С утра небеса над Ставрополем разверзлись. Июльский ливень обрушился на город с такой яростью, словно решил смыть его с лица земли. Потоки воды, срываясь с черепичных и железных крыш, превращались в мутные бурлящие реки, которые неслись по булыжным мостовым, увлекая за собой сухие ветки, сбитую ветром зелёную листву и дорожный мусор. Казалось, стихия вознамерилась очистить улицы не только от грязи, но и от человеческих грехов, накопившихся за долгие годы. Но это, увы, только казалось… Грехи, как и старые шрамы, водой не смываются.

Ольга Ивановна, стоя у окна, с тревогой смотрела на стекло, по которому, извиваясь бесконечными змейками, текла вода. Она покачала головой и посетовала:

— Клим, куда же ты в такую непогоду собрался? Света белого не видно, да и извозчика сейчас днём с огнём не сыщешь. Попрятались все, как воробьи.

— Мать дело говорит, — поддержал её Пантелей Архипович, откладывая газету и снимая очки. — Повремени, сынок. Не ровён час, простудишься перед дальней дорогой. Дела не волки, в лес не убегут.

— Не могу, — твёрдо ответил Клим, застёгивая сюртук. — У меня на сегодня намечены два визита, отлагательств не терпящие.

Отец тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно — упрямством сын пошёл в него, и, достав из прихожей большой чёрный зонт с костяной ручкой, протянул его Климу.

— Ну, коли так, ступай. Удачи тебе. И смотри под ноги, там сейчас реки разливанные.

Ардашев ступил за порог. Дождь барабанил по туго натянутому шёлку зонта, создавая вокруг него шумный водяной купол. Он поднялся по Барятинской и свернул на Воронцовскую улицу. Идти приходилось осторожно, выбирая места повыше, чтобы не промочить ноги.

Миновав квартал, он поравнялся с добротным двухэтажным особняком из пиленого камня. Это был дом купца Николая Христофоровича Папасова. Клим невольно поднял голову и взглянул на фронтон, где кирпичом выложили дату постройки — 1880. В памяти всплыла история трёхлетней давности, когда он распутывал дело о таинственной пропаже эскиза самого Леонардо да Винчи из картинной галереи этого почтенного негоцианта. «И кто тогда мог подумать, — усмехнулся про себя Ардашев, перепрыгивая через очередную лужу, — где этот рисунок в итоге окажется? Пути Господни и впрямь неисповедимы»[73].

Его путь лежал дальше, на Александровскую улицу, где проживала семья городского архитектора Безымянского. Дождь не утихал, превращая прогулку в испытание, но выбирать не приходилось, и Клим упорно шагал вперёд.

Нужный дом он нашёл быстро: он выглядел, словно игрушечный теремок, случайно попавший на тихую городскую улицу. Одноэтажный, но с угловой башенкой под чешуйчатой кровлей, он был настоящей визитной карточкой своего хозяина-архитектора. Вместо простых наличников окна обрамляла затейливая резьба, а центральное из них венчал фигурный кокошник. Даже крыльцо с точёными столбиками казалось не утилитарной пристройкой, а произведением искусства. Этот архитектурный изыск не кричал о богатстве, но говорил о безупречном вкусе и задавал тон всей улице.

Ардашев повернул бронзовую ручку механического звонка. За широкой резной дверью раздалась короткая дребезжащая трель, словно велосипедист просил пешехода уступить дорогу.

Спустя минуту створка отворилась, и на пороге появилась пожилая дама. Строгое тёмное платье с кружевным воротничком, тщательно уложенные седые волосы — весь её облик говорил об аккуратности, но испещрённое мелкими морщинками лицо казалось печальным.

— Что вам угодно, сударь? — тихо спросила она, разглядывая мокрого гостя.

— Простите за беспокойство. — Клим приподнял котелок. — Я к Николаю Матвеевичу по важному делу. Моя фамилия Ардашев. О встрече с ним я заранее не договаривался. Хотелось бы надеяться, что, несмотря на это, он соблаговолит меня принять.

Женщина кивнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

— Проходите, пожалуйста. Раздевайтесь. Вот вешалка и стойка для зонтов. Муж в кабинете.

