на себе взгляды. Несмотря на свою худобу, я, видимо, выгляжу слишком здоровой для этого места. На мне пальто и сумка в руках. У меня чистые волосы. Люди слегка поворачивают головы, глядя мне вслед, и я вдруг понимаю, что с таким же успехом могла бы разгуливать по улицам гетто с золотой короной на голове. Слышу окрик.

– Эй ты! Тебе говорю!

Он кричит по-польски. Это поляк. Не сбавляю шага.

– Стой!

Продолжаю идти до тех пор, пока мне на плечо не опускается рука, и, подняв глаза вверх, вижу над собой лицо охранника. Красивое лицо с резко очерченным подбородком и голубыми глазами. Не только язык, но и мундир выдает в нем поляка, и это приводит меня в ярость. Тревога ли в глазах Дануты, страх ли, в котором приходится жить Максу, или незнакомый мужчина, не понять, живой или мертвый, еврей, но в то же время и поляк, лежащий в канаве у ног охранника, наполняют меня таким гневом, что я резко выдергиваю свою руку.

– Что вам от меня надо?

Вид у охранника изумленный. Что, конечно, неудивительно.

– Хочу узнать, что ты здесь делаешь, – он смотрит на мою нарукавную повязку и хмурится. – Ты живешь здесь, в гетто?

Я молчу.

– Предъяви документы.

Не двигаюсь с места.

– Документы!

Неохотно достаю из сумки свои бумаги, отдаю ему, наблюдая, как он пробегает их глазами. На них нет штампа «еврейка».

– Тебе должно быть стыдно, – выговаривает он мне, возвращая документы. – Хорошенькая девушка, а слоняешься по гетто.

«Это тебе, а не мне надо стыдиться», – думаю я, и, видимо, это так ясно написано у меня на лице, что его густые пшеничные брови под козырьком сходятся в сердитой гримасе.

– Отвечай, что ты здесь делала, не то я тебя арестую.

– Продавала кое-какую еду. Что тут такого?

– Закон запрещает помогать евреям.

– Я и не помогаю. Это они помогают мне. Им нужна еда, а мне нужны деньги. Какой закон может мне это запретить?

На мгновение мне кажется, что охранник сейчас улыбнется в ответ на мою дерзость, но я ошибаюсь.

– Мне придется тебя арестовать, – говорит он. – Понимаешь? Моя обязанность как охранника передать тебя гестапо. Здесь опасное место.

Ему нет нужды мне об этом напоминать.

– И в гестапо с тобой не станут церемониться, несмотря на хорошенькое личико. По правде говоря, не думаю, что девушка вроде тебя вообще может выйти оттуда живой.

Он пытается меня напугать, но у него это не слишком получается. Не потому, что я такая уж храбрая, а потому что я ему не верю. Мне очень страшно.

Но при этом во мне по-прежнему клокочет ярость.

Пристально смотрю ему в глаза. У него кривятся губы.

– Ну что же, – говорит он, – будь по-твоему. Я тебя арестую. Пошли. – И охранник быстрым шагом устремляется куда-то по боковой улице.

Я торопливо следую за ним. Сама не могу понять, почему. Он не наставил на меня винтовку. Даже не прикасается ко мне. Он оглядывается, полыхнув в мою сторону взглядом голубых глаз, и ускоряет шаг. А я притормаживаю, глядя, как он идет еще быстрее.

Это очень необычный арест.

Я дохожу до угла и останавливаюсь. Охранник не снижает скорости. Он уже обогнал меня на полквартала. Немного пережидаю, потом делаю гигантский прыжок в сторону. Оказываюсь на другой улице, вне поля его зрения. Никто не кричит мне вслед. Никто не свистит. И я пускаюсь бежать. Бегу со всех ног по боковой улочке, огибаю еще один угол, не забывая прижиматься к стенам домов. И, когда на мгновение оборачиваюсь, чтобы проверить, не следует ли он за мной, вижу лишь мелькание околыша его темно-синей фуражки с золотым ободком. Он выглядывает из-за противоположного угла.

Только теперь до меня доходит, что он пытается помочь мне скрыться.

Кружным путем я пробираюсь через гетто к заветному месту и, убедившись, что поблизости нет ни евреев, ни немцев, ни поляков, проползаю под колючей проволокой, стаскиваю с рукава белую повязку, пробегаю по мосту и оказываюсь на улице Мицкевича. И замечаю на некотором расстоянии позади себя покачивающуюся среди густой толпы на тротуаре синюю полицейскую фуражку.

Охранник вовсе не отпустил меня. Он идет по пятам.

Я убыстряю шаг, стараясь затеряться среди толпы. Дохожу до рынка. Но даже здесь не так много народу, как обычно бывает в это время. Пытаюсь смешаться со снующими вокруг покупателями, раствориться в дыму от костров, спрятаться за женщинами, выкрикивающими сквозь гвалт цены на свой товар, в конце концов ныряю за киоск и продолжаю свой путь, обходя скопившиеся за рыночными прилавками кучи мусора. Долго выглядываю из-за груды кирпичных обломков, так и не убранных отсюда после немецкой бомбежки, – охранника нигде поблизости не видно. Торопливо, то и дело озираясь, проскальзываю под аркой дома № 7 по улице Мицкевича, огибаю заросший травой внутренний двор и вбегаю в парадную.

