Проснувшись, Клим первым делом подумал о фотографическом салоне Тусунова. Позавтракав на скорую руку, он надел котелок, хранившийся в шкафу, взял саквояж, в который положил отобранный у Огюста Ковета кинжал, и вышел на улицу. Извозчика нашёл сразу и велел везти по известному адресу.

Фотоателье знаменитого на весь город мастера светописи располагалось в центре, занимая второй этаж добротного каменного здания. Поднявшись по деревянной лестнице, Ардашев очутился в просторной приёмной, где пахло фиксажем, лавандой и свежей краской. Видимо, недавно здесь делали ремонт. Стены украшали многочисленные портреты: бравые офицеры, жеманные дамы в кринолинах, серьёзные купцы с довольными лицами.

Хозяин фотомастерской Исайя Маркович Тусунов, человек преклонных лет с живыми, проницательными глазами за стёклами очков в золотой оправе, встретил раннего посетителя с профессиональной учтивостью.

— Чем могу служить молодому человеку? — осведомился он, потирая сухонькие руки. — Желаете портрет? Одиночный или семейный?

— Не сегодня, Исайя Маркович, — ответил Клим, доставая из кармана сюртука тот самый снимок, найденный в парижской мансарде. — Взгляните на эту карточку. Ваша работа?

Старик взял паспарту, поднёс к глазам, затем, щурясь, подошёл к окну.

— Моя, чья же ещё? — прошамкал он беззубым ртом. — Вон и тиснение моё, и виньетка старого образца. Я такие заказывал в Варшаве лет двадцать назад.

— А вы помните, кто на ней изображён?

Фотограф вздохнул, и по его лицу пробежала тень печали.

— Как же не помнить… Такую красоту и такую беду забыть мудрено. Я ведь эту карточку даже на витрине выставлял как образец искусства. Девушка была необычайно хороша, просто ангел. Но потом пришлось убрать.

— Почему?

— Грех случился, сударь. Страшный грех. Учительница она была, французский преподавала. А потом вдруг ни с того ни с сего наложила на себя руки. Сбросилась с колокольни Казанского собора. Весь город тогда ахнул.

— Когда это произошло?

— Давно. Ещё в семьдесят втором, по осени. Аккурат, когда шёл громкий процесс по смертоубийству в Воронцовской роще.

— Убийству?

— Ну да. Зарезали тогда отставного поручика Захара Миловидова. Сына нашего предводителя дворянства Нестора Петровича. Генерал тогда чуть с ума от горя не сошёл. Единственный наследник был.

— А как звали эту девушку? — настойчиво спросил Ардашев.

Тусунов снял очки и принялся протирать их платочком, силясь вспомнить.

— Имя… Имя простое было — Наталья. А вот фамилия… — Он наморщил лоб. — Вылетела из головы. Помню только, что она с цифрой семь была связана. То ли Семёнова, то ли Семёркина… Нет, не вспомню. Старость — не радость.

— Спасибо, Исайя Маркович, вы мне очень помогли.

Клим поклонился и покинул салон.

Следующим пунктом в его маршруте значился Казанский кафедральный собор. Величественный храм с золотыми куполами, видимый из любой точки города, возвышался на Крепостной горе. Настоятель отец Василий принял дипломата в церковной сторожке. Выслушав историю о самоубийце, священник перекрестился.

— Слыхал я о том случае, хоть и служил тогда в другом приходе. Прежний настоятель отец Алексий, царствие ему небесное, рассказывал. Нашли при ней короткую записку: «Матушка и батюшка, простите грешницу». И всё. Ни имён, ни причин.

— А где её похоронили?

— Самоубийц, как известно, на освящённой земле хоронить не положено. Упокоилась она за оградой. А вот где именно — это вам в Духовную консисторию надлежит обратиться, на Александровскую улицу. Там метрические книги хранятся.

До консистории Ардашев добрался пешком. В сером казённом здании чиновник первого стола — мужчина с редкими рыжими усами, в мундире титулярного советника со следами перхоти — поначалу не хотел тратить время на поиски старых записей. Однако, увидев бумагу с министерскими печатями и подписью самого Гирса, тут же переменил тон и опрометью бросился в архив.