В прихожей отчего-то пахло воском, как в храме. Следуя за хозяйкой через небольшой, уютно обставленный зал, Клим вдруг замедлил шаг. Его взгляд зацепился за круглый столик у окна, накрытый вязаной скатертью. На нём стояла фотография в деревянной рамке — портрет молодого человека в форме телеграфиста. А рядом с карточкой, несмотря на дневное время, горела, роняя восковые слёзы, толстая церковная свеча.

Ардашев остановился как вкопанный. Пламя свечи дрожало, отбрасывая блики на лицо молодого человека, делая его почти живым.

— Простите, сударыня, — проговорил он, понизив голос. — Я, вероятно, явился не вовремя? У вас, кажется, горе?

Старушка обернулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Нет, что вы… Проходите к мужу, он ждёт.

— Видите ли, — мягко возразил Клим, не двигаясь с места, — я, собственно, хотел бы поговорить и с вами тоже.

Он полез во внутренний карман сюртука, достал фотографию Натальи Семицветовой, которую взял в комнате на рю Муфтар, и бережно протянул её женщине.

— Взгляните.

Хозяйка дома взяла снимок дрожащими руками. Едва взглянув на изображение, она судорожно вздохнула и прижала руку к губам.

На звук голосов из кабинета вышел высокий старик с благородным лицом и седой бородкой клинышком. Николай Матвеевич Безымянский, несмотря на восьмой десяток, держался прямо, но в его походке чувствовалась усталость человека, прожившего долгую и непростую жизнь.

— Кто здесь, Верочка? — спросил он, щурясь.

— Меня зовут Клим Ардашев, — ответил за хозяйку Клим. — Я привёз вам весть из Парижа. Там в вещах покойного, кроме фотографии барышни, был найден ещё и кружевной платок с вышитыми буквами «Н» и «С». К сожалению, он остался в полиции.

Женщина, не отрывая взгляда от снимка, прошептала:

— Наталья Семицветова…

Супруги переглянулись. В этом взгляде читалось всё: и боль, и страх, и смирение перед неизбежным. Они поняли, что гость знает их тайну.

— Пройдёмте в кабинет, — глухо предложил архитектор.

Когда они уселись в кресла, Ардашев первым задал вопрос:

— Скажите, вы получали письма от сына из Франции?

— Да, — тихо ответила Вера Игнатьевна.

— А вы отправляли ему послания на открытках с пейзажами?

— Нет, никогда, — покачала она головой. — Мы отправляли обычные письма в конвертах, да и то очень редко. А почему вы нас об этом спрашиваете?

— После его смерти меня допустили в комнату, где он жил, и дали возможность осмотреть его бумаги.

— Насколько я понимаю, вы тот самый Клим Ардашев, который спас премьер-министра Франции? — осведомился старик. — Читал о вас в «Новом времени».

— Совершенно верно, — подтвердил Клим.

— И вы точно не жандарм и не полицейский, а простой журналист? — продолжал допрос архитектор.

— Я чиновник по особым поручениям, служу в Министерстве иностранных дел. Мне поручено заниматься духовным завещанием вашего сына. В связи с чем мне выдана бумага, удостоверяющая мои полномочия.

Ардашев вынул из кармана документ и протянул его хозяину дома. Тот надел очки и принялся читать. Передав его обратно, сказал:

— Что ж, теперь всё ясно. Мы слушаем вас.

— Позвольте вопрос, который может показаться бестактным. Почему ваш приёмный сын Фёдор воспитывался в сиротском доме до семи лет?

Мать опустила глаза и промолчала, теребя платочек. Николай Матвеевич нахмурился, но тоже не проронил ни слова.

— Хорошо, — продолжил Ардашев. — Тогда, быть может, вы объясните мне другой момент: перед смертью ваш сын, называвший себя Франсуа Дюбуа, завещал сто тысяч франков — это тридцать семь с половиной тысяч рублей на наши деньги — ставропольскому «Убежищу для сирот».

— Сколько?! — ахнула Вера Игнатьевна, всплеснув руками. — Откуда у Феди такие деньги? Он же писал, что живёт скромно, книжные переплёты ставит…

— Это была банковская тратта, выписанная в Петербурге, своего рода передаточный вексель на предъявителя, — пояснил Клим. — Только вот от кого он её получил — неизвестно. Не вы ли её ему прислали?