Хелена уже дома, ее лицо раскраснелось от холода и игры с подружками. Она спрашивает, где я так долго была. Отодвигаю пальцем краешек прикрывающего окно ковра, и у меня перехватывает дыхание. Мой охранник стоит внизу, во дворе, и разговаривает с пани Войцик, вышедшей прогуляться со своей собачонкой. Значит, он сумел проследить за мной. И тут я осознаю собственную глупость.

В документах, которые я ему предъявила, указан мой адрес.

– Кто это? – спрашивает Хелена, выглядывая из-под моего локтя.

– Никто.

Полицейский и пани Войцик, одновременно задрав головы вверх, смотрят на мое окно, и я поспешно убираю палец, чтобы ковер сдвинулся на прежнее место.

– Я хочу есть, – тормошит меня Хелена. – Стефи, а ты не голодная?

– Сейчас вернусь, Хеля.

Она разочарованно вздыхает у меня за спиной, но я уже выбегаю из квартиры и мчусь вниз по лестнице, а потом ожидаю, притаившись за дверью, пока уйдет полицейский. Он улыбается, и на щеке у него появляется ямочка. Как только он уходит, я выскакиваю из подъезда и направляюсь к пани Войцик. Она ждет, пока собака справляет свои дела посреди разросшихся сорняков. Я забыла накинуть пальто и от холода обнимаю себя руками.

– А, это вы, панна Подгорская, – говорит пани Войцик. – Что у вас за дела с полицией?

– Да никаких дел, – отвечаю я. – Что вы ему рассказали?

– Сказала, что вы живете на верхнем этаже вместе с младшей сестрой. Что родители вас никогда не навещают, только родственница бывает. Что вы все время куда-то ходите, но при этом не работаете, и что вы бо́льшую часть времени проводите на рынке и в магазинах, занимаясь торговлей.

Мне раньше не приходило в голову, что пани Войцик так пристально наблюдает за моей жизнью. Еще плотнее обхватываю плечи руками, меня бьет дрожь.

– Ну что ты так на меня смотришь? – говорит она. – Я знаю мужчин. Этого полицейские дела интересуют в последнюю очередь.

– Думаете, мне можно не беспокоиться?

– Послушай, девочка, это же не папа римский. Он обязательно вернется. И единственное, о чем тебе следует беспокоиться, – это о том, что случится спустя девять месяцев после того, как ты впустишь его в дом.

Она издает утробный смешок, и я вдруг понимаю, насколько она мне противна. Покидаю ее вместе с ее собачонкой и торопливо возвращаюсь к себе. Чувствую нервный спазм где-то внутри и знаю, что он меня теперь не отпустит.

Хелена впускает меня обратно в квартиру, и я делаю вид, что у меня хорошее настроение.

– Давай уберемся в комнате, – говорю ей, – и разложим по местам все, что здесь валяется.

– Но я хочу есть!

– Это не займет много времени.

Сестра недовольно бурчит, но берется за швабру, а я тем временем убираю излишки еды в шкаф, подальше от чужих глаз, прячу свою нарукавную повязку в прореху в матрасе и оглядываю комнату в поисках вещей, которые не должны попасться на глаза полицейскому.

Складываю в стопку журнальные вырезки и неожиданно обнаруживаю под ними два нераспечатанных конверта.

– Что это? – спрашиваю я у Хелены.

– Ой! Это почта, пан Дорлих принес их, когда тебя не было. Я забыла…

Схватив один из конвертов, я поспешно вскрываю его. Письмо из Германии, из Зальцбурга. Оно от нашей матери. Она не пишет много: работает на фабрике, Стась, мой брат, работает вместе с ней, и она очень просит меня сходить на ферму, чтобы повидать Хелену, убедиться, что с ней все в порядке, и передать ей, что мама ее любит и скучает по ней. Эту часть мы вместе с Хеленой перечитываем трижды. После этого я открываю второй конверт и, прочитав письмо, кладу его на стол.

Это письмо из Бюро трудовых ресурсов. У меня есть работа. Хорошая работа. Приступать надо послезавтра.

Так дорого обошедшаяся мне взятка наконец достигла цели.

Мы празднуем это событие консервированной ветчиной на ломтиках поджаренного хлеба, и сразу после ужина Хелена засыпает. А я долго сижу возле печки и пью чай, думая о моей новой работе, об Изе и Максе, но при этом меня не отпускают мысли о красавчике полицейском. И, как только я допиваю остывший чай и достаю из-под подушки ночную рубашку, раздается стук в дверь.

Комендантский час давно наступил. Время, по-видимому, уже за полночь. Но на полицейских этот запрет, скорее всего, не распространяется. Я снова чувствую нервный спазм в животе. Машинально приглаживаю волосы и открываю дверь, заранее для себя решив, что ни за что не впущу его в квартиру.

Только это не он.

– Фуся, – говорит Макс, с трудом переводя дыхание, – я только что чуть не убил полицейского.