25 июля 1894 года, г. Санкт-Петербург

Ардашев потянул ручку звонка, и внутренний колокольчик зазвенел. За тяжёлой дверью особняка из тёмного гранита, высившегося на Английской набережной под номером тридцать, послышались торопливые шаги, и она отворилась. На пороге стояла молодая горничная с заплаканными глазами.

— Могу ли я видеть господина Торнау? — осведомился Клим. — Я по поручению министра иностранных дел.

Девушка опустила взор и тихо вымолвила:

— Его превосходительство скончались третьего дня. Завтра отпевание в Исаакиевском соборе.

— Очень жаль, — искренне проговорил Ардашев, снимая котелок. — Примите мои соболезнования. А его сына, Константина Карловича, я могу видеть?

— Как вас представить?

Ардашев протянул ей визитную карточку.

— Одну минуту, — вымолвила служанка и ушла.

Двустворчатая дверь в глубине коридора вскоре отворилась, и на пороге показался тот самый «Полянский», которого Клим встретил в Париже. Только теперь на нём красовался не щегольской костюм, а строгий, застёгнутый на все пуговицы мундир ротмистра лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка. Его лицо, осунувшееся от скорби, не выражало удивления, скорее — усталую досаду.

— Ах, это вы, — голос его звучал глухо, без прежнего грассирования. — Не ожидал увидеть здесь героя, спасшего французского премьер-министра. Прошу, сударь.

— Сейчас это не столь важно, — ответил Клим, проходя в переднюю.

— Не стоит скромничать. Вы и впрямь молодец. Я ведь намеренно задержался в Париже ради той самой автомобильной гонки и стоял неподалёку, когда вы так ловко сбили с ног злодея.

— Позвольте прежде всего принести вам мои соболезнования, Константин Карлович.

— Но вы ведь не за этим сюда пришли? — перебил он Ардашева, и в голосе его прозвучали нотки раздражения. — И потом… Вы представлялись репортёром, а в карточке указано: «чиновник по особым поручениям МИД России».

Ардашев протянул ротмистру бумагу с подписью министра.

— Здесь более полно отражены мои полномочия. Но я не считаю возможным в это скорбное время занимать вас вопросами. Скажите, когда и где я могу вас увидеть, чтобы выяснить некоторые детали, связанные с Франсуа Дюбуа, то есть Фёдором Карловичем Фроловым, вашим единокровным братом?

Ротмистр тяжело вздохнул и, вернув документ, сказал:

— Давайте покурим на улице. Там я и отвечу на все вопросы. Не возражаете?

— Хорошо.

Они вышли во внутренний двор-колодец. Здесь, в отличие от парадного фасада, смотрящего на Неву, всё выглядело куда прозаичнее. Стены, облицованные жёлтым кирпичом, хранили вечную сырость. В углу ютился чахлый, едва живой клён, а под водосточной трубой зеленел влажный мох. На карнизе второго этажа сидели два голубя и с любопытством разглядывали людей. Лишь бойкая стайка воробьёв, что-то оживлённо делившая в луже у ворот, вносила в эту картину хоть какое-то оживление.

— Я вас слушаю, — закурив папиросу, проронил Торнау.

— МИД России послал меня в Париж, чтобы выяснить природу происхождения тех самых ста тысяч франков, завещанных Фёдором Фроловым сиротскому дому в Ставрополе. Эта ценная бумага сейчас находится на хранении в консульстве. Именно моё расследование должно лечь в основу решения министра иностранных дел: либо обменять франки на рубли и отправить в Ставрополь, либо во французскую казну. Всё зависит от того, кто передал эту ценную бумагу вашему брату.

Ротмистр выпустил сизую дымную струю и, глядя на серое петербургское небо, сказал:

— Я её и привёз Фёдору. А приобрёл банковскую тратту наш отец. Но вы, как я понимаю, уже всё выяснили.

Ардашев молча кивнул.

— Отец был очень предусмотрительным человеком. Он понимал, что обычный вексель сохраняет имя первого владельца. А он не хотел, чтобы его имя хоть как-то связывали с беглым каторжником и анархистом, пусть даже и его сыном. Это был бы скандал. Поэтому он пошёл в петербургское отделение банка «Лионский кредит», внёс в рублях сумму, эквивалентную ста тысячам франков, и комиссию, а взамен купил у банка его собственное обязательство — банковскую тратту на предъявителя. По сути, это был приказ петербургского отделения своему главному банку выплатить деньги любому, кто предъявит тратту. Имя отца осталось лишь во внутренних архивных книгах банка здесь, в Петербурге, а на самой тратте его не было. Полная анонимность.

— Очень дальновидный ход, — признал Ардашев.

