Вернувшись с рынка, стучу в дверь условным стуком, слышу, как чиркает по стене вытаскиваемый из дверной ручки стул, и Хелена открывает дверь, аж подпрыгивает от возбуждения. Я не даю ей ничего сказать прежде, чем запру дверь на замок, после чего она выпаливает:

– Ты встретила Эмильку, когда поднималась по лестнице?

– Нет. А что случилось? – Внутри у меня все сжимается. – Она заходила сюда?

– Она стучалась в дверь, но я сказала, что ты не можешь выйти. Она спросила, почему, и я ответила, что ты заболела, но она все равно хотела войти, чтобы спросить, как тебе помочь, но я сказала, что нельзя, потому что ты заразная.

Хелена произносит свою речь на одном дыхании. Я бы предпочла, чтобы она просто сказала, что меня нет дома и я приду позже, но ведь Эмилька все равно могла бы захотеть войти. С соседкой у нас будет проблема до тех пор, пока мы не сможем…

Как бы то ни было, я буду делать что должно, у меня нет другого выхода.

Я смотрю на Хелену, ожидающую моей реакции, и целую ее в голову.

– Я притворюсь, что больна.

Все-таки она очень умная малышка.

Войдя в спальню, я вижу сидящего в кровати Макса. Рядом стоит пустая чашка, значит, Хелена напоила его чаем. Вид у Макса ужасный, но, слава Богу, температура у него, кажется, снизилась.

– Фуся, – говорит он, опустив глаза, – мне придется попросить тебя об одолжении.

Я выкладываю на стол свертки и пакеты. Если мы будем экономить и ограничимся двумя небольшими порциями в день, нам хватит еды на три дня. Понятия не имею, что нам делать после этого. Если, конечно, нас не убьют раньше.

Интересно, о чем еще хочет попросить меня Макс?

– Мой брат, – начинает он, – Хенек… Он не знает…

Последний его брат, оставшийся в живых. И Хенеку неизвестно, что стало с его семьей.

– Не знаю, что он сможет предпринять, – говорит Макс, – но он ни в коем случае не должен возвращаться в гетто. Он должен использовать любую возможность для спасения. Он не знает… как это было. Его не было на месте, когда увозили наших родителей. Как я могу ему об этом написать?

Конечно, он не может. Немцы обязательно прочтут письмо, и страшно представить, что они после этого сделают с Хенеком. Я вздыхаю.

– Схожу туда сегодня, – говорю я. – В любом случае считается, что я болею.

Ферма, на которой работают евреи из перемышльского гетто, раньше принадлежала еврею. Немцы конфисковали ее в пользу Фатерлянда. Производство находится в одиннадцати километрах от города. Ведущая туда дорога проходит мимо замка, его башенки и барельефы напоминают иллюстрацию к волшебной сказке. Мои сестры любили устраивать здесь пикники, но сейчас воспоминания о тех днях поблекли, как выцветшая на солнце фотография. Сегодня небо застилают низкие серые облака, дует ледяной ветер, и мне трудно припомнить день, когда надо мной не довлел бы страх смерти.

Я оставила Хелену одну со спрятанным в квартире евреем – хуже не придумаешь.

Ускоряю шаг. Передо мной расстилается совершенно плоский открытый ландшафт, вокруг не видно ни одного холмика, за которым можно было бы укрыться, и, когда вдали появляются возвышающиеся над убранными полями крыши амбаров, оказывается, что расстояние до них гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Задыхаясь от быстрой ходьбы, я наконец подхожу к охраннику.

Это поляк, он курит, прислонив ружье к воротам фермы; его нос покраснел от холода, поднятый воротник натянут по самые уши. Скорее всего, где-нибудь рядом с ним прячется бутылка водки. Я прошу у него позволения повидаться с Хенеком, и он, как кажется, не против, ему это просто неинтересно. Он не очень-то и следит за заключенными, им отсюда все равно никуда не деться.

Я разыскиваю Хенека и Дануту в части амбара, застроенной ярусами деревянных нар, сбоку к ним приставлены лестницы. Некоторые узники лежат на них, другие теснятся вокруг костра, наполняющего амбар дымом, но не дающего особого тепла. Пахнет коровником.

Вскочив на ноги, Хенек бросается ко мне и целует в обе щеки – удивительный для него жест. Данута жмет мне руку. В амбаре холодно и грязно, они оба очень худые, но их худоба не такая, как у людей в гетто. И взгляд у них не такой, как у обитателей гетто. Выражение лица другое.

В нем нет страха.