— Нет! — твёрдо ответил архитектор. — Мы люди не бедные, но таких капиталов на данный момент у нас нет.

Родители снова посмотрели друг на друга, и в их молчании Ардашев почувствовал недосказанность.

— Указывал ли Фёдор в письмах свой точный парижский адрес? — спросил он.

— Никогда, — ответила мать. — Мы долго не получали от него весточек. Думали, сгинул. И только в этом году пришло несколько писем. Некоторые из них, кстати, были явно вскрыты, печать сломана… Он писал, что работает в переплётной мастерской неподалёку от площади Сен-Мишель. Ничего серьёзного не сообщал, берег нас. Даже подписывался просто: «Ваш сын».

Клим поднялся, собираясь уходить. У двери он обернулся и задал последний вопрос:

— Кто вам сообщил о его смерти? Российские газеты об этом не писали.

Николай Матвеевич промолчал, глядя в пол.

— Гадалка поведала, — пряча глаза, ответила Вера Игнатьевна. — Я ходила к одной… Она карты раскинула и сказала: «Нет его больше. Кровь, казённый дом и дальняя дорога в никуда». Вот я и зажгла свечу…

Ардашев поблагодарил стариков и взялся за ручку двери.

— Постойте! — окликнул его архитектор. В его голосе звучала горечь. — Фёдор умер. Его больше нет. Что же вы пытаетесь теперь разузнать? Зачем ворошить прошлое?

— Мне поручено выяснить природу появления векселя, — серьёзно ответил Клим. — Если эти деньги получены преступным путём или украдены, то наш консул в Париже будет обязан вернуть их законному владельцу или французскому правительству. А если они чисты, то пойдут ставропольским сиротам, как и хотел ваш сын.

Старик кивнул, соглашаясь с доводом, и тихо произнёс:

— Удачи вам, молодой человек.

Дождь и не думал прекращаться. Небо затянуло свинцовой пеленой, и сумерки сгустились раньше времени. Ардашев раскрыл зонт и перешёл на другую сторону улицы.

Его следующая цель находилась совсем рядом — почти напротив особняка архитектора располагался дом, занимаемый жандармским отделением.

Дежурный унтер-офицер, увидев столичную бумагу с подписью министра, немедленно доложил начальству. Через минуту Клима пригласили в кабинет.

Ротмистр Берг, мужчина лет сорока с холёным лицом и напомаженными усами, встал из-за стола навстречу посетителю.

— Чиновник особых поручений Министерства иностранных дел Ардашев, — представился Клим, не подавая руки, и положил документ на стол.

Берг пробежал глазами бумагу, и его брови поползли вверх.

— Впечатляет, — усмехнулся он, возвращая документ. — Чем могу быть полезен нашему внешнеполитическому ведомству? Внимательно слушаю.

Ардашев сел без приглашения и начал рассказ. Он поведал жандарму историю Фёдора Фролова: убийство в парке, суд, каторга и дерзкий побег. Затем перешёл к парижским событиям, упомянув Дюбуа, вексель на сто тысяч и связь покойного с анархистами.

Ротмистр слушал молча, поигрывая серебряным цанговым карандашом.

— История занимательная, — заметил он, когда Клим замолчал. — Но при чём здесь я?

— А при том, господин ротмистр, — жёстко сказал Ардашев, — что совершенно ясно: вся корреспонденция, идущая из-за границы в Ставрополь, подлежит негласному выборочному контролю. А уж письма, адресованные семье Безымянских, чей сын бежал с каторги и находится в розыске, перлюстрируются в обязательном порядке.

Клим подался вперёд, сверля жандарма взглядом.

— Стало быть, узнать место работы беглого каторжанина можно было только из двух источников: либо от самих Безымянских, что практически было невозможно, либо от начальника жандармского отделения, через чьи руки проходили копии всех писем. То есть от вас.

Берг перестал играть карандашом, его лицо окаменело.

— Выходит, — продолжал чиновник по особым поручениям, — вы прекрасно знали, что государственный преступник Фролов осел в Париже и трудится переплётчиком на рю Серпант. Но вы не сообщили об этом в департамент полиции. А ведь если бы вы исполнили свой долг, служащие заграничной агентуры при посольстве моментально установили бы его личность, выследили и потребовали у французских властей его выдачи. Но этого не произошло.

