На следующий день, едва рассвело, Ардашев, оставив недопитый чай, уже направлялся в полицейское управление с саквояжем в руках. Дождь прекратился ещё ночью, оставив после себя чистый, промытый воздух и посвежевшую зелень на бульваре.

Ставропольский полицмейстер коллежский советник Иван Лаврович Пеунов сразу принял столичного гостя. Беседа их протекала за плотно притворённой двустворчатой дверью кабинета.

Первым делом Ардашев предъявил бумагу с широчайшими полномочиями. Затем поведал всю историю, не упуская ни единой детали, показал копию акта об «уничтожении» вещественного доказательства, привёл показания отставного пристава Поднебеса и выложил из саквояжа на стол сам кинжал. Пеунов слушал внимательно — его полное, обычно добродушное лицо становилось всё серьёзнее. Когда Клим закончил, полицмейстер тяжело вздохнул и позвонил в небольшой бронзовый колокольчик. В кабинете тотчас появился его помощник.

— Дмитрий Николаевич, — обратился к нему Пеунов, — прошу вас подготовить людей. Будем производить арест весьма важной особы.

Коллежский асессор Виноградов, невысокий мужчина с аккуратной бородкой, лишь подобострастно кивнул и удалился.

Полицмейстер лично проводил Ардашева до самых дверей, крепко пожимая ему на прощание руку.

— Не волнуйтесь, Клим Пантелеевич, — уже тише сказал он. — Устроим всё в лучшем виде. Через четверть часа мои люди будут на месте. А потом уж известим и судебного следователя.

Ардашев поймал первую же пролётку и велел везти его на Госпитальную улицу, к дому под номером девять. Роскошный каменный особняк, утопавший в зелени разросшегося сада, выглядел респектабельно. Клим вышел из экипажа, расплатился с извозчиком и, поднявшись на крыльцо, решительно повернул ручку механического звонка. Внутри дома раздалась короткая резкая трель.

Дверь отворила молодая горничная в белом фартуке и наколке. Увидев на пороге незнакомого господина, она с любопытством спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Мне надобно видеть господина Миловидова, — проговорил Ардашев.

Из глубины дома раздался властный голос:

— Мария, кто там?

— Это к вам, ваше превосходительство, — ответила девушка.

В прихожей появился хозяин — высокий, всё ещё крепкий старик с военной выправкой и седыми, подстриженными по-солдатски усами. На отставном генерале красовался домашний халат из стёганого шёлка с атласными красными отворотами. Он с удивлением воззрился на незваного гостя.

— Чем могу служить?

Ардашев, не говоря ни слова, вынул из саквояжа «Сцены парижской жизни» Бальзака и сказал:

— Ваше превосходительство, в Париже, в мастерской переплётчика, вы забыли эту книгу, хотя и заплатили мастеру за работу пять франков. Я подумал, что вам будет приятно получить её.

— Боюсь, вы ошиблись, молодой человек. Книга не моя. Она на французском. Да и в Париже я никогда не был.

Клим молча извлёк из кармана полулист и передал генералу. Миловидов надел пенсне и медленно прочёл вслух, запинаясь:

— «Настоящим подтверждается, что его превосходительство отставной генерал Миловидов Нестор Петрович получил заграничный паспорт для выезда во Францию с целью ознакомления с историческими местами г. Парижа июня месяца 8-го дня 1894 года. Полицмейстер г. Ставрополя коллежский советник Пеунов И. В.».

Старик опустил бумагу, и вдруг у него задрожала нижняя губа.

— Был, да… был, я неверно выразился, — пробормотал он, — но никакую книгу там не покупал и не отдавал в переплёт.

Тогда Ардашев достал из саквояжа кавказский кинжал и положил его на столик в прихожей. Холодный блеск стали заставил генерала отшатнуться.

— Двадцать два года назад этим самым кинжалом был убит ваш сын Захар, — начал Клим спокойно, но каждое его слово звучало как удар молота. — Преступника, Фёдора Фролова, осудили и отправили на каторгу. Вы же, снедаемый жаждой мести, все эти годы искали способ покарать его. И вот этим летом вы получили сведения о его местонахождении. Вы отправились в Париж, выследили Фролова, который работал в переплётной мастерской на рю Серпант под именем Франсуа Дюбуа, и нанесли ему удар тем самым клинком, что отнял жизнь у вашего сына.

Ардашев сделал шаг вперёд.

— Я предлагаю вам, Нестор Петрович, признать свою вину в нанесении ножевого ранения, повлёкшего смерть Фёдора Фролова, имевшего при себе документы на имя Франсуа Дюбуа.

Миловидов выпрямился, и его глаза сверкнули гневом.

— Что? Да как вы смеете! Я не намерен выслушивать эти оскорбления! Я не имею никакого отношения к убийству какого-то француза! А уж адреса переплётной мастерской, где, по вашим словам, тот работал, у меня и быть не могло. Подумайте сами, как я, находясь в Ставрополе, мог узнать адрес переплётной мастерской в Париже, где работает какой-то незнакомый мне француз?