Хенек усаживает меня на полено возле двери, и я рассказываю ему то, ради чего пришла сюда. Что Хаима больше нет и что Макс изранен, но жив и прячется у меня. Хенек хмурится и потирает голову ладонью. В точности как это делает Макс. Я раньше никогда этого не замечала.

– Но мы ведь не знаем наверняка, что Хаим погиб, не правда ли? – говорит он. – Макс этого не видел…

– Он не стал прыгать, Хенек. Он остался в поезде.

– Я как раз это и имею в виду, – отвечает он. – Так же как Mame и Tate.

– Что теперь будет делать Макс? – вмешивается в разговор Данута.

– Мы пока не знаем, но… – Я придвигаюсь к ним вплотную. Охранников поблизости не видно, но люди рядом с нами явно прислушиваются к нашему разговору, и, кто знает, вдруг один из них решит, что, выдав нас немцам, он сможет заработать дополнительный паек или еще какие-нибудь поблажки.

– Он просил передать, чтобы вы не возвращались в гетто. Чтобы вы использовали для этого все возможности. И, – я обвожу взглядом амбар, – отсюда довольно просто убежать. Мне кажется, вы могли бы…

– Убежать отсюда? – переспрашивает Хенек. – Не думаю, что все так плохо. Макс преувеличивает. Худшее, скорее всего, позади.

Я смотрю на него в недоумении.

– Хенек, в гетто вас убьют. Макс говорит, что они хотят убить всех евреев, до последнего…

– И что же он хочет, чтобы мы сделали? Чтобы мы спрятались в лесу и умерли там от голода? Здесь у нас, по крайней мере, есть еда и крыша над головой, а в гетто уже почти никого не осталось. Возможно, нам даже удастся занять там отдельную квартиру.

Я застыла, сидя на чурбаке, потеряв от изумления дар речи. Как Хенек может говорить такое после того, что сейчас услышал от меня? После того, что случилось с его родителями, двумя его братьями и, скорее всего, с его сестрой.

Данута берет меня за руку.

– Спасибо, что пришла, Фуся. Пойдем, я провожу тебя до ворот.

Когда мы выходим из сарая и оказываемся на некотором расстоянии от двери, она поворачивается ко мне.

– Не сердись. Он просто делает вид… Только так он может… – Она кусает губы. – Он не видел, как увозили его родителей… А насчет того, что видел, убеждает себя, что ничего особенного не происходит. Так ему легче.

Я не могу это понять, но согласно киваю.

– Передай Максу, что я поговорю с Хенеком. Через три дня нас должны отправить обратно, но мы постараемся как-нибудь здесь еще остаться. Может быть, найдем для себя какую-нибудь незаконченную работу…

– Данута! – окликает ее Хенек из сарая.

Она останавливается.

– Мне надо идти, – говорит она. – Дай мне свой адрес, чтобы я могла написать, где мы будем.

Я называю свой адрес и, подойдя к воротам с охранником, машу ей на прощанье рукой. У Дануты милая улыбка, вздернутый носик и растрепанные кудри. И она явно неглупа. Интересно, что она нашла в этом Dummkopf Хенеке?

На обратном пути человек с запряженным в повозку осликом предлагает подвезти меня до города, но для меня это чересчур медленно. В голове у меня навязчиво, как кадры из кинофильма, проносятся картины появления у нас в квартире гестаповцев, обнаруживающих там мою сестру и Макса. Одиннадцатикилометровый путь до дома я проделываю с такой скоростью, как будто опаздываю на поезд, и, когда наконец поворачиваю ключ во входной двери, меня встречает полная тишина. В квартире так тихо, что сердце замирает у меня в груди.

Дома никого нет.

Их забрали.

Их увели.

Я вбегаю в спальню.

И они здесь, Хелена и Макс, рядышком, мирно спят; Хелена руками обвила его покрытую синяками шею.

Если бы нацисты сейчас постучали в нашу дверь, я вцепилась бы им в горло, но не позволила бы нарушить этот мирный сон.

Проходит три дня, и в нашу дверь стучат, но это не гестапо. На пороге стоит Данута.

– Я сбежала, – говорит она. – От Хенека!

Вид у нее при этом не менее удивленный, чем у меня.

– Я думаю, Макс прав, – говорит девушка. – В гетто нас убьют. И… – она судорожно вздыхает, – знаете, мои родители тоже погибли.

Я открываю дверь шире и впускаю беглянку внутрь.

У меня нет ни малейшего понятия, что с ней делать.

