– Макс!

Он моргает, глядя на меня, и лампочка у него над головой мигает, готовая вот-вот погаснуть. Вокруг глаз у него черные круги, кожа на одной стороне лица содрана, порванная в клочья рубаха – в засохших потеках крови. Обхватив себя одной рукой, другой он, чтобы не упасть, держится за дверной косяк.

– Фуся, – шепчет он еле слышно.

Я втаскиваю его внутрь квартиры, и он спотыкается, едва удержавшись на ногах. Захлопываю и запираю за ним дверь, и Макс по стене оседает на пол.

– Мне нужна… ночь. Только одна ночь…

Я сажусь рядом с ним на корточки. Его трясет от холода.

– Хеля, – поворачиваюсь я к сестре, стоящей у меня за спиной с округлившимися от удивления глазами, – пойди на кухню и посмотри, не осталось ли в кастрюле на плите теплой воды. Если нет, согрей новую. Но только не включай электричество. Я зажгу масляную лампу. Мы не должны никого разбудить. Можешь это сделать?

Она кивает, не отрывая взгляда от Макса, а затем упархивает на кухню в своей ночной рубашке. Я дотрагиваюсь до его ободранной щеки. Кровь на ней уже засохла. Он сидит с закрытыми глазами.

– Тебя кто-нибудь видел по дороге сюда? – спрашиваю я шепотом. Его голова свесилась набок. – Макс, ответь мне! Кто-нибудь тебя видел?

Он, морщась, мотает головой.

– Ты один?

Его лицо искажает мучительная гримаса. Потом он с трудом произносит:

– Я выпрыгнул.

– Ты выпрыгнул?

– Из вагона.

– Ты выпрыгнул из движущегося поезда?

Он медленно открывает глаза. Бездонные, темно-карие. С нависшими над ними тяжелыми веками.

– Мне нужна… одна ночь. Пожалуйста, Фуся.

«Так, – думаю я. – Так. Что ты собираешься делать, Стефания, Стефи, Стефуся Подгорская? Что ты собираешься делать?»

Надо его согреть. Вымыть. Накормить.

– Пойдем, – говорю я. Он не двигается.

– Вставай, – повторяю я. – Тут только несколько шагов…

Он со стоном встает на ноги и, опираясь на меня, пошатываясь, доходит до нашей спальни. Входит Хелена, бережно, как чашу со святой водой, неся кастрюлю для супа. Она осторожно водружает ее на плиту, а я быстро расстилаю на кровати банное полотенце. Макс ужасно грязный. Я зажигаю лампу и начинаю расшнуровывать его ботинки.

– Там еще осталось немного горячей воды, – говорит Хелена, – я ее вылила в чашку.

– Ты знаешь, как заваривать чай?

– Да, – отвечает она, не спуская глаз с Макса.

– Тогда пойди и завари чай. Пожалуйста. И положи в чашку две ложки сахара. И еще подбрось в печку угля.

Теперь сестра уставилась на меня. Уж очень все необычно. Однако она не произносит ни слова. Молча закладывает в печку уголь и заваривает чай.

Макс то ли уснул сидя, то ли потерял сознание. Я расстегиваю его рубаху и обнаруживаю, что его рваная одежда задубела от засохшей крови. Он просыпается, когда стягиваю с него прилипшую к телу одежду, и сдавленно постанывает от боли. На одной стороне туловища у него содрана кожа; рана неглубокая, но по всей поверхности, а на груди огромный синяк, я такого никогда не видела. Он, как чудовищный фиолетово-малиново-зеленый цветок, покрывает всю грудь от подмышки до подмышки и спускается вниз по животу. Я готова поклясться, что ребра у него сломаны.

Остается лишь радоваться, что его не застрелили.

Вода на плите немного согрелась, и я начинаю осторожно смывать засохшую кровь с лица и груди Макса, из-за чего его раны местами снова начинают кровоточить. Все это время Хелена неподвижно стоит у меня за спиной, и я обнаруживаю ее, лишь когда в чашке, которую она держит в руках, звякает ложечка. Она боится подойти к нам ближе и передает чай мне.