Через четверть часа запылённая метрическая книга Успенского кладбища за 1872 год лежала перед Климом. Палец чиновника скользнул по пожелтевшим страницам и ткнул в строку.

— Вот она! — изрёк он. — Наталья Семицветова. Погребена за оградой Успенского кладбища, с западной стороны, у оврага. Номер 29.

«Семицветова! — мысленно воскликнул Клим. — Семь цветов! Вот она, цифра семь, о которой говорил фотограф… Стало быть, именно её платок хранил Франсуа Дюбуа. И буквы, выходит, были не латинские, а наши русские — Н и С. И в бреду он упоминал что-то похожее на её фамилию».

Ардашев попросил сделать выпись и заверить её печатью консистории. Получив справку, он зашагал в обратном направлении.

Бульвар Николаевского проспекта, главная артерия города, обсаженная каштанами и дубами, был, как всегда, прекрасен, и прогулка по тенистой аллее доставила истинное наслаждение. Пройдя через Тифлисские ворота, он повернул налево — к Успенскому кладбищенскому храму.

Найти заброшенный, заросший бурьяном холмик без креста удалось не сразу, но помогла старая берёза, посаженная давным-давно чьей-то заботливой рукой. Под ней лежал серый, поросший мхом камень с выбитым номером — 29. Ардашев снял котелок и постоял в тишине. Ветер шелестел листьями, словно пытаясь нашептать разгадку старой трагедии.

«Господи, сколько лет прошло, и на землю вновь вернулось горе, постигшее когда-то и покойницу, и её семью». Клим перекрестился, надел котелок и направился обратно, к Тифлисским воротам. «Смертью занималась полиция, это бесспорно, — мысленно рассуждал Клим. — А нет ли связи между смертоубийством сына предводителя дворянства и самоубийством учительницы?.. Пожалуй, это можно выяснить, но для этого надо отыскать тех, кто вёл тогда дознание. Стало быть, следует посетить полицейское управление».

И вновь Ардашев шествовал с саквояжем по Николаевскому проспекту, поднялся по соборной лестнице и миновал Барятинский парк. Здесь, совсем неподалёку от Казанского собора, и находилась городская полицейская власть.

Дежурный околоточный, старый служака с седыми усами, справился о цели визита незнакомца. Клим подробно изложил дело и для пущей важности добавил, что приехал сюда из Петербурга. А бумага с водяными знаками произвела такое ошеломляющее впечатление на слугу закона, что он, невольно вытянувшись по струнке, провещал:

— Приставом второй части тогда был Макар Остапович Поднебес. Жив он, курилка, слава богу. На покое нынче. Домик у него собственный, на Первой Заташлянской улице. Там его и ищите, ваше благородие.

Извозчики на Ташлу ездить не любили — городская окраина. Не дороги, а так, одно название. Но три гривенника сделали возницу покладистым.

Район, расположенный в низине у реки, считался местом тихим и патриархальным, с садами и огородами. Домик отставного пристава долго искать не пришлось. Первый попавшийся прохожий указал на утопающую в зелени фруктовых деревьев хатку. Клим остановился у калитки. Залаяла собака, и, увидев незнакомца, вышла пожилая женщина.

— Вам кого, сударь?

— Макар Остапович Поднебес здесь живёт?

— Да, а что вы хотели?

— Я прибыл к нему из Петербурга по делам службы. Я чиновник по особым поручениям Министерства иностранных дел Клим Пантелеевич Ардашев. Если угодно, могу предъявить бумагу.

— Нет-нет, ничего не нужно, проходите, — вымолвила пожилая женщина, на которую слова «чиновник по особым поручениям» произвели магическое действие.

Сам хозяин сидел на веранде и пил чай из блюдца.

— Вот, Макар, гостя привела, — сказала она мужу, — из самой столицы к тебе пожаловал.

Старик вытер полотенцем рот и поднялся.