Наша спальня слишком мала для четверых: не проходит и трех дней, как назревает скандал. В ответ на мой запрет пойти играть на улицу с детьми Хелена в ярости пинает стол ногой, но откуда я знаю, что она там будет рассказывать? В отместку она съедает все имеющееся у нас масло. Ложкой. Без остатка. Тут уже я теряю терпение. Макс с трудом садится в постели, на нем нет рубашки, и я пока не знаю, где раздобыть для него новую. Его тело покрыто синяками, корка на подсыхающих красных рубцах часто лопается, и они снова начинают кровоточить. К счастью, у него нет лихорадки.

– Поди сюда, Хелена, посиди со мной, – говорит он. – Я расскажу тебе сказку…

– Мне надоели сказки! – вопит сестра.

Макс уже как минимум по два раза рассказал ей все известные в Польше сказки. В последнее время он начал выдумывать их сам. Какие-то у него получаются, какие-то – не очень.

– Знаете, что я думаю? – спрашивает Данута. Никто никогда не знает, о чем она думает, так что это интересно. – Я думаю, что Хеля умеет хранить секреты. Правда, Хеля?

Я качаю головой. Этот секрет слишком важен, чтобы доверить его шестилетке. На кону стоит наша жизнь. Но Хеленино лицо светлеет. Данута раскрывает объятия, и та забирается к ней на колени.

– Если кто-нибудь спросит у тебя, кто живет с тобой в квартире, что ты ответишь? – спрашивает Данута.

– Я скажу: моя сестра, – отвечает Хелена.

– А кто-нибудь еще?

Она отрицательно мотает головой.

– А что, если кто-нибудь скажет: «Но, знаешь, малышка, я слышал у вас в квартире голоса…» – Данута произносит это с забавным немецким акцентом и угрожающей интонацией, так что Хелена начинает хихикать. Я поднимаю бровь.

– «Скажи-ка, маленькая Fräulein, не прячется ли у твоей сестры там, наверху, какой-то человек?» – Что ты на это ответишь?

– Я скажу, что сестра рассказывает мне сказки и иногда она говорит мужским голосом, и это очень смешно.

Мы с Максом переглядываемся, и он пожимает плечами. Мне приходится признать, что Хелена нашла удачный ответ. Данута улыбается.

– А что, если кто-нибудь захочет подняться с тобой в квартиру, чтобы самому убедиться? Что ты, Хеля, ответишь этому человеку?

– Скажу, что моя сестра болеет и что она заразная. И что я тоже болею, и попробую этого человека обнять.

Данута смеется, и Хелена одаривает меня торжествующей улыбкой.

– Ладно, иди погуляй, – вздыхаю я. – Выйди сегодня на часок, и, если все пройдет благополучно, завтра мы опять попробуем. Согласна?

Но Хелена, не дослушав, уже мчится по коридору и распахивает входную дверь. Я стараюсь дышать ровно, но мне страшно. Начинаю складывать в стопку оставшиеся после завтрака тарелки, и одна звенит у меня в руках.

Терпеть не могу бояться.

– Стефи!

Мы застываем, в руках у Дануты одеяло, которым она собиралась укрыть Макса. Голос слышен у входной двери. Дверь за Хеленой осталась незапертой.

– Фуся! – Голос опять зовет меня по имени. В коридоре раздаются шаги.

Макс кидается на пол и ныряет под кровать. Дверь в спальню распахивается.

– Привет, – говорит Эмилька. – Я встретила Хелю на лестнице и подумала, что ты, наверное, уже поправилась. Наконец-то.

Я пытаюсь изобразить на лице спокойствие. Данута застыла с одеялом в руках. Эмилька разглядывает нас попеременно.

– Кто это? – спрашивает она у меня.

– Это моя двоюродная сестра, – быстро произношу я, – Данута.

– А, – говорит Эмилька, – так это и вправду твоя двоюродная сестра? – Она моргает. – А по какой причине вы обе здесь прячетесь? Вы не выглядите особенно больными.

Эмилька смотрит на меня, но я вижу стоящую у нее за спиной Дануту, и вид у нее действительно больной. Я улыбаюсь, ставлю на стол тарелки и прикрываю дверь.

– Мне следовало догадаться, что я не смогу ничего от тебя утаить, – говорю со вздохом. – У нас и вправду есть причина прятаться. Но я очень тебя прошу, Эмилька, пожалуйста, никому ничего не рассказывай.

Эмилька отрицательно мотает головой. Она смотрит на меня с жадным любопытством. Мне кажется, что Дануту сейчас вырвет.

– Данута прячется, потому что она…

Я вижу, как Данута задерживает дыхание.