– Возьми, – я протягиваю чашку Максу, – выпей.

Он пытается пить, но покрытые коростами руки не слушаются, его все еще бьет крупная дрожь. Мне приходится придерживать чашку. После этого сажусь с ним рядом и продолжаю отмывать его от крови и грязи, стараясь по возможности не причинять боль. И вдруг он начинает плакать. Слезы катятся из-под опущенных век по небритым щекам.

О, Макс…

Я хочу знать, что он пережил. И где все остальные.

Но не хочу расспрашивать при сестре.

Отмыв его насколько возможно, я натягиваю на себя платье и вытаскиваю из-под него ночную рубашку. После этого надеваю ее на Макса, помогая ему просунуть израненные руки в рукава. Мне не хочется, чтобы он испачкал кровью простыни. Пусть уж лучше рубашка будет в пятнах, не так уж она и хороша.

– Снимай брюки, – приказываю я ему, – мы уложим тебя в постель.

Он повинуется и осторожно опускает голову на подушку, – я вижу, как ему больно, – затем медленно вытягивает ноги под одеялом. Я укрываю его до самого подбородка. Еще пару минут Макса сотрясает дрожь, но вскоре он проваливается в сон.

Хелена сидит на полу возле плиты, скрестив ноги и поджав под себя пятки, и пристально наблюдает за происходящим.

– Стефи, – наконец спрашивает она, – кто он такой?

– Его зовут Макс. Он раньше здесь жил.

Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

– Это твой друг? Он называл тебя «Фуся».

Я смотрю на Макса, прислушиваюсь к его прерывистому дыханию.

– Да, это мой друг. Его семья… они все здесь так меня называли.

– Он еврей?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Почему ты об этом спросила?

– Потому что его били.

Потому что в мире, в котором живет моя сестра, евреев избивают. Ничего другого она просто не помнит. Я встаю рядом с ней на колени так, чтобы при свете лампы она видела мои глаза.

– Макс – это наша тайна, – говорю я ей. – Это наш с тобой очень большой секрет, о котором мы не должны никому рассказывать. Ни Эмильке, ни твоим подружкам на улице, никому. Если мы проговоримся, Максу будет очень плохо, даже хуже, чем сейчас. Понимаешь?

Хелена кивает с очень серьезным выражением лица, и мне кажется, что она все поняла, но тут сестра спрашивает:

– И он будет спать на нашей кровати?

– Да. Он будет спать на нашей кровати.

Она покорно вздыхает. Глаза у нее закрываются.

Я сооружаю для Хелены гнездышко из своего пальто рядом с печкой, подсовываю ей под голову вместо подушки свернутую валиком юбку и иду к входной двери, чтобы просунуть сквозь ручку ножку стула. Когда возвращаюсь в комнату, Хелена уже спит. Улица за нашими окнами пуста и угрюма. Я подпираю стулом дверь спальни, задуваю огонь в лампе, пододвигаю другой стул к кровати и сажусь рядом с Максом.

Вглядываюсь в его покрытое синяками, с содранной кожей лицо. Он жив. Дышит. Изранен. Но он живой. И вдруг понимаю, что, возможно, мне не хочется знать о том, что случилось, потому что это знание причинит боль.

Внезапно просыпаюсь. Оказывается, и не заметила, как уснула. Выпрямляю спину и протираю глаза. Хелена мирно спит, свернувшись калачиком в своем гнездышке из пальто. Но Максу снится сон.

Это не просто сон – его мучает кошмар.

Его голова мечется по подушке, рукой с содранной кожей он прикрывает глаза.

– Mame, – бормочет он.

– Ш-ш-ш, – шепчу и кладу руку ему на грудь. Он снова что-то бормочет, и я наклоняюсь к нему поближе, но не могу разобрать слова. Может быть, это «Эрнестина» или что-то другое, но вдруг он отчетливо произносит:

– Прыгай. Прыгай!

Вместе с криком Макс широко открывает глаза. Я зажимаю ему рот ладонью, и на мгновение мне кажется, что он может меня ударить. Наконец в глазах у Макса появляется осознанное выражение, и он перестает метаться. Я убираю ладонь и качаю головой.