— От начальника губернского жандармского отделения ротмистра Берга, — отчеканил Ардашев. — Именно ему доставляли для перлюстрации письма Фролова, адресованные его приёмным родителям. Думаю, что и ротмистру Бергу придётся ответить за должностное преступление, как и судье Топоркову, передавшему вам орудие убийства теперь уже двух человек ещё в далёком семьдесят втором году. Кроме того, вас опознает хозяин переплётной мастерской. Вас доставят в Париж в кандалах и тюремном халате… Но думаю, всё случится проще: судья Топорков даст на вас показания, да и жандармский ротмистр не будет молчать, пытаясь добиться себе снисхождения. Однако я сомневаюсь, что военный суд его пожалеет. Собственно, каторга вам обеспечена, но чистосердечное признание и деятельное раскаяние могут повлиять на присяжных, и не исключено, что вы получите снисхождение.

— Покиньте мой дом, молодой человек, а не то я вызову полицию! — закричал Миловидов, теряя самообладание.

— Полиция уже давно здесь, — спокойно произнёс Клим и, распахнув входную дверь, впустил в прихожую помощника полицмейстера Виноградова.

Тот вошёл, снял фуражку и, смущённо поздоровавшись с хозяином дома, остановился в нерешительности. Миловидов, увидев полицейского, вдруг рассмеялся — горько и зло.

— Вы представляете? Какой-то хлыщ набрался наглости и теперь обвиняет в преступлениях уважаемых в городе людей! — Он повернулся к Ардашеву. — Я бы посоветовал вам заняться господином Торнау. Упомянутый вами убийца моего Захара — Фёдор Фролов — его незаконнорождённый сын. А мать — белошвейка и блудница Верка Фролова — спуталась с тогдашним коронным заседателем ставропольской палаты уголовного суда Карлом Львовичем Торнау. Супруга его об этом узнала, и девку с позором выгнали, лишив работы. Её отовсюду гнали. Бесстыдница сдала младенца в «Убежище для сирот» и покинула город. А чтобы досадить Торнау, эта потаскуха дала щенку отчество Карлович — Фёдор Карлович Фролов. Не правда ли, смешно звучит? Но временами она его навещала. В один из таких приездов Верка познакомилась с тогда ещё младшим архитектором Безымянским, и он повёл её под венец. Сразу после этого она забрала бастрюка, и он воспитывался в доме архитектора. А потом, в 1872 году, этот сукин сын подрос и убил Захара. Вот тогда-то ставропольский губернатор Торнау и организовал побег своему ублюдку с сибирской каторги, послав туда своего секретаря Ольшевского с солидной суммой денег. Прошло двадцать с лишним лет, и теперь бывший секретарь — действительный статский советник Ольшевский — сменил своего покровителя на посту товарища министра внутренних дел. Служебная квартира у него прямо в здании департамента полиции на Гороховой, а когда-то ведь этот субъект был на побегушках у губернатора Торнау, который теперь в отставке. Вот где вам надобно копать, молодой человек!

Он замолчал, переводя дух, и обратился к полицейскому:

— Дмитрий Николаевич, я так понимаю, мне следует собирать вещи?

Помощник полицмейстера, опустив глаза, подобострастно кивнул. Миловидов развернулся и твёрдой походкой прошёл в кабинет.

Прошла минута, другая. Незваные гости, не решаясь сесть, перетаптывались с ноги на ногу, то и дело поглядывая на английские напольные часы.

Внезапно из-за закрытой двери раздался глухой короткий хлопок. Ардашев, не раздумывая, вбежал в комнату. Коллежский асессор влетел за ним.

В кабинете, отделанном тёмным дубом, пахло пороховой гарью. В тяжёлом деревянном кресле, откинув голову на спинку, сидел отставной генерал. Глаза его были открыты и устремлены в потолок. В правой руке, бессильно упавшей на подлокотник, дымился небольшой карманный револьвер системы велодог[75]. На белоснежной накрахмаленной сорочке, в районе сердца, стремительно расплывалось тёмно-красное пятно. На столе лежал лист бумаги — короткая записка, набросанная ещё не высохшими чернилами: «Прости, доченька. У меня не было выхода. Папа».

Виноградов перекрестился и прошептал, заикаясь:

— Господи… Клим Пантелеевич… Что же это…

Ардашев приблизился к столу. На нём в идеальном порядке лежали бумаги, стояли массивный письменный прибор и фотография молодого офицера. Смерть в этом кабинете казалась такой же аккуратной и логичной, как и вся жизнь его хозяина.

— Он сам вынес себе приговор, Дмитрий Николаевич, — заключил Клим. — Так завершилась месть, длившаяся двадцать два года.

Раздался стук в окно. Ардашев поднял глаза. Поднявшийся ветер раскачивал отяжелевшие от ночного дождя ветви старой яблони, и они настойчиво бились о стекло, словно увидев беду, рыдали, качаясь от горя.