— Прошу вас, сударь, присаживайтесь, — по-простому пригласил он. — Супружница моя вам сейчас стакан принесёт и блюдце, варенье вот клубничное, этого года. Угощайтесь.

— Нет-нет, не стоит беспокоиться. Я ненадолго. Благодарю.

— И чем же это я Петербург заинтересовал? — с хитрой улыбкой спросил Поднебес.

— Мне поручено расследовать обстоятельства одного преступления, которое, как выяснилось, связано с убийством сына предводителя дворянства Захара Миловидова. Мне сказали, что именно вы тогда и вели дознание. Я хотел бы выяснить у вас все обстоятельства дела.

— Вы уж не извольте гневаться, сударь, но я старый полицейский пёс и многое повидал на своём веку. Соблаговолите предъявить ваши документы.

Клим достал бумагу, выданную ему Клосен-Смитом, и передал хозяину дома. Тот вынул складной лорнет и, открыв его, приложил к глазам.

— Да-а-а… — протянул он. — За всю свою жизнь я не встречал человека с такими полномочиями. — Он поднял глаза на гостя и спросил: — Тут написано: Клим Пантелеевич Ардашев. Уж не Пантелея ли Архиповича вы сын?

— Да.

— О! — воскликнул он. — Как вы возмужали! А я ведь вас гимназистом ещё помню.

Клим улыбнулся в ответ и слегка качнул головой.

Поднебес чиркнул спичкой и, закурив папиросу, произнёс:

— Такое дело не забудешь. Громкое было, на всю губернию гремело. Двадцать пятого ноября семьдесят второго года это стряслось. — Старик затянулся крепким табаком и начал рассказ: — Зарезали тогда в Воронцовской роще, в аккурат у пруда, поручика в отставке Захара Миловидова. Мерзкий был тип, доложу я вам, хоть и дворянского сословия. Пьяница, картёжник и бабник. А убийцей оказался телеграфист с почтамта Фёдор Фролов.

— За что же он его? — спросил Клим.

— За любовь поруганную. Была у Фролова зазноба — Наталья Семицветова, учительница. Ходила она в дом к Миловидовым, давала уроки французского его младшей сестре. И вот однажды, значит, приходит она, а девочки-то и нет — уехал отец с прислугой, дочерью и друзьями на пикник, на озеро Рыбное, а учительницу предупредить забыли. Захар дома один ошивался. Он всю ночь пропьянствовал где-то и только проснулся. Впустил её, да и снасильничал. — Бывший полицейский покачал головой. — Вскоре поняла бедняжка, что приплод будет. А у неё с Фроловым дело к свадьбе шло. Рассказала она всё жениху. Тот, конечно, вскипел. Передал обидчику записку на французском, будто от Натальи, и назначил «свидание» в городском саду. Подкараулил отставного поручика и прикончил. Ударил кавказским кинжалом прямо в шею.

— Кинжал нашли?

— Да. Мы воду из пруда спустили, он там, в иле, и лежал. Горцы тогда ими открыто торговали, на Нижнем базаре у любого черкеса купить можно было. Да и мода пошла — ковры на стены вешать, а на них — оружие да рога винные.

— А что с Фроловым стало?