Он кивает, все еще тяжело дыша.

Некоторое время сижу молча, давая ему успокоиться, затем спрашиваю:

– Хочешь поесть?

Он снова кивает. Даю ему ломоть хлеба с остатками масла и чашку воды. Макс приподнимается в постели, чтобы поесть, а я пристраиваюсь на краешек кровати рядом с ним, стараясь не шевелиться, чтобы не причинить ему боли. Больше не могу сдерживаться. Я должна знать.

– Макс.

Он застывает.

– Где Хаим?

Он не смотрит на меня. Снова опускается на подушку, моргает, глядя в темный угол комнаты.

– Это твоя сестра? – спрашивает он.

– Да.

Я выжидаю минуту, потом повторяю вопрос:

– Макс, где Хаим?

– Его нет, – отвечает тот шепотом. – Он не спрыгнул. Обещал, но не прыгнул.

– Что произошло?

Он опять, моргая, смотрит в пустоту, и мне кажется, что не станет отвечать, но наконец говорит:

– Мы построили укрытие. Тайник в подвале. Туда вела дверь, но мы ее замаскировали, построив поверх нее стену, а подвальные окна заложили мешками с песком и засыпали соломой. Когда началась акция, мы, пятьдесят или шестьдесят человек, спрятались там в темноте…

Я помнила это чувство, когда мы прятались во время бомбежки.

– А где были Хирши? И Шиллингеры?

Макс покачал головой.

– Их не было в списке. Гестаповцы ходили от квартиры к квартире и тех, кто был в списке, но не явился на сборный пункт, расстреливали на месте. Нам было слышно. Выстрел за выстрелом. Снова и снова. Может, было бы лучше, если…

– Ты тоже был в списке?

– Да. И Хаим. Поэтому мы спрятались. Мы прятались целый день, и я смотрел, там между мешками с песком была крошечная дырочка, но через нее было видно… – Он зажмурился. – Я видел, что они делали… видел… с младенцами. За что, Фуся? За что?

Я не знаю. Протягиваю ему руку, и он крепко стискивает ее в ладони.

– Мы весь день сидели тихо, даже дети молчали, и, когда акция уже почти подошла к концу, ружейный штык проткнул мешок с песком и солому, впустив в подвал немного света. Это был полицейский из Службы порядка, который, угрожая бросить в подвал гранату, потребовал выйти, если кто-нибудь там прячется. Я жестом руки призвал всех сидеть тихо и не шевелиться, так как он не знал, что мы здесь. Он уже собирался уходить, они бы нас не нашли. Но в это время женщина, сидевшая возле окна, потеряла голову, и, прежде чем я успел ее остановить, разбросав в стороны мешки с песком, вытолкнула наружу свою маленькую дочку, велев ей спасаться бегством. Тогда этот негодяй из Службы порядка, схватив девочку, поволок ее к гестаповцам, которые избивали ее до тех пор, пока она не показала им вход…

Я кладу другую ладонь поверх его руки. Он говорит все быстрее.

– Явились гестаповцы и вытащили нас из подвала, избивая прикладами и стреляя в тех, кто падал. Потом они выстроили оставшихся в шеренгу, и Хаим сказал мне… он сказал, чтобы я повернулся и подставил грудь под дуло винтовки, потому что они не смогут расстрелять нас дважды. Но тут пришел эсэсовец и сказал, что в вагонах еще есть место и что им нужны жирные евреи… для мыла. Я не хотел, чтобы из меня сделали мыло, Фуся.

Я помотала головой.