— Вы делаете слишком смелые выводы, сударь, — процедил Берг.

— А знаете, почему вы молчали? — продолжил Клим, не обращая внимания на реплику. — Потому что сведения из перлюстрированных писем Фролова не уходили в столицу, а оседали здесь, в Ставрополе. И это могло произойти только при вашем попустительстве. Вы передавали эти сведения третьему лицу, которое собиралось расправиться с Фёдором Фроловым. — Ардашев сделал паузу и заключил: — Стало быть, вы, господин ротмистр, как начальник жандармского отделения являетесь пособником в подготовке убийства.

Берг вдруг рассмеялся — громко, но неестественно.

— Какая чушь! — воскликнул он, откидываясь в кресле. — А вам не приходило в голову, уважаемый Лекок[74], что убийца мог просто подкупить почтальона? И тот за пару рублей давал ему почитать письма перед вручением адресатам? Там он и узнал про переплётную мастерскую, а?

— Маловероятно, — парировал Ардашев. — Даже если почтальон был бы подкуплен, то письма всё равно попадали бы к вам для перлюстрации. Таков порядок. И если бы вы добросовестно исполняли службу, информация ушла бы в Петербург, и Дюбуа был бы арестован полицией, а не зарезан в кустах. Но ареста не случилось. Значит, вы намеренно скрывали беглеца, чтобы дать возможность убийце добраться до него первым.

— Я даже не знаю, как реагировать на эту белиберду, которую вы тут несёте! — Лицо ротмистра пошло красными пятнами. — Пожалуй, я попрошу вас удалиться. Вы меня поняли?

— С большим удовольствием. — Клим поднялся, брезгливо оправив сюртук. — Мне неприятно находиться в одном помещении с офицером, торгующим честью. Не сомневаюсь, что после моего рапорта министру внутренних дел в отношении вас будет назначено служебное расследование. Честь имею.

Он покинул жандармское отделение, оставив его начальника в бессильной ярости.

Вечером, когда за окнами сгустилась тьма, а дождь сменился мелкой моросью, Ардашев сидел в гостиной напротив отца. Между ними шла нешуточная шахматная битва. Пантелей Архипович, попыхивая трубкой, сделал ход конём и хитро посмотрел на сына.

— Что-то ты, Клим, всё пропадаешь где-то. Дома тебя не застать. Уж не тайну ли опять какую распутываешь?

Сын молча отставил взятую фигуру, полез в саквояж, стоявший в углу, и извлёк оттуда кавказский кинжал в ножнах.

— Взгляни, отец.

Отставной полковник взял оружие, внимательно осмотрел клинок и потрогал пальцем лезвие.

— Добрая сталь, — заключил он. — Старой работы. И ножны характерные… Постой-ка.

Он нахмурился, приглядываясь к рукояти, а потом проговорил:

— Таким вот кинжалом много лет назад убили отставного поручика Захара Миловидова в Воронцовской роще. Шумное было дело.

— Так и есть, — кивнул Клим. — Это тот самый кинжал. Только цифру семь, которой мастер пометил детали, кто-то старательно спилил в трёх местах. А убил поручика тогда пасынок архитектора — Фёдор Карлович Фролов.

Пантелей Архипович положил кинжал на стол и тяжело вздохнул.

— Эх, сынок… в опасное дело ты ввязался. Разворотил старое осиное гнездо. Там, где замешана месть и давние грехи, всегда кровью пахнет. Будь осторожен. Если хочешь, я могу тебя сопровождать. Тряхну стариной, рука-то ещё тверда. Да и револьвер я держать ещё не разучился.

— Спасибо, отец. — Клим с теплотой посмотрел на старика. — Но я справлюсь сам. Здесь нужна не сила, а холодный расчёт.

В ту ночь Ардашев долго не мог уснуть. Он лежал, слушая, как капли дождя стучат по карнизу, и обдумывал план действий на завтра. Картина убийства Франсуа Дюбуа прояснилась почти полностью. Оставалось лишь нанести два завершающих штриха.