– Потому что она беременна, и ее родители не должны об этом узнать.

Как видно, умение быстро придумывать ложь у меня в крови.

Данута падает на стул рядом с кроватью.

– Ох! – восклицает Эмилька, оборачиваясь к Дануте. – Ох, бедняжка! Вы и вправду выглядите нездоровой…

Эмилька садится на кровать и берет ее за руку.

– Вам нужен… – Она снова переводит глаза с меня на Дануту и обратно, – вам нужен… совет?

Мы с Данутой переглядываемся.

– Потому что, если вам нужен совет, – говорит Эмилька, – я могу рассказать, что надо делать.

– Да, конечно, расскажи, пожалуйста, – говорю я и, как только Эмилька отводит от меня глаза, жестом приказываю Дануте вступить в разговор. Та со слабой улыбкой кивает Эмильке.

– Вам нужна бадья, – начинает объяснять Эмилька, – большая, мы наполним ее горячей водой, настолько горячей, насколько вы только можете вытерпеть, хорошо? Вам надо будет просидеть в ней полчаса…

«Ох, бедный Макс», – проносится у меня в голове.

– А спустя полчаса вам надо будет побегать вверх-вниз по лестнице, чем больше, тем лучше. По всем трем пролетам, так, чтобы как следует вспотеть, а после этого мы снова посадим вас в воду…

Данута кивает.

– Давайте начнем прямо сейчас. У меня внизу есть бадья, – говорит Эмилька. – У Фуси нет ничего нужного размера. – Она поглаживает Дануту по коленке. – Я сейчас вернусь!

И она выбегает из квартиры.

Данута вскакивает со стула и поворачивается ко мне.

– Ты вообще думаешь, что ты…

– Она спасает твою жизнь, – говорит Макс, высовывая голову из-под кровати.

– Послушай, – шепчу я ему, – повернись к стенке и закрой глаза. И не чихай. Не потягивайся и смотри, чтобы твои ноги не торчали из-под кровати. Старайся вообще не дышать. И заткни уши!

Макс снова исчезает под кроватью.

– Мне хочется тебя убить! – шепчет Данута, заслышав шаги на лестнице.

– А ты бы предпочла, чтобы гестапо сделало это с тобой? – отвечаю я ей.

Она прикусывает язык.

После того как Данута дважды отсидела в бадье с горячей водой и от души набегалась вверх и вниз по лестнице, я интересуюсь у Эмильки, к какому времени ей надо быть в фотоателье.

– Ой! – восклицает Эмилька и, поцеловав нас обеих и велев продолжать процедуры, убегает. Данута с трудом встает на ноги, и я протягиваю ей полотенце. Она вытирается, розовая от горячей воды, беготни и смущения.

– Думаешь, это действительно помогает? – спрашивает она, оправляя платье.

Пожимаю плечами. Моя мать была повитухой, она бы, наверное, посмеялась. Я поднимаю бровь.

– А в чем дело, тебе это нужно?

– Пожалуйста! – раздается из-под кровати сдавленный голос Макса.

Данута шлепает меня по руке и улыбается.

Потом возвращается запыхавшаяся и довольная Хелена; она вприпрыжку поднималась по лестнице, ее щеки разрумянились от свежего воздуха.

– Никому ничего не сказала, – сообщает она, пока я запираю за ней дверь. – Говорила же тебе. А где Макс?

Она поднимает одеяло и заползает под кровать.

В следующую пару дней Эмилька трижды заглядывает к нам, интересуясь, подействовал ли ее совет и удалось ли Дануте разрешить проблему. Мы рассказываем ей, что все получилось. И это отчасти правда. Благодаря Эмильке все жильцы теперь принимают Дануту за мою испорченную кузину из Бирчи. И, хотя я и не могу отправить ее за покупками, она, по крайней мере, может, ничего не опасаясь, развесить белье сушиться на чердаке, и ей не надо втискиваться под кровать каждый раз, когда соседи стучатся к нам, чтобы забрать ключ от него.

Поэтому, когда я иду к дверям, чтобы в очередной раз отпереть дверь, она стоит у меня за спиной. Только на этот раз это не соседка. И даже не Эмилька. Это мужчина. Незнакомец в ветхом пальто; он не здоровается и не задает вопросов. Он просто тычет пальцем мне за спину и говорит:

– Вот еврейка, которую я искал.