— Арестовали его. Наталья, чтобы спасти Фёдора, по совету адвоката письмо суду написала, всё как есть изложила — и про срам свой, и про беременность. Да только злые языки её на смех подняли, затравили девку. Не вынесла она позора, кинулась с колокольни. Погубила и себя, и нерождённое дитя. Похоронили её за оградой Успенского кладбища, так что в одной могиле лежат двое. А Фролова судили, на каторгу отправили. — Старик помолчал, глядя на заходящее солнце. — Интересный он был малый, этот Фролов. Воспитывался в семье городского архитектора Безымянского, но фамилия у него осталась матушкина. Окончив курсы телеграфистов, служил на почте. Замышляя убийство Захара Миловидова, главный промах допустил не в языке, а в том, что для записки использовал чистый край телеграфного бланка, который он обрезал. У почтового уведомления цвет жёлтый, не такой, как у обычной бумаги. По нему я и смекнул, где убийцу искать. А потом ещё и мальчишка нашёлся, через которого он отставному поручику «любовную» весточку послал. При обыске у Фёдора в летней кухне мы тогда запрещённую книжку отыскали. Название как сейчас помню: «Катехизис революционера». Понятное дело, тут и жандармы к делу подключились. В общем, навешали ему каторжных годков по самую старость. А через какое-то время депеша прилетела из столицы: сбежал Фёдор Фролов по дороге на Нерчинские рудники вместе с дружком-анархистом. И ведь как ушли! Это вам не через дырку в заборе вылезти! Ночью их увезли с этапа на санях. Потом беглецы пересекли пол-Сибири, добрались до самого океана и сели на американское китобойное судно. А вы же понимаете, два бродяги в рванье… Кто их на пароход пустит? Значит, им кто-то с самого начала помогал: переодел в приличное платье, сунул в руки паспорта на имена каких-нибудь купцов или приказчиков. И капитану тому дали на лапу столько, что тот на оба глаза слепым сделался и в трюме их до самой Америки провёз. Там их следы и затерялись. С тех пор ни слуху ни духу. Нам прислали циркуляр: мол, беглый каторжник Фролов может объявиться в Ставрополе, в семье отчима, архитектора Безымянского. Глупость, да и только. Он что, сумасшедший — на каторгу возвращаться?

— А с какого возраста он у архитектора воспитывался?

— С семи лет.

— Где он жил до этого?

— А пёс его знает, — пожал плечами отставной пристав. — Тёмная там история была, связанная с каким-то молодым судебным чиновником. Я уже подробностей и не упомню.

Клим достал из саквояжа кинжал и сказал:

— Взгляните, Макар Остапович. Не узнаёте ли эту вещицу?

Поднебес вновь вытащил лорнет, взял оружие и долго его вертел, осматривая рукоять и ножны. Вдруг руки его задрожали.

— Господи помилуй… — прошептал он. — Тот самый кинжал!

— Вы уверены?

— Как перед иконой говорю! Видите, кончик ножен обломан? Это я их тогда о камень чистил, когда из грязи достал. И ещё… — Он провёл пальцем по металлу. — Тут цифра семь была выбита. Мастера так метят детали — клинок, ножны, гарду, чтобы не перепутать при сборке. А здесь, глядите, спилено всё! Напильником прошлись, свежим.

— Но позвольте, — удивился Клим. — Это же вещественное доказательство, орудие убийства. Оно должно быть уничтожено по приговору суда. Разве нет?

— Должно, — признал старик. — Акт об этом составляли. Подписывал его судебный пристав и я — как представитель полиции. Пристав этот… Топорков его фамилия… он меня тогда попросил подмахнуть бумагу заранее. Мол, кузнец занят, позже перерубит, а отчётность горит. Я и подписал, дурья башка. Поверил ему. Выходит, обманул он меня?

— Выходит, так, — мрачно заключил Ардашев, забирая оружие. — А кто такой этот Топорков?

— Николай Михайлович Топорков. Сейчас он в большой силе. Статский советник, исполняет должность судьи окружного суда. Важная птица.

— Больше ничего не скажете? Может, ещё что известно?

— Да нет, — пожал плечами бывший полициант, — не знаю, что и добавить. Много воды с тех пор утекло, а память уже не та…

— Ну что ж, — Клим поднялся, — благодарю. Вы мне очень помогли. До свидания.

— Всех благ! А батюшке своему привет от меня передавайте. Давно его не видел.

— Обязательно.

Клим покинул Заташлянскую улицу. Об извозчике в этой части города нечего было и думать. Он зашагал по кривым переулкам вверх, перешёл по деревянному мостику через быструю Ташлу и выбрался на улицу Казачью.