— Именно, — подтвердил ротмистр. — Когда отец почувствовал скорый уход, он послал меня в Париж. Я должен был передать тратту Фёдору. Этих денег ему бы хватило надолго, а при умном распоряжении — на всю жизнь. Отец просил меня уговорить брата порвать с анархистами, потому что рано или поздно это привело бы его в тюрьму. Его фальшивые документы, служившие ему столько лет, не выдержали бы первой серьёзной проверки. Ведь он сбежал с каторги вместе с тем самым Александром Мосиным, обезвреженным вами во время открытия автогонки. Я встретился с Фёдором за день до нападения на него, придя к нему на работу. Мы посидели в бистро, где я передал тратту и просьбу отца бросить этих преступников. Но он молчал. Не говорил ни да, ни нет. Я ушёл. А на следующий день на него напали. Фёдор, опасаясь оставлять ценную бумагу в съёмной комнате, носил её с собой. Нападавший, естественно, этого не знал, потому она при нём и осталась. Позже я навестил брата в больнице и просил его вернуть тратту, ведь доктор сказал мне, что его дни сочтены. Но он лишь покачал головой и ответил, что это подарок отца и он волен распоряжаться им как сочтёт нужным. Я успел приехать к ещё живому отцу и рассказать обо всём. И это была моя ошибка. Папа́ сильно расстроился и слёг, а через несколько дней его хватил удар. Согласитесь, я не мог не ответить на его вопросы. Так что деньги эти совершенно чистые и не имеют никакого преступного происхождения.

— Благодарю вас за откровенность.

— Не стоит. А случаем, не знаете, убийца брата пойман?

— Я нашёл его, — кивнул Ардашев.

— Вы? В самом деле? И кто же он? Анархист?

— Нет, преступление совершил отец того самого отставного поручика Захара Миловидова, которого в 1872 году Фёдор и убил, защищая честь и память своей невесты…

— Да, я знаю эту трагическую историю, — перебил ротмистр. — И что же дальше вы узнали?

— Нестор Миловидов, узнав местонахождение Фёдора, подкараулил его и нанёс удар тем же кинжалом, которым двадцать два года назад был убит его сын. Месть он вынашивал долго. А орудие убийства выкупил сразу после суда у тогдашнего судебного пристава, а ныне — судьи Топоркова.

— А как же он узнал его парижский адрес?

— Письма Фёдора перлюстрировались в жандармском отделении Ставрополя. И его начальник — ротмистр Берг — проговорился об этом своему приятелю, отставному генералу Миловидову. По просьбе последнего он не сообщил в Петербург о местонахождении вашего брата властям Франции, с тем чтобы Миловидов мог собственноручно с ним расправиться. И судья Топорков, и жандармский ротмистр уже задержаны и скоро предстанут перед судом.

— Миловидова взяли?

— Он застрелился.

— Трагедия за трагедией… Что за год такой? — вздохнул ротмистр.

— Да, смертей много.

— Значит, — с надеждой спросил Торнау, — воля брата будет исполнена и деньги попадут к детям?

— Я сделаю всё возможное, — пообещал Ардашев и добавил: — Спасибо. Я ещё раз приношу вам искренние соболезнования.

Ротмистр кивнул из вежливости и заметил:

— А я ведь неспроста спросил у вас тогда в «Мулен Руж», откуда вы родом. Мы с вами в Ставрополе в одной мужской гимназии учились, только я был на три года старше. Но я вас сразу узнал.

— Надо же, — покачал головой Ардашев, — и у меня мелькнула эта мысль. Вы мне напомнили одного гимназиста, который постоянно курил с дружками под старым клёном во дворе.

— Да-да, было такое дело! — впервые за весь разговор улыбнулся ротмистр.

— Поэтому вы и съехали из отеля, опасаясь, что я вас узнаю?

— Верно. Ну и господин Бельбасов очень уж навязчивый тип. Мне не хотелось больше с ним встречаться.

— Благодарю за откровенность.

— Не стоит. Так вы, получается, прямо из Ставрополя сюда приехали?

— Да, вчера вечерним поездом, через Москву.

— Как отца в столицу перевели, так я больше в Ставрополе и не был. Как там город? Сильно изменился? Вокзал-то наконец построили?

— К сожалению, нет. Всё по-старому, но город, как и прежде, утопает в садах…

— И провинциальные барышни всё такие же недотроги?

— Не без этого…

Ротмистр протянул Ардашеву руку.

— Рад был знакомству.

— Взаимно! — ответил на рукопожатие Клим. — Честь имею!

— Честь имею.

Ардашев уже прошёл несколько шагов и вдруг, обернувшись, окликнул недавнего собеседника:

— Ротмистр!

Тот повернулся:

— Да?

— А вы, случаем, на кладбище могилу брата не навещали? Свечку не ставили?

— Нет, не досуг было, — бросил он на прощание и пошёл в дом.

«Ну вот, — заключил мысленно Клим, — выходит, это был Александр Мосин, бежавший с этапа вместе с Фроловым, — единомышленник и верный товарищ».