Прислонившись к дверному косяку, я гляжу на незнакомца во все глаза, как будто передо мной сам дьявол. Человек переминается с ноги на ногу, теребя в руках шляпу, пока Данута, присев к столу, читает принесенное им письмо. Он непохож на сотрудника тайной полиции, но, может быть, они специально так маскируются? Я останавливаю взгляд на Эмилькиной бадье: пожалуй, она более всего подойдет в качестве оружия. Данута шмыгает носом и кладет письмо на стол.

– Это от Хенека, – говорит она. – Он вернулся в гетто и хочет, чтобы я присоединилась к нему. Встретил этого человека возле ограды и обещал заплатить ему за то, чтобы тот провел меня. Он ждет меня. И действительно меня любит. Что же мне делать?

«Что ты можешь сделать, – думаю я, – так это отправиться к Хенеку и дать ему хорошую оплеуху. Чем он думал, когда давал какому-то незнакомцу мой адрес да еще рассказывал, что у меня прячутся евреи? К тому же он пишет обо всем этом в письме и отдает неизвестно кому, чтобы тот тащил послание через весь город».

Он добьется того, что нас всех убьют.

Хотя я с удовольствием сперва пришибла бы его самого.

– Он хочет, чтобы я расписалась на письме в знак того, что прочитала, если решу не возвращаться, – говорит Данута. – Фуся, я должна вернуться? Что мне…

– Ты не можешь идти сейчас в гетто, – выпаливаю я. – Мы придумаем план, чтобы это было безопасно…

– Но этот человек не уйдет без моей подписи.

Незнакомец прочищает горло.

– Этот еврейский парень сказал, что заплатит мне больше, если я принесу письмо с подписью, и так я и сделаю.

Трудно придумать, что еще требуется этому человеку, чтобы сдать нас гестапо.

– Я не убийца, – говорит он. – Мне просто нужны деньги.

Я протягиваю Дануте свою единственную ручку, меня трясет от злости. Человек выхватывает у нее подписанное письмо.

– Я не убийца, – повторяет он, открывает дверь и устремляется вниз по лестнице.

Макс высовывает голову из-под кровати.

– Возможно, Хенек прав: этот человек просто хочет, чтобы ему заплатили.

Я думаю, что у нас нет способа узнать, так ли это на самом деле.

– Что за yutz![26] – восклицает, лежа на полу, Макс. Он имеет в виду своего брата.

Я с ним полностью согласна.

Закрывшись вдвоем в пустой диамантовской гостиной, они долго совещаются и, когда наконец возвращаются, Макс заявляет, что просил меня только об одной ночи. А я подарила ему целых две недели. И вместо благодарности они подвергают опасности наши с сестрой жизни. Я и без того сделала для них все, что смогла. Они возвращаются в гетто.

Я не хочу, чтобы Макс уходил. По ночам его мучают кошмары. Меня мутит от страха при мысли, что никто из семьи Диамант никогда уже не вернется. Отчасти чувствую облегчение оттого, что Хелена теперь будет в безопасности. Но одновременно меня охватывает ощущение потерянности и пустоты. Как будто я полая тыква-горлянка, внутри которой громыхают сухие семечки.

После захода солнца они уже готовы отправиться в путь, и Хелена плачет оттого, что Макс уходит. Он целует ее в голову и говорит, что, когда война закончится, они поедут на море, чтобы она бегала по песку и играла в соленых морских волнах. Как видно, он рассказывал ей какую-то историю про море, когда я ходила на рынок, потому что Хеленино лицо расцветает улыбкой.

– Ты в самом деле обещаешь, Макс?

– Обещаю, – улыбается тот в ответ.

Я бы предпочла, чтобы он не давал обещаний. Особенно сейчас, с еще не до конца зажившим лицом.

Мы закрываем Хелену в квартире, и я спускаюсь по лестнице, чтобы убедиться, что никто из соседей не увидит выходящего из моей квартиры мужчину. Чем больше я думаю об их решении, тем гибельнее оно мне представляется. В гетто Максу не будет положен паек, так как в списках у немцев он значится мертвым. А что с ним произойдет, если они узнают, что он жив? Данута пытается меня успокоить, убеждая, что он не будет попадаться нацистам на глаза. Как и Службе порядка. И полякам. И что у нее есть немного денег и она с ним поделится.

Но я все равно чувствую себя ужасно. Как тогда, когда в последний раз видела свою babcia. Как при взгляде на лицо немецкого солдата, охранявшего Яновский концентрационный лагерь.

После всего пережитого так трудно поверить в хорошее.

Я думаю, что этот страх – главное оружие Гитлера против нас.

Мы берем Макса под руки с двух сторон и идем вместе с ним по улице.