– Вагон был так набит людьми, что трудно было дышать, я с трудом мог пошевелить руками. Один мужчина рядом со мной повесился на брючном ремне, и я подумал… – по его лицу снова покатились слезы, – подумал, что лучше умереть самому, прежде чем они убьют меня. В брюках были спрятаны зубоврачебные щипцы, я разрезал ими проволоку на окне, и Хаим пообещал… он обещал, что выпрыгнет сразу же вслед за мной, чтобы нам вместе умереть, и люди подняли меня и стали выталкивать из окна. Но они выталкивали меня головой вперед, и это было глупо. Я не хотел вылететь из вагона вниз головой и погибнуть под колесами поезда. Хотя я и хотел умереть. Поэтому я потребовал, чтобы они втащили меня обратно и снова вытолкнули, но уже ногами вперед. Я висел, схватившись рукой за окно, потом поезд стал делать поворот, и я упал на насыпь, ударившись о столб ограждения. Когда я очнулся, то увидел хвост уходящего поезда. Я был жив, но моего брата не было видно нигде поблизости, и я взмолился Богу, вопрошая, почему так случилось.

«Потому что тебе предначертано остаться в живых, Макс, – думаю я, держа его руку. – Потому что тебе предназначено выжить».

Но я не могу произнести это вслух. Невелико утешение – остаться в живых, когда погибла вся твоя семья.

– Я нашел еще двоих, выпрыгнувших после меня. У одного была сломана рука, у другого – ключица; они сказали мне, что Хаим не стал прыгать, так как увидел, что я не шевелюсь, и решил, что я погиб и он ничем не сможет мне помочь… Он предпочел не брать на душу грех самоубийства, пусть лучше его кровь будет на руках у немцев…

Макс остановился, его душили слезы. Я плачу вместе с ним. Хаим, который всю жизнь мечтал лишь о том, чтобы лечить людей…

– Укрылись у моего друга, владельца кофейни; мы там раньше катались на лыжах…

Я вспомнила, Изя когда-то рассказывал мне об этом человеке.

– Он позволил мне переночевать у себя, но дольше я не мог там оставаться, его жена была очень напугана, поэтому он положил меня на дно повозки, себе под ноги, прикрыв одеялом, и привез в город; но я не знал, куда идти. Не знал, куда идти…

Он не знал, куда пойти, и поэтому пошел домой. В свою старую квартиру. Макс дрожит, он как будто вылез из ванны с ледяной водой. Но при этом страшно вспотел. Я кладу ладонь на его мокрый лоб, стараясь не задеть рану. Он ужасно горячий.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, – не надо больше разговаривать. Тебе надо поспать…

Ему нужен доктор. Лекарства. Еда, больше, чем я могу обеспечить, и надежное место, чтобы спрятаться. Но все, что у него есть, – это две таблетки аспирина, из тех, что дал мне доктор Беккер, остатки крупы и я.

Я даю ему воды и аспирин и, когда он наконец успокаивается и засыпает, сажусь на стул возле кровати. И я оплакиваю их всех. Изю. Пана Диаманта и мою дорогую babcia. Хаима. И особенно горько я плачу о Максе, которому придется теперь жить без них. Если он сможет.

Он должен жить.

Сквозь ковер на окне в комнату начинают пробиваться первые солнечные лучи. Я задуваю лампу. Хелена вздыхает и ворочается во сне.

Мне надо составить план действий.

Первым делом осматриваю улицу. Там нет патрульных, никто не выглядывает из окон, как в тот вечер, когда убили пана Шварцера. Потом поднимаюсь на чердак и срезаю кусок бельевой веревки. Вернувшись в квартиру, привязываю ее к батарее в пустой спальне пана и пани Диамант. Веревка достаточно длинная, спущенная из окна, она достанет почти до самой земли. Если гестапо снова заявится сюда, Хелена сможет выбраться по ней на улицу, если, конечно, ей хватит храбрости. Думаю, она не струсит.

Когда я возвращаюсь в нашу спальню, Хелена уже не спит, она устроилась на моем месте на стуле и наблюдает за спящим Максом. Поворачивается ко мне, прикрывая рот рукой, ее глаза расширены. Я вдруг понимаю, что она хихикает.

– На нем ночная рубашка! – прыскает она в ладошку.

– Ты, наверное, приняла меня за свою сестру, – шепчет Макс, с трудом разлепляя опухшие веки. – Я – твой сюрприз!

Хелена хохочет, и мне становится ясно, что в этом мире, где в тенях на границе света всегда прячется смерть, я еще могу улыбаться.