На перекрёстке с Казанской Ардашев невольно остановился. Нахлынули воспоминания пятилетней давности. Именно здесь, в арке гостиницы «Херсон», он обнаружил труп всемирно известного прорицателя и магнетизёра Осипа Вельдмана. И пока он бегал за городовым, труп бесследно исчез… «Да, — вздохнул Клим, — были времена… И кто тогда знал, как сложится судьба Ферапонта и Софии?»[70]

И опять Николаевский проспект. Клим, улыбнувшись, подумал, что, если нужно найти в Ставрополе человека, чей домашний адрес неизвестен, достаточно в воскресный день сесть на скамейке центральной аллеи проспекта и просто ждать. Тот, кого вы ищете, обязательно в течение дня пройдёт мимо. Горожане по воскресеньям после посещения храмов, надев лучшие наряды, всенепременно прогуливаются по Николаевскому. На втором месте по популярности — Воронцовская роща. Конечно же, в городе есть и первый на Кавказе театр, а в дни ярмарок публику веселят и цирк-шапито, и зверинец, и разного рода аттракционы. Местная интеллигенция любит посещать музеи. Их здесь три: музей при Губернском статистическом комитете, Епархиальное церковно-археологическое древлехранилище и музей наглядных учебных пособий при Дирекции народных училищ. На Воронцовской улице есть и частная картинная галерея купца Папасова[71]. Да и библиотек в Ставрополе предостаточно. Словом, культурной жизнью губернская столица не обделена.

Архив окружного суда находился в том же здании, что и сам дворец Немезиды. Старенький архивариус, похожий на сушёный гриб, долго ворчал, не желая искать дело двадцатилетней давности, но документ с печатью и серебряный рубль сделали его сговорчивее.

Толстая папка, перевязанная бечёвкой, легла на стол. Ардашев быстро листал пожелтевшие страницы, пахнущие тленом. Вот протоколы допросов, заключение врача, приговор… А вот и акт.

«Сего числа, — гласил документ, — вещественное доказательство по делу об убийстве отставного поручика Миловидова, а именно кинжал кавказского образца, был уничтожен путём перерубания клинка на три части в кузнечной мастерской на Казанской улице, дом 15. Акт составлен судебным приставом коллежским асессором Топорковым Н. М. согласно постановлению окружного прокурора статского советника И. М. Ван-дер-Шкруфа».

— Будьте любезны, — обратился Клим к архивариусу, — сделайте мне заверенную копию этого листа. И поставьте гербовую печать.

Ждать пришлось недолго; получив нужный документ, Ардашев, не теряя времени, поднялся на второй этаж присутственного места, где располагались камеры[72] судей.

Статский советник Топорков, тучный мужчина с багровым лицом и мясистым носом, сидел за массивным дубовым столом и просматривал бумаги. Увидев вошедшего без доклада незнакомца, он нахмурился.

— Кто таков? Как смеете врываться?

— Чиновник особых поручений Министерства иностранных дел Клим Ардашев, — представился визитёр.

Он подошёл к столу, положил перед судьёй развёрнутый лист с министерской печатью, а потом достал из саквояжа кинжал и разместил его рядом.

— Я пришёл узнать, Николай Михайлович, каким образом это орудие убийства, которое вы, согласно акту, уничтожили двадцать два года назад, оказалось в Париже и снова пущено в ход?

Топорков посмотрел на кинжал в ножнах, и краска мгновенно сбежала с его лица, сменившись мертвенной бледностью. Он вскочил, опрокинув стул, но тут же зацепился взглядом за подпись на документе.

— Что… Что это значит? — прохрипел он, пытаясь вернуть самообладание. — Какое право вы имеете? Ваша бумага подписана министром иностранных дел, а не юстиции! Я не обязан отвечать на вопросы лица, не уполномоченного законом! Убирайтесь!

— Я уйду, — спокойно ответил Клим, убирая документ и оружие. — Но этот вопрос вам скоро зададут другие люди. Они как раз и будут из упомянутого вами министерства. И вот тогда ссылками на ведомственную принадлежность вы уже не отделаетесь.

Ардашев оставил судью в состоянии, близком к апоплексическому удару. Теперь было ясно, где искать следующий ключ к этой запутанной истории.